Снотворные.

      После разговора на крыше всё вернулось на круги своя: Тенма засиял пуще прежнего, повергая в шок своей продуктивностью и неиссякаемыми силами каждого, с кем был знаком, и продолжил по вечерам утомлять семью репетициями перед зеркалом; Камиширо же завалил труппу идеями для постановок и впервые за долгое время вернулся к экспериментам в школе, чему, впрочем, не обрадовался ни дисциплинарный комитет, ни учителя. И, может, для всех вокруг их взаимоотношения остались прежними — такими же причудливыми и вызывающими так много вопросов, что легче было ограничиться одной лишь мыслью: «Интересно, и что Тенма нашёл в этом чудике?» - и не пытаться копать глубже, но многое переменилось благодаря тому обещанию. Взгляды стали неприлично долгими, прикосновения из разряда случайных и неловких быстро переросли в решительные и приторно-нежные… Хотя, пожалуй, со вторым справлялся только Камиширо, пока Тенма нещадно краснел от одного слова «инициатива». В какой-то момент он выработал беспроигрышную стратегию: просто-напросто призывно касаться чужого мизинца своим и ждать, пока Камиширо самостоятельно возьмёт его за руку. И это правда работало некоторое время, но было опрометчиво думать, что хоть одна стратегия в отношениях с Камиширо может знаменоваться таким словом, как «беспроигрышная», потому что в один день он просто… ничего не сделал в ответ. Ни после первого прикосновения, ни после настойчивого тычка в палец; разве что ухмыльнулся своим мыслям и отвёл взгляд куда-то на клумбу, непринуждённо заправив прядь волос за ухо, без слов оповещая Тенму о том, что правила игры, между прочим, уже совершенно другие. И, как бы поджатые губы и морщинки между бровей не сигнализировали о недовольстве Тенмы, они оба отчётливо знали: ему по душе эти хитрости. С тех пор пришлось свыкнуться со жгучим смущением и научиться проявлять любовь не только банальной взаимностью, но и вставанием на носочки, чтобы под очередную шутку дотянуться до губ и оставить на них тёплый отпечаток собственных. Изменилось и кое-что ещё: тот мир, который они оба так привыкли видеть каждую без исключения ночь, канул в лету. Как только они открыли друг другу сердца под вой ветра, вся сказка, связывающая их до этого, пропала без следа, будто никогда и не существовала. Камиширо на следующее утро первым делом решил, что произошёл какой-то нелепый сбой с его стороны (если, конечно, предполагать, что другие миры способны сбоить, как и различные системы), но ответ Тенмы на вопрос о сне был неутешительным: всю ночь он мирно сопел и наблюдал за тем, как стая пегасов гонится за летающими мандаринами. Мимо глаз проносились дни и недели, но знакомая сердцу и разуму мостовая, под которой мелодично журчала речка, так и не появилась ни в одном из немногих снов, запомнившихся после пробуждения. Но, справедливости ради, это пошло на пользу что Камиширо, что Тенме: для первого это стало прекрасным шансом окончательно отпустить все прошлые ошибки и двигаться дальше, второму же это позволило вернуть мирный девятичасовой сон, после пробуждения от которого он вновь чувствовал себя свежее любого огурца с грядки. Когда-то давно Акияма говорил, мол, эти сны — предвестники появления нового человека в его жизни, и сейчас Камиширо как никогда понимал значение этих слов. Можно даже сказать, что исчезновение осознанных снов стало последней деталью пазла, необходимой для полного понимания этого феномена, так бесцеремонно вломившегося в его жизнь. А феномен-то, к слову, оказался до тошноты простым: помимо функции «предвестника», он выполнял функцию поиска искренних чувств и правды. Этот мир никогда не привязывал их друг к другу незримой красной нитью, не заставлял оставаться рядом, но ни за что не позволял раствориться в пустоте с ядовитой ложью на губах. И как только оба из них перестали прятаться за неубедительными отговорками, все красочные декорации с грохотом рухнули, отправив актёров этого мизерного театра в свободное плавание. Камиширо бы нагло соврал, если бы заявил, словно не скучает по вечно зелёному миру, принадлежавшему только им с Тенмой. Там было до безумия красиво, тишину смели нарушать разве что их голоса, ветер, в который раз запутавшийся в густой листве, или речка, неустанно обтачивающая камешки у берега, а всем проблемам и чувствам находилось объяснение с такой лёгкостью, будто кто-то наконец разработал полноценную инструкцию к людям и их взаимоотношениям. Но ложь из уст Камиширо была бы ни капли менее наглой, если бы он сказал, что хочет вернуть всё это. Это место уже выполнило свою функцию и помогло им обоим, так что теперь остаётся лишь не забывать щедро преподнесённые уроки и применять полученные знания на практике. И самое важное, что усвоил Камиширо — это доверять близким и не отказываться от помощи, а потому…       — Тсукаса, не хочешь сегодня переночевать у меня? — на его лице проскальзывала некоторая неловкость вперемешку с надеждой, и Тенма прекрасно знал: такая мимика вовсе не свойственна Камиширо, у которого всё в порядке, а потому вместо быстрого согласия он вопросительно приподнял брови, готовясь внимательно слушать причину такого предложения. Впрочем, Камиширо от объяснений и не думал увиливать. — Просто в последнее время я плохо сплю, а с тобой… Спокойнее, что ли?       — Потому что со мной ты ложишься спать куда раньше и по-человечески высыпаешься, — в тоне послышались уже родные поучительные нотки, но Тенма всё равно не смог сдержать самодовольной улыбки от мысли о том, что только он может спасти сон своего возлюбленного.       — Может, так оно и есть, — Камиширо виновато усмехнулся и потёр шею ладонью. — Так что, ты согласен?       — Конечно! Разве могу я бросить своего гениального парня наедине с бессонницей? — он ласково взлохматил волосы на чужой макушке, устроив там ещё больший хаос.       — Спасибо, — тихонько хихикнув под нос, он поправил лямку рюкзака. — Тогда встретимся после уроков на выходе?       Тенма в ответ кинул бодрое «Ага», и, полностью удовлетворённый как проведённым за обедом временем, так и результатом диалога, Камиширо уже собирался идти в сторону кабинета, но Тенма быстро притормозил его, положив руку на плечо. Повертев головой по сторонам и убедившись, что если не все, то так точно подавляющее большинство учеников уже разбежалось по разным этажам и урокам, он быстро приподнялся на цыпочки и оставил на щеке тёплый, невинный поцелуй.       — Всё, теперь иди.       Камиширо на это счастливо улыбнулся и оставил такой же лёгкий поцелуй где-то в блондинистых волосах, и только после этого развернулся и неспеша побрёл к входу на нужную лестницу. Он знал, что Тенме непросто проявлять любовь на людях, и никогда не давил на него в этом, наслаждавшись нежностями наедине, но когда Тенма сам решал уделить ему немного внимания перед недолгой школьной разлукой, он был… безмерно благодарен. Да что уж там, Камиширо был благодарен Тенме далеко не только за это.

*****

      Острые лучи солнца били по глазам. Погода стояла на удивление хорошая: несмотря на затянутое пушистыми облаками небо, на улице было тепло и почти безветренно. Чудесный день для всех, кроме семьи Камиширо, Акиямы и Кусанаги. Облачённая в чёрную блузку с причудливыми полупрозрачными рукавами и такую же чёрную юбку в пол, Камиширо-сан до боли и кровоподтёков сжимала плечо своего мужа, изо всех сил давя всхлипы. Её муж лишь стиснул зубы, не смея в такой момент оставить жену без опоры, хоть по щекам непроизвольно текли солёные реки. Чёрный выглаженный костюм был ему до безумия к лицу - только вот Камиширо старший никогда не жаловал официальный стиль, и теперь точно презирал его в сотни раз больше. Чёрные лакированные туфли на ногах Акиямы красиво переливались на свету, но было не до конца ясно, создают они подобный эффект сами по себе или виной всему десятки, если не сотни упавших на них слёз. В отличие от всех присутсвующих, он был совсем не в силах сдерживать себя. Пытался, искренне пытался: стискивал ладони в кулаки с бешеной силой, впивался милыми розовыми ноготками в ладонь, раз за разом утирал щёки и до боли прикусывал язык, лишь бы не завопить от отчаяния, но всё равно задыхался и икал как маленький ребёнок, которому родители отказались покупать дорогущую игрушку. Правда, лишился он далеко не бесполезной побрякушки, а одного из самых близких людей. Лишился того, кто первым протянул ему руку в школе и согласился остаться рядом, даже если сам Акияма грубо гнал его взашей с крыши, негодующе скрестив руки на груди. Громко шмыгнув носом, он поднял взгляд на всех присутствующих, и от вида Кусанаги что-то в груди болезненно ёкнуло. Она… сильно отличалась от всех. Пучок густых, спутанных волос нещадно разваливался, чёрная водолазка и широкие брюки были измяты, но, сказать честно, никому здесь не было дела до чьего-либо внешнего вида. Все всё понимали: найти в себе силы, чтобы проводить Руи в последний путь в приличном наряде не мог никто. Куда больше пугало другое. Всю церемонию Кусанаги простояла в стороне от всех с нечитаемым выражением лица, огромными мешками под глазами и абсолютно пустым, стеклянным взглядом, который так и не сдвинулся с надгробия ни на секунду. Казалось, словно через минуту-другую она присоединится к своему другу, который теперь неподвижно лежал под землёй. Акияма вздрогнул от одной мысли об этом: нет, так дело не пойдёт, они должны держаться вместе. Сделав несколько медленных шагов в её сторону, он почти шёпотом начал:       — Нене…       Но, хотел он было продолжить и утешающе положить ладонь ей на плечо, как Кусанаги резко вскинула руку, одним только жестом чётко дав понять, что не потерпит ни прикосновений, ни жалости к себе.       — Не смей трогать меня.       Голос не выражал ни сомнений, ни привычной стеснительности, и отдавался стальным звоном в ушах. Этот приказ (а её слова точно не имели ничего общего с вежливой просьбой) не оставлял ни малейшего пространства для оспаривания, и всё, что оставалось Акияме — это отступить обратно на своё место, потупив взгляд в землю. Семья Камиширо, впрочем, тоже не смогла найти подходящих слов, и лишь кинула на неё короткий взгляд: без осуждения, без попытки пристыдить за такое поведение. Нет, это был взгляд, полный понимания. Внезапно поднявшийся ветер зашуршал листвой, унеся с собой все неозвученные мысли и слова и оставив после себя исключительно скорбь и тягучую тишину. Первым напряжения не выдержал Акияма: кинув дрожащим голосом негромкое «Простите, я пойду» и спешно поклонившись семье Камиширо в знак соболезнования, он быстрым шагом направился к выходу с кладбища. Матери Руи тоже становилось всё хуже с каждым мгновением, проведённым у могилы. Её всю трясло, сдерживать надрывные рыдания уже вовсе не выходило, а с губ так и срывались два едва различимых вопроса: «Почему?» и «За что?». Было более чем очевидно, что ещё немного, и она обязательно упадёт на колени в истерике, прямиком на неестественную насыпь земли. Заметив состояние своей жены, Камиширо старший ласково, но твёрдо взял её под руку, что-то шепнул на ухо и, получив в ответ активное, почти отчаянное кивание головой, повернулся к Кусанаги:       — Давай, Нене, поехали. Посидишь немного у нас, а потом… — «я провожу тебя до дома» встало комом поперёк горла, когда их взгляды встретились.       — Я доберусь сама. Хочу немного побыть наедине с ним.       От последней фразы губы неминуемо растянулись в тоскливой улыбке, а в глазах заблестели слёзы несмотря на то, как сильно она пыталась их сдержать. Она знала и понимала, что плакать не стыдно, что никто её не осудит, но всё равно не могла ничего с собой поделать и закусила щеку в попытке скрыть разрывающую душу печаль. Камиширо-сан сглотнул и поджал губы, решив не спешить с ответом. Было не до конца ясно, какое решение в данной ситуации будет верным: настоять на поездке домой, дабы уберечь её и без того расшатанные нервы, или всё же прислушаться к её желанию и дать то пространство для оплакивания потери, о котором она просила? Было ли здесь «верное» решение, как таковое? Из лёгких вырвался тяжёлый, задумчивый вздох. Порой даже взрослые не знают, что делать. Спустя приблизительно минуту молчания, он всё же поднял взгляд на Кусанаги и проговорил тихим голосом, в котором легко читалась искренняя забота:       — Если станет совсем тяжело — обязательно звони, я приеду и заберу тебя в любой момент. Не забывай, Нене: мы рядом.       Услышав в ответ дрожащее от накатывающих слёз «Спасибо», Камиширо-сан и его жена развернулись и неторопливо пошли к выходу, не задерживаясь больше ни секунды. Не хотелось ни смущать Кусанаги и вынуждать её глушить всю ту боль, которая сидела глубоко в душе, ни продолжать сыпать соль на собственные открытые раны прямиком на сердце. Как только силуэты родителей Руи скрылись из вида, Кусанаги разревелась: безо всякого стыда и зажатости, присущей ей. Побыть наедине с Руи… Взгляд вновь невольно упал на надгробие, на дату рождения. Помнится, ещё в глубоком детстве, летом, когда они только-только переехали в новый район, маме с папой необходимо было отъехать по делам, а оставить её было не с кем. Тогда они с Руи и познакомились: мама за ручку привела её в соседский гараж, где её встретили горящие энтузиазмом глаза. Да причём энтузиазма в, тогда ещё не вымахавшим под два метра Руи, были необъятные количества. Как только мама скрылась за порогом, он подбежал к ней и начал задорно тараторить что-то о роботах, в красках рассказывая и показывая, как работают механизмы, а Кусанаги… испугалась. Сделала несколько шагов назад, забившись практически в угол, и стала нервно перебирать подол платьишка, всеми силами избегая зрительного контакта с соседским мальчиком. Она отчётливо помнит, как тогда расстроился Руи. Весь задор пропал, будто его и вовсе не было, а неподдельное любопытство во взгляде сменилось разочарованием от очередного провала в общении. И, тем не менее, Руи бы не был собой, если бы отступил так легко, а потому он ловко сменил тактику и вместо не очень увлекательных для Кусанаги рассказов о робототехнике предложил более спокойное занятие, а именно чтение. Она же застеснялась пуще прежнего и сказала, что ещё не научилась хорошо читать, но Руи в ответ лишь лучезарно улыбнулся и заявил, что она может выбрать любую книгу со стеллажа, а он сочтёт за честь почитать вслух. С этого и началась их дружба: Руи, как полагается, с выражением и эмоциями читал ей «Русалочку», а она сидела на ещё новом диване в позе лотоса и завороженно слушала. Когда мама вернулась, то Кусанаги даже начала канючить и упрашивать задержаться в гостях чуть дольше, ведь она «не дослушала историю». От этих воспоминаний сердце болезненно сжалось, и она горько хмыкнула.       — Руи, ну… Ну зачем же ты так, а?.. Зачем загнал себя в могилу?! Стоило оно того?! Ну же, ответь мне!       Люди с близлежащих могил разом обернулись на крик: кто-то смотрел с сочувствием, кто-то — с явным раздражением, большинство же удовлетворило своё любопытство на тему источника шума и тут же вернулось к своим делам… но в ответ послышалась лишь мертвецкая тишина, нарушаемая разве что шорохом листвы и беспокойным карканьем воронов. А ведь Руи любил природу. Всей душой и сердцем любил и заботился. С самого детства зачитывался энциклопедиями о насекомых, а потом в мельчайших подробностях рассказывал, почему не стоит бояться ни пауков, ни гусениц, и какое огромное значение они имеют для экологии. Для наглядности и сам брал в руки самую разную живность, чтобы на личном примере продемонстрировать отсутствие опасности, и ведь после этого и вправду становилось спокойнее. Впрочем, растения он любил не меньше: ещё в начале средней школы он начал обзаводиться домашним садом, а после вступил в комитет по озеленению, где исправно исполнял все обязанности в отличие от других школьных дел. Губы дрогнули в лёгкой улыбке. Такой уж Руи человек: если что-то заинтересует его — погрузится в тему так, что за уши не оттянешь, но пока в голове не вспыхнула искра любопытства — даже под дулом пистолета ничего делать не станет. По крайней мере, таким человеком он был. Теперь — ни человека, ни аккуратных клумб на школьном дворе. Всё, что осталось от Руи — размытые воспоминания, дроны и роботы всех цветов и размеров, пыльные сценарии и чертежи, а ещё растения в горшках, в каждое из которых он вложил частичку души. В голову закралась мысль о том, что ей бы хотелось забрать ту самую аспидистру, ставшую первой в его зелёной коллекции. Она была безумно дорога ему. Руи болтал с ней одинокими вечерами, изливал страдания, когда не находил в себе сил поговорить с кем-то более одушевлённым и настроенным на диалог, и изо дня в день интересовался её самочувствием, когда открывал плотные шторы или осуществлял поливку. И, может для подавляющего большинства это прозвучит как глупость или даже сумасшествие, но Руи всегда убеждал Кусанаги, что она отвечала ему. Конечно, не речью в привычном понимании этого слова, но отвечала. Шуршала листьями, склоняла стебельки или, наоборот, тянулась ввысь… Почему-то Кусанаги думалось, будто продолжив ухаживать за ней, она сможет спасти то немногое, что осталось от Руи. Будто так… он не умрёт совсем. Взгляд упал на чёрно-белую фотографию в рамке, и слёзы полились с новой силой. Грубо потерев глаза кулаками, Кусанаги сделала глубокий вдох и такой же выдох, а после опустилась на корточки и обняла колени.       — Уж не знаю, что там происходит после смерти, но если хоть одна теория о загробном мире реальна, и ты можешь слышать меня прямо сейчас… Прости меня, ладно? — её голос звучал куда тише и спокойнее, чем раньше, но было кристально ясно: она попросту вымоталась. — Прости. Если, конечно, сможешь и найдёшь в себе силы. Я… хотела как лучше для тебя. Думала, что если познакомлю тебя с Тсукасой в реальной жизни, то ты будешь счастлив. Думала, что для тебя это хороший шанс, как для режиссёра… Я не хотела, чтобы всё закончилось так, понимаешь? — Кусанаги подняла голову и вновь пересеклась виноватым взглядом с застывшими на бесцветной фотографии улыбкой и хитрым прищуром. — Точно, ты не ответишь. Тебе уже не нужны эти объяснения и извинения. Просто… не могу смириться, что тебя больше нет, — она вытянулась во весь рост и с отчаянием прошептала: — Никогда не смогу смириться с тем, что тогда, в Фениленде, мы не успели позвать на помощь и сделать хоть что-то сами.

*****

      Тяжёлое, прерывистое дыхание вмиг заполонило собой всё пространство. Зашкаливающее всякую норму сердцебиение отдавалось сумасшедшим гулом в ушах, и Руи в панике схватился за грудную клетку в надежде почувствовать под пальцами тёплую плоть. Где-то в заспанном сознании застыл безжизненный, полный отчаяния и вины взгляд Кусанаги, сопровождаемый её пустыми, уже ничего не значащими извинениями. Он приложил потрясывающуюся ладонь к щеке: мокро. Мокро и до безумия страшно. Тогда он предпочёл банально не забивать себе голову дурными мыслями о сотне возможных исходов ситуации, да и вокруг было слишком много вопросов и проблем, которые пришлось решать в формате «здесь и сейчас», но теперь, спустя столько времени, накатило полноценное осознание того, чем же всё могло закончиться. Его… Просто могло не стать. Не было бы ни театральной труппы, ни Тсукасы под боком, ни родителей, которые счастливо улыбаются, наблюдая за тем, как их сын наконец находит своё место в мире. Да, ему повезло, всё пошло по наилучшему сценарию, но от сценария, в котором Мизуки растерянно убегает с кладбища, его мать почти сходит с ума, а Нене навзрыд вопит у его могилы, его тогда отделили какие-то жалкие, незаметные в другое время минуты. Почувствов копошение рядом, Руи отшатнулся и нервозно перевёл взгляд на край дивана. Тсукаса сонно потёр глаза и проморгался, привыкая к окружающей темноте, а после в смятении нахмурил брови.       — Руи, ты чего? — он принял полусидячее положение, внимательно вглядываясь в лицо своего парня. — Кошмар приснился что ли?       — Я… — Руи глянул на свои руки, всё ещё пытаясь вернуться в реальность. — Мне приснилось, что я умер.       — Мне тоже иногда снится, как я умираю… — Тсукаса выдержал задумчивую паузу, а затем с улыбкой и нескрываемым позитивом произнёс: — Но, как видишь, я ещё живой! И ты тоже живее всех живых, так что ложись…       — Нет, ты не понимаешь, — Руи перебил его, подтянув колени к груди. — Мне приснилось, что я умер тогда, в Фениленде. Что ты не вытащил меня из петли. Приснились похороны.       Улыбка и позитив мгновенно сменились растерянностью. Они ведь ни разу и не обсуждали произошедшее тогда, обоюдно решив забыть это событие, как страшный сон. Даже немного иронично, что теперь оно напомнило о себе именно в таком формате. Тсукаса попросту не знал, чем поддержать Руи: одно дело, когда близкий человек опечален бытовой, не выходящей из ряда вон ситуацией, и уже абсолютно другое, когда ему во всех красках снятся личные похороны, до которых в реальной жизни оставалось бы всего-ничего, если бы Тсукаса вовремя не взял себя в руки и не среагировал. А Тсукаса, несмотря на всю свою отважность и готовность протянуть руку помощи каждому нуждающемуся, и правда мог не среагировать. Потому что спасать человека от самоубийства в подростковом возрасте — это слишком; потому что подобным, как правило, занимаются квалифицированные спасатели, чья психика заточена под экстренность, а не актёришки с детской сцены в парке развлечений. И, тем не менее, они оба живы. Дышат, хоть у одного из них получается до жути сбивчиво, улыбаются, хоть порой разве что для того, чтобы скрыть слабость и отчаяние, и звонко смеются, хоть порой и приводят этим в раздражение окружающих людей. Держатся за руки, разделяя тепло на двоих, усердно тренируются и репетируют, уверенно продвигаясь к мечтам, подставляют друг другу порой крепкое, порой не очень плечо, но зато всегда делают это с искренней заботой и сопереживанием… Тсукаса уже спас Руи; если взглянуть более объективно и широко — даже не один раз, а значит вновь спасти его от ночного кошмара ему не составит труда. Ведь и сам Руи спасал его. Спас от развала ещё не сформировавшейся до конца труппы, от серых будней, которые едва ли отличались друг от друга событиями, и от неведения о самом себе и чувствах. Именно Руи показал ему, что жизнь может быть куда интереснее и многограннее, чем монотонные уроки и сценарии, что чувства могут быть глубже, чем семейные и те, которые ты испытываешь в поверхностных взаимоотношений с одноклассниками, за спиной зовущими тебя «шумным чудиком». Тяжело вздохнув, Тсукаса подвинулся к Руи и ласково приобнял за плечи, едва ощутимо поглаживая одно из них большим пальцем.       — Я прекрасно понимаю, о чём ты думаешь. «А что, если бы Тсукаса тогда и правда не спас меня», да? — он с лёгкой забавой сымитировал голос Руи, стараясь хоть немного снизить напряжение. Получив в ответ зажатый кивок, он продолжил: — Знаешь, так действительно могло произойти. Я мог не успеть, Нене могла не найти в себе сил, чтобы помочь мне… Но Руи, ты жив, и это единственное, что имеет значение сейчас. Ты можешь бесконечно раскручивать все эти «а что, если…», но реальность от этого не изменится: ты жив, твои друзья не держат на тебя зла, и я… — на щеках проступил лёгкий румянец, и Тсукаса, сказать по правде, обрадовался, что в темноте его дорогой парень не сможет ничего разглядеть, — люблю тебя.       — Ты прав, но… - он тяжело вздохнул и повернулся к Тсукасе, почти падая в его объятия, — мне страшно от мысли, что я здесь только благодаря слепой удаче и случаю.       — Мы все здесь по этой причине, — он зарылся пальцами в фиолетовую копну, слегка массируя голову. — Меня, например, пару лет назад чуть не сбила машина. Я тогда так перепугался! И ведь та же логика: один лишний шаг, пара мгновений разницы в реакции — и меня бы уже могло не быть.       — Но это случайность, а я чуть не оборвал жизнь сам из-за какой-то глупости, — Руи только плотнее прижался к нему, перебирая в руках ткань футболки.       — Руи, скажи на милость, а ты собираешься повторять подобное? — Тсукаса взял чужое лицо в ладони и приподнял, посмотрев в глаза серьёзным взглядом.       — Конечно не собираюсь! Ты чего? — он удивлённо заморгал и даже отодвинулся, окинув Тсукасу непонимающим взглядом. — Откуда такие вопросы вообще?       — А машины, Руи, продолжают ездить по дороге в огромном количестве на ежедневной основе. Каждый выход на улицу — это потенциальная угроза жизни, если так задуматься, — он обнадёживающе улыбнулся и взял ладони Руи в свои. — Ну и что теперь, совсем из дома не выходить? Случайности происходят регулярно, и пусть уж лучше это будут случайности, спасающие жизнь, а не наоборот. И даже если ты вновь захочешь опередить случай в этой смертельной гонке… — Тсукаса выдержал непозволительно тяжёлую паузу и стиснул чужие ладони крепче, — я буду рядом ещё до того, как ты успеешь что-либо сделать с собой, понял?       — Понял, понял, — Руи усмехнулся в попытке скрыть неловкость, а следом с облегчением выдохнул и мягко коснулся губами чужих костяшек. — Спасибо тебе, что остаёшься рядом со мной. И… прости, что разбудил посреди ночи.       Тсукаса тут же заметно повысил голос и принялся читать лекцию на тему того, почему ни о каких извинениях не может быть и речи, но Руи, признаться честно, уже слушал его вполуха. Всё, что ему нужно было знать — это то, что он больше не допустит подобную ошибку. И, конечно, он был уверен в этом ещё с первого сентября, ибо он никогда всерьёз не хотел лишать себя жизни, но как бы Руи не доверял себе, лучше было знать, что рядом есть человек, который не позволит вновь упасть в пучину фантазий и извести рассудок. К тому же, теперь не было никакой нужды в выдуманных друзьях и мирах. А зачем, если в реальности тебя ждёт любимый человек, готовый разделить практически любую затею? Зачем, когда Тсукаса Тенма, у которого было столько шансов сбежать, сверкая пятками и попутно покручивая пальцем у виска, принял решение протянуть раскрытую ладонь, несмотря на бесчисленные попытки Руи откусить эту самую руку по локоть? Под поучительные речи, которые скорее переросли в бубнёж, Руи обвил Тсукасу руками и ногами, заваливая их обоих обратно на старенький диван, под тёплое одеяло. Рядом с ним и правда было спокойнее. Больше не нервировали ни разрывающие черепную коробку мысли о смерти, ни звенящие в сознании извинения Кусанаги и взгляд матери, пропитанный отчаянием, ни едкое чувство вины перед близкими. Всё это пронеслось мимо, словно грозовые тучи, гонимые ветром, и уступило место нежным солнечным лучам и пушистым облакам. Он закрыл глаза, придвинувшись чуть ближе к Тсукасе, и представил красивый небосвод на закате. Если грозовые тучи знаменуют воспоминания, полные отчаяния, и все страхи, таящиеся в его душе, то какие части жизни отображали бы эти белоснежные облака в причудливых формах? Вот это, похожее на конфету, точно напоминает об Эму; массивное с неаккуратными краями, напоминающими брызги, тут же вынуждает вспомнить, как они с Нене впервые ходили на «Русалочку» в детстве; вот эти два — маленькие и отбившиеся от основной массы — похожи на них с Мизуки. И как бы он ни старался найти Тсукасу среди облаков, всё равно так и не смог этого сделать, потому что во всей этой картине Тсукаса был солнцем. Не вынуждающим обливаться потом и умирать от жажды, не выжигающим глаза своей резкостью, а мягким и тёплым. Тем, в лучах которого ты нежишься вечером, когда на улице наконец стало достаточно тепло, чтобы позволить себе выйти на улицу без кофты. Тем, которое отражается в окнах домов и окутывает тебя светом, вселяя надежду, что завтра точно будет лучше, чем вчера. Услышав тихое сопение, Тсукаса улыбнулся и прошептал едва слышное «Спокойной ночи». И всё же, кем бы Руи не представлял Тсукасу, было ясно одно: он стал для него самым лучшим на свете снотворным.