Снотворные.

      — Опаньки.       Тяжёлая дверь захлопывается за спиной Мизуки, когда он расставляет руки по бокам и с удивлением беззлобно усмехается: уж кого-кого, а Тсукасу-семпая он точно не ожидал встретить здесь в одиночку, к тому же в учебное время. Обычно он приходил сюда разве что вместе с Руи, но даже с ним они стали проводить куда больше времени внизу, на лавочках школьного двора. Тсукасу в принципе крайне редко можно было увидеть одного: вечно энергичный и общительный, он был окружён одноклассниками, ребятами из параллели, первогодками… которые, впрочем, смотрели на него не с уважением, как думал сам Тсукаса, а с явной забавой. Как бы там ни было, скучать в школе ему, по наблюдениям Мизуки, не приходилось совершенно никогда. И раз уж сейчас он не вопит «Доброе утро», только заметив чьё-то присутствие, то Руи был безоговорочно прав в том, что с его возлюбленным творится что-то необъяснимое. Впрочем, оно и к лучшему, что обстоятельства совпали именно так: у Мизуки как раз имелась парочка нескромных, в его стиле, вопросов. По крыше разносится глухой стук невысоких каблучков о бетон, и Тсукаса всё-таки поднимает голову, сразу же кривя лицо и поднимаясь на ноги.       — Не надо ничего мне говорить, я уйду сам, — он подхватывает рюкзак и делает шаг вперёд, но на его плечо мягко ложится рука.       — А я разве выгоняю тебя? — Мизуки слегка поднимает брови, окидывая своего знакомого взглядом, и удивляется только больше от такого неважного внешнего вида. — М-да, вижу, пришёл ты и правда не просто так…       — Поздравляю с правильным ответом, Шерлок, — Тсукаса язвит и скидывает со своего плеча руку, накидывая на него лямку рюкзака. — Спасибо, конечно, за столь радушный приём, только вот мне это к чёрту не нужно.       — А мне к чёрту не нужно, чтобы ты огрызался, раз уж на то пошло, — отвесив достаточной силы щелбан, он складывает руки на груди и хмурится. — Приди в себя.       Тсукасу нехило пробивает на откровенную злобу от подобной наглости — да как он вообще смеет прикасаться к нему и командовать! — но тут же лавиной скатывается осознание, что ему и правда нужно прийти в себя. Сделать глубокий вдох, такой же глубокий выдох, разжать кулаки, расслабить челюсть… и посмотреть на Мизуки совершенно разбитым взглядом, потому что срываться на него бессмысленно. Он и так наломал достаточное количество дров за сегодняшнее утро, не хватало только гадить в душу непричастным ко всей этой ситуации людям. Сняв рюкзак со спины, он небрежно кидает его на крышу и опускает плечи, но так и не чувствует желанного облегчения. И понимает, что не почувствует его ни от каких разговоров. По крайней мере, точно не от разговоров с Мизуки, но раз уж он хочет устроить ему допрос с пристрастием — а судя по его лицу, именно это и намечалось, — то пусть, у него нет никаких сил на сопротивление.       — Что у тебя стряслось? На тебе лица нет, — Мизуки кладёт полупустую сумку на холодный бетон и садится на неё, похлопывая ладонью рядом с собой, как бы приглашая Тсукасу.       — Да дурак я, вот что стряслось, — он вздыхает и опускается вниз, взъерошивая волосы. — Дурак, бесчувственный ублюдок, а ещё отвратительный старший брат.       — И кто тебе такое сказал? Слабо верится, что ты сам до такого додумался, — в голосе проскальзывает лёгкая неловкость — всё-таки, они с Тсукасой не были так близки, чтобы делиться друг с другом подобными мыслями, — но он всё равно ждёт ответа, решая не отступать от этого разговора.       — Второе — Руи, после того, как ударил меня, до первого и третьего дошёл сам по ходу дела, — на последней фразе Тсукаса отводит взгляд куда-то в сторону, вспоминая утреннюю перепалку с сестрой.       — Погоди-погоди, Руи сделал что?! — Мизуки чуть ли не подпрыгивает от услышанного с глазами по пять копеек. — Ты затеял с ним драку?!       — Я? Драку?! — он в шоке показывает пальцем на себя, а после хмурится: — Да за кого ты меня принимаешь?! И вообще, — недоверчиво окинув Мизуки взглядом, он скрещивает руки и всё-таки решает поинтересоваться, — чего тебе от меня нужно? Что за внезапные важные разговоры на пустом месте?       Мизуки отводит взгляд под ноги, слабо улыбаясь и по привычке потирая шею от неловкости. Для Тсукасы всё и правда выглядит так, будто у него нет ни малейшей причины заводить с ним диалог, только вот сам Мизуки, как ни крути, чувствует ответственность за всё происходящее, а потому и суёт нос, куда не просили. Если бы он в начале четверти не привёл его к гаражу Руи, возможно, ничего из этого бы и не было. Руи бы оправился от своих фантазий и смирился с реальностью, Тсукаса… А какое дело ему бы было до этого шумного, самодовольного парня? Очередной школьный семпай из десятков таких же — ни больше, ни меньше; разбираться с его проблемами не входит ни в одну из обязанностей. Но вот, Руи вновь чувствует себя разбитым и брошенным, Тсукаса ведёт себя настолько нехарактерно, что кровь в жилах стынет, и что-то в глубине души подсказывает, что Мизуки должен это исправить. Всё же, раз уж он так хорошо владеет мастерством решения конфликтов, то не должен оставаться в стороне в такой ситуации и отмалчиваться, будто не имеет к этому никакого отношения. Вздохнув, он едва слышно усмехается себе под нос и обнимает колени.       — Если я хочу, чтобы ты был честен со мной, то мне тоже придётся не врать, да? — с лица сходит даже малейший намёк на беззаботность. — Я переживаю за вас с Руи. Вчера он мне рассказал, что в последнюю неделю ты вёл себя… странно, скажем так, — Мизуки слегка поёрзал, почти физически ощущая, насколько этот разговор некомфортный, — а сегодня я встречаю здесь тебя, с красными глазами, перекошенным галстуком, непричёсанного, так ещё и в одиночку. Ты прости конечно, — с губ всё же слетает усмешка, но обстановка менее напряжённой от этого не становится, — но так плохо ты не выглядел никогда.       — Ну спасибо, поддержал так поддержал, — Тсукаса закатывает глаза, но быстро поправляет причёску руками, пытаясь хоть немного привести себя в порядок.       — Я правда не подразумеваю ничего плохого, не пойми неправильно. В дни, когда меня нет в школе, я выгляжу хуже, чем ты сейчас и Руи во времена средней школы вместе взятые, а тогда он выглядел ой как страшно, поверь на слово, — он прикладывает руку к сердцу, таким жестом доказывая, что не врёт, и делает небольшую паузу. Мда, хуже всего в том, чтобы вытаскивать проблемы из Тсукасы оказалось то, что приходится обнажать свои собственные. — Я знаю, как никто другой, что люди не выглядят так без причины. Так что, расскажешь, что происходит между вами двумя?       Повисает тяжёлое, гнетущее молчание, и даже гуляющий по крыше ветер начинает казаться оглушительно громким. Тсукаса колеблется: в конце концов, он привык разбираться со своими проблемами в одиночку, а не швыряться ими в каждого встречного. Особенно в ситуации, когда проблема настолько… личная. С другой стороны, не расскажет он, так непременно расскажет Руи, не так ли? Так какая разница, если Мизуки всё равно будет одним из первых посвящён в этот конфликт? Опустив взгляд, он всё же заговорил:       — Я признался ему в любви, а он… Что ж, был явно не в восторге, — крепко сжав руки в замок, он закусил щёку и вздохнул, после продолжив тихим голосом: — Сказал, что я лжец. Я думал, что докажу обратное поцелуем, но по итогу получил под дых с криками о том, что я — бесчувственный ублюдок, которого он ненавидит больше всех на свете и не хочет видеть никогда в жизни.       — Камиширо… Ну что за человек такой, серьёзно, я же ему говорил… — Мизуки легонько стукнул себя по лбу ладонью и покачал головой, будто родитель, выслушивающий жалобы на своё нерадивое дитя.       — О чём это ты? — Тсукаса свёл брови к переносице и повернул голову к Мизуки.       — О том, что по шее ему надавать надо, и тебе было бы неплохо в профилактических целях! Вы два сапога пара, честное слово! — он цокает языком и выпускает весь воздух из лёгких с характерным, тяжёлым «пу-у-у». — Один мне сочиняет сказки, что его не могут любить, хотя даже мне по рассказам было очевидно, что ты, — Мизуки уверенно тыкает пальцем в чужую грудь и едва заметно хмурится, — мистер «Я буду убегать от своих чувств», влюблён; второй сидит и горюет из-за того, что его любимая голова садовая опять замкнулась в себе по объективным причинам. Вам что, по пять годиков?       — А ты что, самый умный?! — он чуть ли не подскакивает от подобного пренебрежения. — Со стороны-то судить проще простого, конечно!       — Какой ты серьёзный, нет слов, — скрестив руки на груди, он показал самый кончик языка и закатил глаза. — Успокойся, этот болван тебя тоже любит, хоть и пытается это отрицать несмотря на то, что это бессмысленно. Такой уж он человек: в попытке избежать боли, неосознанно закапывает себя в неё только глубже, — Мизуки пожал плечами, словно с этим ничего нельзя было поделать.       — Ты… правда думаешь, что он просто погорячился? — Тсукаса поджал губы и кинул взгляд, полный надежды, на Мизуки.       — Пф-ф, да я даю голову на отсечение, что он прибежит в школу, как ужаленный, извиняться перед тобой! Спорим? — он прищурил глаза и протянул ему руку, беря на слабо. — Если я окажусь прав, то с тебя обед, а если нет… что ж, голову мне на отсечение!       — Это надувательство, казни запрещены законом в отличие от обедов! — хмуро глянув на чужую руку, он хмыкнул и демонстративно отвернул голову. — Согласен, только если в случае моего выигрыша обед будет полагаться и с тебя!       — Да хоть миллион йен! Мне-то всё равно, я знаю, что ничего не проспорю, — Мизуки ухмыльнулся и нагло пожал руку Тсукасы, таким образом соглашаясь на его условия. — Сейчас… половина десятого утра, отлично. Ждём здесь час, а после определяем победителя!       Тсукаса всей душой ненавидел проигрывать. Ненавидел осознавать, что его навыков недостаточно для первого места, ненавидел, когда кто-то оказывался прав, хотя он был готов расшибить голову за свою правду, ненавидел оставаться ни с чем. Но сейчас хотелось молиться всем богам, которые только приходили на ум, чтобы Мизуки выиграл этот несчастный обед. Содрогнувшись от прохладного ветра, он кинул взгляд на экран телефона: «10:31». Время пошло.

*****

      Утро началось вовсе не с солнечного света, пытающегося пробиться сквозь плотно задёрнутые шторы, и даже не с тихих жалоб на затёкшее от сна за столом тело, нет. Камиширо оставалось только мечтать о том, чтобы единственной его жалобой сейчас оказались онемевшие ладони, потому что в сравнении с тем, что приходилось испытывать, это — не наименьшее зло, а приятный сюрприз после пробуждения. Он едва успел открыть глаза, как уже подорвался, словно ошпаренный, и в панике забегал взглядом по столу, попутно прикрывая рот ладонью на случай, если рвотный позыв окажется настоящим. Да, он помнил всё. Каждый свой неуверенный вдох, каждую слезу на чужом лице, каждое прикосновение к себе и то, как его кулак безжалостно впечатался в живот Тсукасы с клятвой в ненависти. Как же так вышло? За все годы жизни он не обидел ни одного живого существа, не причинил боли ни единому растению, даже никогда не давал сдачи обидчикам, думая, что агрессия порождает только больше агрессии, так почему ночью в его голове произошло это короткое замыкание? Почему он позволил себе поднять руку на человека, который вытащил его с самого дна, пусть они и были знакомы от силы неделю? «Лжец!» — но разве Руи не был в миллионы раз большим лжецом, говоря, что не испытывает никаких чувств? Не был лжецом, когда сделал вид, что ему отвратителен этот поцелуй? И как бы ни хотелось верить, что всё это было понарошку, что это — лишь дурной сон, приснившийся ему вследствие усталости и недосыпа, он слишком хорошо знал, что это не так. Слишком хорошо знал, что сценарий этого сна был написан и отыгран им далеко не бессознательно, потому что это и не сон вовсе, а его причудливое подобие, разобраться в принципах работы которого не под силу даже ему — Камиширо Руи, человеку, которого все учителя хором провозгласили прирождённым гением ещё в начальной школе. Только вот какой толк от его гениальности и всей этой армии маленьких танцующих роботов и дронов, если в самых критических ситуациях он принимает решения на основании не холодных расчётов, а накрепко перемотанной изолентой души, которая всё равно с громким треском рвётся на куски? Камиширо нервно запускает руку в фиолетовую копну, не зная, куда себя деть, и замечает, что между пальцев остаётся чересчур много сухих, завившихся после сна волос. Опять облезает на нервной почве. Опять тревожится каждый день, опять не досыпает, опять рушит всё своими бледными руками вместо того, чтобы создавать нечто прекрасное… Опять, опять, опять! Взгляд устремляется в монитор компьютера, на тёмное отражение: дрожащие губы, спутавшиеся где-то сбоку в колтун волосы, грязная, растянутая футболка и совершенно несчастные глаза, в которых по какой-то причине никак не хотели появляться слёзы. Может, только потому, что он выплакал из себя всё, что мог, во сне? Омерзительно. Разве именно этого он хочет добиться? Разве… он не хотел выйти из цикла тяготящих страданий, которые он сам навлекает на себя, вместо того, чтобы смиренно возвращаться в него? Разве все, абсолютно все — родители, Нене, Мизуки, даже Тсукаса — не сказали ему бороться?! Зубы с силой впиваются в нижнюю губу, и, несмотря на боль, он продолжает что есть мочи сжимать челюсть, пока не чувствует тёплые, вязкие капли, принимая их за негласное обещание не сдаваться. Он переживёт любые раны: сердечные, душевные, физические — не имеет значения. Если в словах Тенмы ночью была хоть толика правды, если он не соврал ему хоть в чём-то — Камиширо возьмёт в руки молоток и разрушит все замки, которыми обвесил себя, раскрошит в пыль каждый кирпичик из той стены, которую так кропотливо выстраивал вокруг, и смиренно упадёт в его объятия. Измотает себя до адской отдышки пробежкой до школы, разобьёт колени в кровь, путаясь в нелепо длинных ногах, пока обивает ступени лестницы, но непременно найдёт Тенму и скажет всю правду. Не это лживо-ядовитое: «Ты — хуже всех, кого я когда-либо знал!», не раздающееся эхом в черепной коробке: «Не хочу видеть тебя больше никогда!», не яростно-отчаянное: «Ненавижу тебя!», а тихое, нежное и короткое: «Я люблю тебя». Потому что на самом деле любит. Плевать на Тенму, который впервые появился в его снах, плевать, что было в прошлом — ему нужен настоящий Тенма. Осязаемый, тёплый… живой. Тот, который смеётся во весь голос с его глупых шуток, будто это — самое уморительное, что он слышал в своей жизни; тот, который ругается на него за то, что он не ест овощи и постоянно пытается вывалить их в чужую коробку для бенто; тот, который приходит на каждую репетицию их труппы с сияющими глазами и не позволяет никому падать духом. Ему нужен именно тот Тенма, который научил его не бояться и идти вперёд с гордо поднятой головой. И именно поэтому сейчас он впопыхах натягивает брюки, небрежно застёгивает рубашку, точно пропуская парочку пуговиц, накидывает кардиган и куртку, почти что запрыгивает в вечно зашнурованные кроссовки и пулей вылетает из гаража, даже не беря с собой рюкзак: он всё равно занимается ерундой на уроках, а для ответа с места или у доски ему не потребуется ни лист бумаги, ни ручка, ни учебник. К тому же, никто не говорил, что он собирается на эти самые уроки идти.

*****

      — Всё, мне уже надоело играть с тобой в крестики-нолики, у нас постоянно получается ничья.       Тсукаса закрывает лицо обеими ладонями не то от скуки, не то от отчаяния: конечно, идея скоротать время за игрой была неплохой, но, кажется, они сыграли уже в районе двадцати партий, пятнадцать из которых точно увенчались одинаковым исходом, и вспоминать, кто победил больше раз, не было абсолютно никакого смысла. Мизуки на это лишь пожал плечами и перевёл скучающий взгляд на школьный двор, сразу же зацепившись за опаздывающего ученика, которого бы точно отругали суровые члены дисциплинарного комитета за такое превышение скорости. Правда, прищурившись он понял, что опаздывает этот ученик далеко не на уроки. Этому уж точно нет никакого дела до опозданий и соблюдения каких-то там правил. Усмехнувшись и покачав головой, он поднялся на ноги и накинул сумку на плечо, сразу же встретившись с полными недопонимания глазами.       — Ну, бывай, Тсукаса-семпай! — Мизуки потрепал его по макушке с гаденькой улыбочкой. — Во мне появилась непреодолимая тяга к знаниям, уж не обессудь.       — Какая ещё тяга к знаниям? Эй, погоди, куда ты собрался?! — он нахмурился и вскочил со своего места, как только его товарищ начал уходить безо всяких объяснений. — Час ведь ещё не закончился, Мизуки!       — А зачем мне высиживать целый час, если уже и так известно, что голодным я сегодня не останусь? — он обернулся у самой двери и хитро подмигнул. — Ты проспорил, дружище.       Не дав задать больше ни одного вопроса, Мизуки легко скользнул за дверь и на мгновение остановился, выдохнув с искренним облегчением: хорошо, что Руи и правда принял решение не закрываться в себе. Всё же, было бы неловко, если бы он внушил Тсукасе такую огромную надежду, а потом оказалось, что в голове у его друга тараканы да гайки вместо нормально работающих шестерёнок. Но и полностью расслабляться ещё было рано. Набрав воздуха в лёгкие, он побежал вниз, создавая громкое эхо на всей лестнице. Не то чтобы бегать в туфлях было удобно, но он был обязан пересечься с Руи до того, как он начнёт шарахаться по всей школе, как привидение, в поисках Тсукасы и привлекать к себе лишнее внимание. Первый лестничный пролёт дался непросто — скорее, как разгон, — второй пошёл уже по инерции, третий, четвёртый… Мизуки едва ли успел затормозить и отскочить в сторону, когда Руи чуть не врезался в него самой макушкой из-за того, насколько сгорбленно нёсся наверх.       — Мизуки! — он резко поднял голову, нервно заглядывая своему другу в глаза. — Ты не знаешь…       — Я знаю всё и больше, дурачьё! Но перед тем, как я скажу тебе, где сидит твой распрекрасный Тсукаса-семпай… — Мизуки хмурится и даёт ему вполне серьёзный подзатыльник, а после слегка прикрикивает: — Камиширо, чтобы больше без выкрутасов и драк, услышал?!       — Ай-яй-яй, говоришь не драться, а сам… — Руи потирает затылок с жалобным видом, но прекращает, как только замечает строгий взгляд. — Ладно, ладно, я понял. Я знаю, что облажался.       — Облажался он… Всё, на крышу шагом марш, свободен!       Кратко кивнув в благодарность, Руи побежал дальше ещё быстрее прежнего, теперь перешагивая не через ступеньку, а сразу через две. Ноги дико гудели, сердце билось в самом горле, не позволяя нормально дышать, кровь пульсировала в висках, но всё это уже не имело никакого значения. Теперь была лишь чёткая цель, и все преграды перед ней попросту исчезли, не оставив после себя ни следа. Исчезло и время, и пространство, и все законы логики и физики, согласно которым Руи Камиширо не мог развить подобную скорость. Впечатавшись в железную дверь плечом с разбега, он буквально ввалился на крышу и замер с тяжело вздымающейся грудью, в упор смотря на Тсукасу. Вот он, прямо перед ним: растерянный, уставший, нервный… но такой до боли родной и любимый. Казалось бы, они не виделись здесь вот так, лицом к лицу всего неделю, а Руи соскучился так, словно не видел его целую вечность; словно небеса навеки затянули тяжёлые грозовые тучи, не позволяя пробиться даже лучику солнечного света. И это ощущалось так же неправильно, как и тоскливо изогнутые домиком брови на чужом лице, как нерешительное переминание с ноги на ногу и молчаливое ожидание разрешения подойти хоть на сантиметр ближе. Неправильно, что Тсукаса так доверчиво поверил в его лживую злобу. Криво улыбнувшись, он сделал шаг вперёд и развёл руки для объятий, и Тсукаса воспринял этот жест как никогда верно, в то же мгновение рванув вперёд и набросившись ему на шею.       — Руи, я правда не врал тебе… — он уткнулся лбом в плечо и стиснул кардиган пальцами, боясь, что иначе Руи просто развернётся и уйдёт, так и не выслушав его. — Прости, что не сказал всё сразу. Прости, что избегал тебя. Я не хотел делать тебе больно, прости, боже, прости!.. — сморгнув маленькие слезинки, Тсукаса поднял голову. — Я такой дурак, правда же?       — Тсукаса-кун…       Все слова в голове смешались в непонятную тёплую субстанцию, выразить которую было невозможно ни одним из привычных способов. Этот тревожный лепет и извинения резали слух хуже, чем первые попытки игры на скрипке в исполнении пятилетнего ребёнка. Он не хотел слышать ничего из этого. Не хотел, чтобы Тсукаса убивался и повторял это треклятое «прости», словно иначе его бы повели на смертную казнь. Больше ему не нужны были ни извинения, ни объяснения, ни клятвы в честности: ему было достаточно быть рядом и знать, что ещё есть шанс всё исправить. В носу неприятно защипало от подступающих слёз, и в эту секунду пришло осознание, что сейчас он может сделать лишь одну вещь. Неуверенно взяв чужое лицо в заледеневшие ладони, он прильнул к губам, целуя так нежно, как только умел. Неловко, сбивчиво, вздрагивая и рыдая, но со всей добротой и теплом, без остатка отдавая своё израненное сердце и такую же душу. Вот она: правда, от которой он сбежал, как трус, во сне; откровение, которое так долго бурлило в нём и желало вырваться на свободу. И Тсукаса принял всё из этого. Окутал объятиями, словно мягким пледом, аккуратно взял в ладони, как ценный хрустальный шар, ответил тем же трепетом, прижался своей грудью к выпирающим рёбрам и не стал задавать никаких вопросов. Все страхи и тревоги улетучелись в одно мгновение, смиренно уступив место для покоя и приятной, обволакивающей тишины. И пусть уже была глубокая осень, и на крыше насвистывал суровую мелодию колючий ветер, им больше не было холодно. Тсукаса согрелся от пылающих чувств Руи, Руи был согрет вечно горячими ладонями Тсукасы, и их сердца наконец-то забились в одном ритме, без всяких разногласий, впервые действительно не перебивая друг друга.       — Руи… — Тсукаса отстранился первым, с тоскливой улыбкой утирая его слёзы. — Руи, ну ты чего?       — Потому что слушать, как ты извиняешься передо мной из-за сегодняшней ночи, невыносимо, — с губ невольно сорвался тихий всхлип. — А ещё невыносимо скучать по тебе, поэтому больше не исчезай, ладно?..       — Не исчезну, обещаю.       Руи не помнит, когда в последний раз рыдал перед кем-то так бесстыдно, срывая голос, со всей силы сжимая чужие плечи и находя единственную опору в них. В этих слезах смешалось всё: и боль от пусть и недолгой, но так встревожившей его разлуки, и безмерная любовь, которую он перестал скрывать и бояться, и клокочущее в груди счастье от того, что всё вышло именно так. И размеренные, успокаивающие поглаживания по спине только доказывали, что всё было не зря. Каждая бессонная ночь, каждый трудный шаг через самого себя и даже то нелепое повешение в Фениленде — всё из этого привело их друг к другу. И пусть эта история далеко не была весёлой и забавной, теперь Руи отчётливо понимает: она закончилась хэппи-эндом, положив начало чему-то совсем новому, неизведанному и светлому.