Отражения

Он оглядывался вокруг с каким-то почти по-детски восторженным любопытством. Ничего особенного в ночном лесу разглядеть было нельзя, тем не менее, он видел мир совершенно по-новому, даже не будто бы, а действительно впервые за двадцать лет, своими собственными глазами. Ненормальная эйфория прошла быстро. Нужно было многое сделать, слишком многое, а сын уже вел челнок к планете. Собственно, в тот момент это был единственный безопасный курс. Он связался с Пиеттом и приказал в бой не вступать и по возможности вывести из него оставшийся флот. От того как собирался поступить адмирал многое зависело. Даже если бы он предал и отправился к Центру Империи с новостями о гибели Императора и прочем… это, несомненно, усложнило бы дело, но не критично. Империя хоть и способна была существовать без Императора, но очень недолго, слишком много возле Палпатина собралось тех, кто жаждал власти и сейчас они должны были начать между собой грызню. На самом деле было бы даже неплохо постоять в стороне и подождать, пока они друг друга уничтожат или хотя бы измотают. Недолго подождать, поскольку свято место пусто не бывало, и кто-нибудь обязательно сумел бы умостить свой зад на трон. Повстанцы, несомненно, грезили о своей Республике, но все было не так просто и они должны были это понимать. Или нет. Если вспомнить, что они творили на протяжении последних лет, и буквально недавно на орбите, в наличии мозгов у повстанцев он откровенно сомневался. Опять же, у тех, кто составлял верхушку Империи мозгов явно было не больше, так что, быть может, как-нибудь справятся… Без него. На что ему, в самом деле, вся эта головная боль? И он бы ушел, скрылся среди звезд, в конце концов, в лицо, вот ведь ирония, его никто не знал. Но как он мог оставить детей? Это не нивелировало и не компенсировало все то, что он делал до, столь утопических планов он и не строил. Но и оставить их уже не мог. — Отец? — Люк присел рядом. Сын все еще смотрел на него с детским восторгом, но как будто опасался сказать или сделать что-то лишнее. Мальчику наверняка хотелось вновь встретиться с друзьями, но он был здесь, рядом, и вместе они смотрели на костер. Наверное, символично было бы спалить его доспех, но другой одежды не было, да и Вейдера без них вряд ли кто опознал, только если бы он попытался кого-то придушить. Но душить ему никого не хотелось, пока. В том, что подобное желание возникнет после, он не сомневался. Но это, несомненно, не значило, что он действительно будет это делать. В конце концов, придушить ему хотелось слишком многих, едва ли не половину населения галактики, но если он этого не сделал раньше, то сейчас тем более делать не собирался. — Ты можешь идти, я никуда не денусь. Теоретически он мог забрать челнок и улететь, и так следовало поступить, здесь ему места не было. Нигде не было, если уж на то пошло. Наверное, он должен был умереть там, на Звезде смерти. Он не сожалел о жизни, но не знал, что с ней делать. — Пойдем со мной. Это было до смешного знакомо. И ответ был прежним, и даже причина. Откуда только в этом ребенке столько наивности и веры? Он был слишком похож на мать. — Чтобы твои друзья спалили меня на вот таком вот костре? — шутка была так себе, да и не шутка вовсе. Но гореть ему в любом случае не хотелось, он уже один раз попробовал, ему не понравилось. — Ты должен увидеться хотя бы с Леей, она поймет. Вот уж в чем он искренне сомневался. Дочь быть может и поймет, хотя он сам себя понимал не до конца, но однозначно не простит и встретит его выстрелом из бластера и, возможно, улыбкой, если совсем не повезет. — Нет, сын, не сейчас. Он устал объяснять, и спорить с упрямым ребенком тоже устал. Прикрыв глаза, глубоко вдохнул прелый теплый запах леса. Когда-то он любил такие места, полные жизни и воды, а ведь почти забыл… — Тебе в любом случае придется с ней встретиться. Вот уж в этом он не сомневался и, наверное, лучше раньше. Глупо бежать от неизбежного, он пробовал, угробив на это половину жизни. Итог был плачевен. Но он уже испортил слишком многое, портить праздник он не намеревался. — Позже, сначала мне нужно будет вернуться. Он и без того отдыхал непозволительно долго. — Куда? — сын недоуменно хлопал глазами. — Император мертв и… Глупый ребенок. — Мертв Император, но не Империя. Палпатин старательно, даже кропотливо замыкал всю власть на себе, будто рассчитывал жить вечно. Нашел ли он способ? Впрочем, если бы нашел, то не умер так до смешного просто. Если только это не было частью плана… Но, это уже попахивало паранойей. Бессмертия не существовало ни на одной из сторон, долгая жизнь - да, но не вечная. В любом случае, как бы Император не старался быть единственным, великим и незаменимым, править галактической Империей в одиночку было невозможно, если только не заменить всех послушными дроидами или клонами, но и тех и других Палпатин презирал. Покойный Император презирал всех, соглашаясь терпеть лишь представителей одной с ним расы и одних побуждений. — Значит, война еще не закончена? — Люк опустил голову, сцепив пальцы в замок. Наивный мальчик надеялся… впрочем, лучше пусть иллюзии рушатся так, это самый мягкий вариант, всяко лучше, чем гореть заживо. Потому что война не закончится никогда, и началась она задолго до того, как они все появились на свет. Реальность жестока, и он не собирался плодить пустые надежды. — Война или битва это вся наша жизнь, — он вздохнул. Какое это на самом деле до странного прекрасное чувство, просто дышать и говорить своим голосом, он так от всего этого отвык. — И она не закончится никогда. Когда-то он не мог понять, зачем Палпатин приближал к себе тех, кто жаждал власти едва ли не больше чем он сам, готовых лгать, подставлять, убивать. Ведь после его смерти… впрочем, он явно не намеревался умирать, оставалось лишь выяснить, что в действительности входило в его планы. Но если бы Император все же пал, то галактика явно еще долго должна была содрогаться в конвульсиях, ведь он, великий, был незаменим. А ученик его… Дарта Вейдера всерьез верхушка Империи не воспринимала, а его самого это не волновало, ему до всех этих ничтожеств не было никакого дела, он ведь в действительности никогда не стремился к власти. Нет, мысли иногда проскакивали, мимолетные и не особо оформившиеся, как тогда с Люком на Беспине. Никакого конкретного плана, просто стремление. Как-то так получилось, Палпатина убить было нужно, но вот о том, что придется взять на себя его роль, даже мысли не было, скорее всего, потому что тот сам ее отсутствие и внушил. Ему было о чем подумать, мыслей как никогда было много, даже слишком. — Значит, ты займешь его место, как наследник? Откуда только все взялось? Он был учеником Императора, его правой рукой или, если отбросить красивости, верным псом, но не наследником. Наследников у Палпатина не было никогда, хотя многие себя ими мнили и сейчас именно они начнут свою грызню за власть. Как-то вдруг захотелось, чтобы станция, чьи обломки до сих пор красочно входили в атмосферу, была цела. Один выстрел и большая часть грызущихся перестала бы иметь значение вместе с планетой, которой все предавали слишком большое значение. Корусант того не стоил. — У Палпатина не было наследников, — кому другому он не стал бы разъяснять столь очевидные вещи, — Но как только станет известно о его гибели, многие себя ими объявят. Сегодня вы одержали победу в битве, но не в войне. Это неприятно - разбивать наивные мечты ребенка, но чем раньше он поймет, тем лучше. Ему в свое время никто не объяснил, старались, конечно, но Энакин терпеть не мог иносказаний, просто их не понимал. А напрямую сказать как-то никто не сподобился. — Значит, мы еще не скоро увидим Республику, о которой мечтала Лея. — он все еще сидел опустив голову, перебирая пальцами сцепленных рук. — Республика, Империя… поверь тому, кто видел и то и другое, разницы нет. Когда-то он мечтал, скорее, грезил о мире, где все будут счастливы, мире, где будет мудрый правитель, который точно знает, что нужно его подданным и потому решения будет принимать справедливо… Сила, до чего же наивным идиотом он был. — Разве Республика не даст больше свободы и возможностей? Как странно, что он все еще сохранял веру в пустую по своей сути идею. Но не эта ли вера привела этих идеалистов к победе? Или скорее умелое управление идеей со стороны тех, кто в битвах участия не принимал вовсе. Он не хотел говорить о политике, не сейчас и не с ним. Но, наверное, придется. Лея манипулировать братом не будет, наверное, он на это надеялся, а вот другие. Последний джедай это такой лакомый кусочек, такое яркое знамя… А последний ли и джедай ли? — Республика это прекрасная иллюзия. Ты, наверное, многое слышал о том, как прекрасно было тогда и как плохо сейчас. Но поверь мне, раньше было не лучше, просто по-другому. Проблема не в системе, а в том кто ей управляет. В конце концов, Палпатин тоже начинал с Республики. И он удачно сыграл на ее проблемах, а их, поверь мне, было немало. Его слова вряд ли что-то могли изменить, но мальчик должен был понимать, что политика это болото погрязнее тех, что занимали большую часть Нал Хутта. Оби-Ван на пару с Йодой должны были в кратчайшие сроки подготовить бойца, что сможет противостоять Тьме, было ли время до философии? И даже если было, стал ли ребенок слушать? Он в свое время не слушал и пусть сын больше походил на мать, что-то ему досталось и от отца, впрочем, ничего хорошего он детям передать не мог. Впрочем, наверное, оно и к лучшему, что не успели, джедаи перед своим падением тоже были отнюдь не образцом для подражания. — Но мы построим Новую Республику и… — мальчик говорил много, вдохновенно и совершенно чужими словами. — Остановись, — он опустил голову, сжимая кулаки, еще немного и Дарт Вейдер пойдет убивать всех тех, кто вкладывал в эту юную буйную голову подобные мысли. — Все это лишь слова и лозунги. Поверь мне, когда дойдет до дела мало что изменится, зато отговорок о том, что они пытались, будет много… Оставь политику своей сестре и лучше скажи, чего хочешь ты. Мальчик засмущался, покраснел. В своих желаниях и целях он был не так уверен. — Я бы хотел возродить Орден джедаев, — Люк сказал это тихо, медленно, проговаривая каждое слово, не отрывая взгляда от огня. Отвечать кому-то и при этом будто в пустоту проще. — Как я и думал. Хорошая цель. Тогда вперед, а политику и Республику оставь другим. — А еще хотел, чтобы ты мне в этом помог, — его голос стихал с каждым словом. Он рассмеялся. Это действительно было смешно и все те джедаи, которых он убил, тоже оценили бы эту жестокую шутку. Бывший предатель, падший, ситх - и восстанавливает Храм. Проблема заключалась даже не в том, что это звучало, да и по сути своей было абсурдно. Он просто не мог, да и не хотел, если уж быть честным. — Я не джедай и вряд ли смогу кого-то чему-то научить. — Он был учителем, и это закончилось плохо, хотя его ученица, казалось, до конца оставалась джедаем или хотя бы той, кто не пала во Тьму, но последнее уж точно не его заслуга. А ведь тот, другой он, учил… Наверное, когда-нибудь потом, впрочем, нет. — Но я дам тебе один совет: джедаи не должны зависеть от Республики и влиять на нее тоже не должны. Они вновь, молча, наблюдали за танцующим пламенем, в этом определенно что-то было. Покой и умиротворение, недолгие, мимолетные, но необходимые. Еще пара секунд, пять, десять… уйти все равно придется. И он уже почти решился это сделать, когда сын задал вопрос, приморозивший его к месту. Умел же этот ребенок задавать вопросы… — Какой она была? Мама… Лея сказала, что плохо ее помнит. — Она не может помнить. Ваша мать умерла сразу после родов. Это было больно, даже столько лет спустя. Он надеялся на ошибку, подставу, не тогда… Тогда он как глупый мальчишка, коим и являлся, поверил каждому слову Императора и лишь позже задумался, а когда узнал, что у него есть ребенок… Ведь если его дети оказались живы, быть может, и она… пустая надежда. *** Разговор с Оби-Ваном затянулся, хотя по большей части это был все же монолог. Сам Энакин не знал столько о старых давно умерших ситхах, сколько знал о них Вейдер. Впрочем, и тот наверняка знал не все. Но вот бывшего учителя наличие в галактике подобных сущностей явно взволновало, не смотря на то, что существовали они не одну тысячу лет и если кого на Темную сторону и сманили, то опыт был неудачный, ведь о них до сих пор никто ничего не слышал. К тому же большинство этих самых ситхов действительно относились к разным направлениям и тех, кто относился к иной фракции, на дух не переносили. — Почему ты не рассказал Совету? — Оби-Ван после незапланированной лекции был, мягко говоря, расстроен. — И что бы они сделали? Это ведь просто призраки, охотиться на них то же самое, что охотиться на ветер. И я бы посоветовал спросить у Йоды, сомневаюсь, что старый магистр о них не знал. Самым забавным было то, что неприкаянных призраков ситхов в галактике было куда больше, чем джедаев. На самом деле неприкаянных джедаев не было вовсе. И с одной стороны это могло послужить показательным примером, но уж очень двояким, все зависело от того, кто говорил и какую отдачу хотел получить в итоге. — И что нам теперь со всем этим делать? — Оби-Ван замер посреди дороги, глядя куда-то вперед и как будто сквозь стены Храма, хотя на самом деле ничего примечательного там не было. Это был явно риторический вопрос, потому Энакин смолчал, хотя и тут знал, что ответить. Так же, как и то, что слова его не понравятся, и даже не сами слова, но то, что они подразумевали. — Мне нужно подумать. Если ему это действительно так было необходимо, то пусть, но это ничего бы не изменило и охотиться на призраков Энакин не собирался, хоть и предчувствовал, что именно ему сие дело и поручат. Точнее, попытаются. Как же вчера вечером и утром все было хорошо, и как сейчас он вынужден был думать о том, о чем не хотелось. Оби-Ван с Асокой ушли незадолго до рассвета. Он не спрашивал куда. Казалось бы, Оби-Ван мог пойти только в Храм, куда же еще. Но в последнее время бывший наставник хранил много тайн, едва ли не больше, чем он сам когда-то. Асока же могла пойти куда угодно, задавать вопросы или же пытаться проследить ее путь было не то чтобы бесполезно, просто не имело смысла. Он остался на все той же террасе, сидел на диване, наблюдая за откровенно унылым рассветом. Солнце на Корусанте никогда не бывало ярким, слишком далеко планета от него находилась, но именно рассветы и закаты давали хоть каплю красок, на которые он никогда внимания не обращал. В последнее время он слишком часто и много даже как-то чересчур говорил по душам. Наверное, это должно было принести если не покой, то хотя бы облегчение, но он не чувствовал ничего. Уподобившись самому себе из иной реальности. И самое паршивое, что все это еще не закончилось. Быть может, не закончится никогда, и с этим можно было только смириться. Он еще не знал чем все закончилось там, наверное, если бы прямо сейчас улегся на узкий диван, свесив ноги через подлокотник, но… просто не сейчас. — Теперь ты вовсе перестал спать, — тонкие руки легли ему на плечи. Обернувшись назад, он улыбнулся. Скрывать что-то не было смысла, не от нее. Не говоря ни слова, взяв ее правую руку, он побудил Падме обойти диван и присесть рядом. Он мог бы не обращать на этот нюанс внимания, в конце концов, Вейдер сам был повинен в… пусть не во всем, но во многом, и не то чтобы недостоин был прощения, оно ему попросту было не нужно, как и сочувствие. — Что тебя беспокоит на этот раз? — Она ласково коснулась ладонью его лица. Это беспокоило не его, или его, но не совсем. Он запутался, потерялся. Казалось, еще чуть-чуть, и отличить уже будет невозможно. — Скажи, — он бережно сжал ее запястья, отстраняя ладони от лица, — что думаешь о нем, что бы сказала ему? Падме прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Такую свою слабость и неуверенность она бы ни одному политическому противнику не показала, союзнику, впрочем, тоже. Молчание затягивалось, запустив пальцы в волосы, она вовсе опустила голову. Не то чтобы ей нечего было сказать, просто, похоже, она опасалась обидеть его, или другого его, но, в самом деле, это было глупо. — Что ты хочешь услышать? — Дело не в том, что хочу услышать я, а в том, что хочешь сказать ты. Это будет просто сон, но для него это важно. — И что я должна сказать? Это не… — она прикрыла глаза и глубоко вздохнула. — Не так просто сказать что-то человеку, о котором я ничего не знаю. Я знаю тебя, и если бы ты сорвался, то… — она вдруг замолкла, опустив голову, — но я не знаю его. — Я рассказал тебе все, всю его жизнь, быть может, опустил какие-то подробности, но основную суть ты знаешь. И он все еще я. Падме сделала еще один глубокий вдох, коснулась кончиками пальцев прикрытых век, после чего вдруг резко повернулась, посмотрев ему прямо в глаза. — В таком случае он дурак, худший из дураков. Знаешь, таких совсем немало, в том числе в Сенате. Они с каким-то маниакальным упорством портят окружающим жизнь, искренне веря в то, что поступают как нужно и правильно. — Она резко подняла руку, останавливая его, безмолвно прося не перебивать. — Ты хотел услышать, так выслушай, пожалуйста, молча. Я знаю, что есть те, кто портит жизнь всем вокруг намеренно, но именно этим подлецы отличаются от дураков: первые знают, что и зачем делают, вторые просто… просто дураки. Так вот, он худший из дураков, потому что помимо чужих жизней, многих жизней, он загубил и свою собственную. При этом ты не дурак, — она протянула руку и взъерошила его волосы. — Хотя тоже натворил немало глупостей и поскольку вы один и тот же человек, я не понимаю. Не понимаю, почему он терпел так долго, почему был предан человеку, который не дал ему ничего, хотя отнял так много. Быть может, дело в Силе? Но тогда я не пойму никогда, и, если честно, не хочу понимать. Прощаю ли я его? Но мне он ничего не сделал, а вот тебя мучает. Если представить, просто представить, что все это произошло бы с нами, то, — она сделала недолгую паузу, прикрыв глаза, — я бы не перестала тебя любить, но не простила бы тебе ни наших детей, ни галактику, приняла и поняла, но не простила. — Падме, наконец, вновь посмотрела ему в глаза, и в глубине их было слишком много печали и боли, будто она действительно все это пережила. — Эта я, уже отнюдь не юная девица, растерявшая свою наивность и кое-чему научившаяся, смею надеяться. Но та молодая идеалистка, скорее всего, не смогла бы ни понять, ни принять, возможно, так и было. Знаешь, — ее губы дрогнули в улыбке, самой печальной улыбке, какую он когда либо видел и, не решаясь вставить ни слова, пока Падме не закончит, он просто бережно сжал ее ладони, — я никогда тебе не говорила, отчего-то считая, будто Сила дает тебе некое преимущество, нет, не совсем верно… Я искренне верила, что ты видишь и знаешь обо мне куда больше, чем я о тебе, что ты знаешь, что и как я чувствую. Представь себе, все эти годы рядом с тобой и даже одаренные дети так и не избавили меня от некой мифологизации джедаев и их способностей. — Она печально рассмеялась, опустив голову, спрятав лицо за водопадом кудрей. Так рано утром она еще не успела надеть свой ежедневный доспех из непременно неудобного платья и чересчур вычурной прически, даже халат на сорочку, больше похожую на платье, не накинула и явно скоро начнет замерзать, во всяком случае, пальцы ее были холодными, когда он только взял ее за руки. Впрочем, ее пальцы всегда были холодными. — Ты стал для меня светом надежды с самой первой встречи, не буду врать про любовь с первого взгляда, ты ведь был совсем ребенком. Но потом, при следующей встрече… Этот свет никуда не исчез, стал лишь почти осязаемым. Твой взгляд на мир, не идеальный, возможно даже не совсем правильный не делал тебя хуже, скорее живым, настоящим, в отличие от иных джедаев, холодных и всегда отстраненно чужих, хоть и неизменно вежливых. Твоя целеустремленность, желание сделать жизнь лучше… все вместе и как-то сумбурно… Боже, даже не вспомню, когда в последний раз была настолько неспособна выразить свои мысли и чувства в словах. Это не причина любить, у любви нет и не может быть причин, но в какой-то момент я поняла, что без тебя не смогу, не умру, нет, но просто не буду цельной. Зато с тобой, вместе, рядом, казалось не страшно ничего и приближавшаяся война не имела значения, потому что вместе мы могли все, даже мир перевернуть. Иногда, казалось, я верила тебе больше чем себе, и если бы ты это доверие предал, как сделал это он, — она высвободила свои пальцы из его ладоней и обхватила ими лицо, приблизилась вплотную, глядя прямо в глаза почти чужим, незнакомым взглядом, — это бы меня уничтожило. Не убило в физическом плане, но эмоционально, морально я была бы раздавлена. Он видел в ее глазах свое отражение, а что видела она? Резко, порывисто и в то же время бережно он обнял Падме, обхватив показавшиеся вдруг ледяными плечи. Сила, она действительно замерзла. Энакин стянул с себя накидку, тут же укрывая ее. — Знаешь, — едва слышно прошептала она, уткнувшись носом ему в плечо, — мне ведь его действительно жаль, хотя он, как и ты, наверное, терпеть не может, когда его жалеют. — Вряд ли его кто-то жалел, да и сейчас… разве что Люк. — С ними ведь все в порядке? — она оттолкнулась от его плеч, вновь заглядывая в глаза, на этот раз в ее взгляде не было и капли той пустоты, лишь беспокойство. — С Люком и Леей? Энакин уже давно не мог ей лгать, точнее мог по мелочам, но не когда дело касалось чего-то действительно для Падме важного. Но сейчас ему нечего было ответить, он не знал. — Ты за них беспокоишься, — он улыбнулся, хотел весело, но получилось скорее всего криво. — Это наши дети, выросшие без нас, я никогда их не узнаю и не увижу, но, конечно, я за них беспокоюсь. — Я не знаю, я… — он вдруг почувствовал себя как-то глупо. — Ты не спал, — она вздохнула, все поняв без слов. — Но ты же не собираешься заморить себя бессонницей, лишь бы не видеть? Он мог признаться, что столь малодушная мысль мелькала в сознании. Вейдер больше десятка лет прожил на одной лишь медитации, впрочем, от их странной непонятной связи это не спасло. Это было как-то откровенно по-детски глупо, он не оттягивал момент, просто все так сложилось. — Нет, — он убрал за уши ее растрепавшиеся волосы. — Просто так получилось и он, знаешь, я уверен, что детям он вреда не причинит. Но если хочешь, могу лечь спать прямо сейчас. — Не сейчас, — Падме подалась вперед, перекинув одну ногу через его и усевшись на колени, провела ладонями по плечам, коснулась шеи и запустила пальцы под ворот туники. Энакин обнял ее за талию, притягивая ближе. — Разве тебе не нужно быть в Сенате? — прошептал он, почти касаясь ее губ. — Каждый день. Но если они не справятся без меня один раз, — ее ладони медленно скользнули вниз по его груди, а губы коснулись ключицы, — то на что они вообще нужны?