Тебя больше нет (с)

Луффи очень любил болеть. Чтобы обязательно озноб, температура, кашель, сопли. Обязательно, чтобы почаще и подольше. Всё началось ещё в детстве, когда он заболел в первый раз. Тогда, вечно угрюмый и постоянно презирающий его, Эйс почти не отходил от его кровати. Сам ещё был мальчишкой, но в тот самый-самый первый раз и в одеяло укутал, и по голове погладил, и даже в лоб поцеловал, говоря, что так заберёт болезнь себе, и чай ему заварил, таблетку нужную нашёл, хотя ничего не понимал в этом. И с тех пор постоянно лёгкие куртки, шлепанцы-вьетнамки и по лужам, в дождь в майке, зимой на балкон, около форточки открытой, лишь бы продуло, лишь бы температура высокая. Потому что тогда Эйс добрый и заботливый. И даже спать ложится с ним, укутывает, обнимает крепко-крепко и до утра не отпускает. А потом, когда их отношения перешли границу простой братской привязанности, когда кровать стала уже одна на двоих, Эйс университет, работу прогуливает, кутает, поит чаем и таблетками, обнимает и целует. Нежно-нежно. Ворчит, конечно, как, мол, он, дурень мелкий, мог простудиться опять. А Луффи молчит, потому что врать не умеет, а правду сказать стесняется почему-то. И как, правда, расскажешь ему, что специально простужается, чтобы он рядом был. И на работу забивал, и целовал и обнимал вот так, по-особенному. Вообще с Эйсом всегда всё особенно. Но в период болезни по-особенному особенно. Он хоть и ворчит, но меньше. И старается не ругаться. Обнимает, по голове наглаживает, и как в детстве в лоб целует, наугад говоря, какого градуса сейчас температура эта. И всё-всё рядом с ним проходит быстро, чтобы через недели две опять сопли, слюни и сиплым голосом: - Эйсу, мне плохо чего-то... И Портгас чертыхается, температуру проверяет, матерится, на работу звонит, чтобы отгул дали. А там хоть и ворчат, но всё равно прощают, работник он хороший, ценный, да и знают, что лучше он сам уйдёт, чем мелкого одного с простудой очередной оставит. Эйс суетится и не замечает, как улыбается только что укутанный по самые уши Луффи. Хитрюга. Или Эйс просто делает вид, что не замечает. Конечно, ведь так часто болеть просто невозможно. Но Луффи любит это дело... И вот сейчас опять сопли ручьем, кашель такой, что сводит лёгкие, голова кружится и температура под сорок. Но... Но Эйса нет уже. Теперь Санджи суетится у плиты, готовя что-то. Зоро сидит около кровати на полу и тихонько посапывает. Чоппер с ужасом смотрит на градусник, на котором ртутный столбик около сорока, мечется из стороны в сторону, паникует, ищет по дому какие-то таблетки. Робин за компьютером печатает доклады Луффи, которые он так и не сделал. Нами следит, чтобы вода, в которой Монки греет ноги, не остыла. Брук играет на скрипке какую-то пиратскую песенку. Усопп и Френки мастерят что-то, чтобы поднять больному другу настроение. Луффи же, укутанный в одеяло так, что торчат одни ноги, засунутые сейчас в тазик с горячей водой и руки, сжимающие кружку с чаем, будто и не замечает ничего вокруг. Друзья это хорошо. И вообще-то только они у него и остались, но как-то грустно на душе. И чай не такого вкуса, и под одеялом без тепла родного тела - холодно. И ни чай тут уже, ни вода не поможет. И вообще, не они сейчас должны тут быть, а Эйс. Нет, конечно, они и при Эйсе приходили. Когда помогали чем-то, когда просто хотели с Луффи посидеть. Но сейчас... Эйс сейчас должен как обычно ворчать и причитать, отпрашиваться с работы, кутать своего мелкого братишку в одеяло, чаем поить таким, какой только он заваривать умеет - с лимоном и мёдом и явно лучше этого, тоже с мёдом и лимоном, но заваренного Санджи. Эйс должен сейчас в лоб целовать, рядом ложиться и прижимать к себе, восклицая: - И как ты опять умудрился, мелкий! А Луффи будет пожимать плечами, прижиматься ближе, утыкаться носом в шею, руками-ногами обнимать тёплое тело брата и улыбаться украдкой. Счастливо-счастливо так. Но Эйса нет. И не будет. Никогда не будет больше ни Эйса, ни поцелуев, ни объятий, ни ворчания его вечного. Ничего. И Луффи больше никогда не будет болеть. Никогда. Потому что теперь он болеть просто ненавидит.