Дед Мороз для Васьки, или как поверить в Чудо

Ваське было так грустно, что хотелось уткнуться в тушку теплого, местами сильно плешивого плюшевого медведя и рыдать, рыдать, рыдать… Но он сдерживался из последних сил, ведь мужчины не плачут. Последние пару лет своей жизни Василий всеми фибрами своей маленькой, трепещущей от дуновения любого ветерка (или кулака хулигана, проносящегося мимо его лица) души, ненавидел Новый Год. Не за что ему было любить этот, с вашего позволения, так сказать праздник. В Деда Мороза он не верил, да и как можно было поверить в того, кто ни разу в жизни не положил ему под елку ничего интересней пары носков в полоску или мятой шоколадки? Носки и шоколадку клала мать, когда думала, что он уже спит. На мать Вася не обижался — что могла, то и дарила. На заводе уже пару лет были, как называла их громко мамина коллега тетя Дуся «перебои с заработной платой». Мать же, в день выдачи зарплаты приходя домой и, снимая старенький платок, говорила просто, что опять зарплату не выдали. А уж о том, как процесс невыдачи зарплаты называли мужики в соседнем дворе, забивая «рыбу», лучше умолчать. Тетя Дуся любила сидеть у мамы и Васьки на кухне в предновогодние дни и рассуждать, что вот если б работали они на хрустальном, аль консервном заводе, вот тогда можно было бы перед праздниками «товар то и толкануть», и тогда, «ух, начались бы у нас с тобой Надя, совсем другие праздничные дни, как у всех нормальных людей — с оливье, шампанским, мандаринами абхазскими и непременным сервелатом!» На икру, хоть и красную, фантазии уже не хватало — это ж сколько хрусталя продать надо было. Нелюбовь Васькина к новогодним праздникам была связана еще и с тем, что после ненавистного Нового года у всех ребят начинались каникулы, а он же, чтобы хоть слегка подзаработать и помочь матери пополнить семейную копилку, нанимался в помощники к вечно пьяному дворнику Михалычу — мыть подъезды, убирать снег. Михалыч Новый год очень, очень, ну просто донельзя уважал. Готовился к нему заранее: зазывал в гордость свою — собственный гараж товарищей и припасал ящичек горячительного. Посему после ежевечерних гуляний-гостеваний Михалыч был к «труду и обороне» утром не готов, тем более, что всегда под рукой был безотказный Васька. Васе то ведь копеечка нужна, так-с. А еще его и за пивком с утра сгонять попросить можно, Васька — он такой весь, молчаливый, спокойный, да и вообще парнишка неплохой, свой в доску, уж который год вместе двор метем. Плохим человеком, или сутяжкой- мерзавцем Михалыч не был, заранее ровно оговоренную сумму прятал и от себя, и от друзей своих по праздничным возлияниям, чтоб Ваське честно потом отдать. И отдавал. Всегда. Ровно, насколько договаривались. И шоколадку еще дарил, тоже почему-то мятую… Вот так и проходил у Васьки последние пару лет и сам Новый год, да и каникулы новогодние: с лопатой в руках, двумя мятыми шоколадками и плешивым плюшевым медведем, который, как говорила мама, ему, новорожденному сыну купил отец в подарок за пару недель до того, как его машина сбила. И именно поэтому, Вась, и не расписались мы — не успели, вот заявление даже ходили подавать, да вот оно как вышло… И в метрике у тебя потому и прочерк стоит, а все лихач виноват этот, водила бесхребетный. В этот момент рассказа глаза у матери всегда были на мокром месте, да и Васька расстраивался, горевал — и за себя, и за мать. У его одноклассников отцы были, приходили на родительские собрания, помогали заклеивать окна в школе в ноябре, отмывать от этих же окон весной криво приклеенные полоски бумаги. Всем было весело, румянились щеки Алевтины Егоровны, молодой еще классной руководительницы. А Васька стоял почему-то всегда за дверью и мечтал, вот бы и у меня был такой папка! Он бы и заклеивал окна ровно и красиво, и на родительских собраниях вступался за меня, и с тренером поговорил бы, чтобы взяли меня в футбольную команду школы, и Алевтина Егоровна не смотрела бы на меня поверх неаккуратно стриженой макушки, как будто меня и в классе то нет. Вася не был двоечником, он был просто очень неуверенным в себе маленьким человечком, учился потому он на одни тройки, исключением были уроки труда, по которым у него всегда стояло твердое «пять» и даже пара похвальных замечаний в дневнике присутствовала. Ему бы лишнее доброе слово услышать — и взлетела бы душа к потолку, руки встали бы на место, не все ж метлой и лопатой ему махать, снег разгребая. Хоть и задумывался Васька, что ведь не каждому это под силу — с 6 утра до позднего вечера во время снегопада лопатой махать. И в команде бы он играть смог, вот точно смог. Не смотри, что он худенький, он зато жилистый какой и юркий! И в мечтах своих уже видел Васька, как стоит он на пьедестале почета, медаль ему вручают, а рядом отец его по плечу хлопает… На этом месте сон или дрема детская обрывалась и падал он прямо с воздушного облака мечты, парившего под потолком на немытые полы своего родного класса, брал свой потрепанный рюкзачок и шел домой. Так в общем-то лет до 12 и протекала васькина незамысловатая однообразная жизнь. Пока в один день не случилось то, о чем так любят рассказывать в добрых новогодних историях, кинофильмах и предпраздничных кухонных посиделках, когда до праздника остается совсем мало деньков, он уже почти стоит на пороге, заглядывает в дверь, и, подсознательно, в душе каждого человека прорастает тоненький росток мечты если не о простом и прочном человеческом Счастье, то уж хотя бы о совсем маленьком чуде. И такое маленькое чудо однажды случайно заглянуло в жизнь Василия и его мамы. И этот конец 1994 года они запомнили надолго.