ЗмееШуст

Если бы кто всего лишь полгода назад спросил у Арса, есть ли у него какие фетиши, он бы смело ответил, что любовь к членам как таковым не относится, это просто его ориентация, а так, в общем-то, всё по классике. Руки широкие, лицо симпатичное, ну и чтобы в штанах что-то было. Хорошо ещё, чтобы парень высоким оказался, хотя бы не больше, чем на пару сантиметров ниже его ростом, но это уже так, мелочи. Как говорится, главное — чтобы человек хорошим был. При всём вышеперечисленном, конечно. Серёжа, с которым они вместе на дизайн в один год поступили, прошли огонь, воду и засорившиеся медные трубы в общажном толчке, правда, всегда говорил, что у него завышенные требования. Что вон, если вкладку гей-порно на «оранжевом ютубе» открыть, так там вообще пиздец лютый, но это он так, конечно же, для общей эрудиции заглядывал. Он же натурален, как мыло от Бабушки Агафьи, которым они всем этажом моются, потому что с каждого по копейке и вот уже можно купить промышленную трёхлитровую бутылку, которую, конечно же, какой-то уникум всё равно выливает за раз так, будто бы собрался всю общагу намывать. Арсений же заявлял, что он как минимум Natura Siberica, а максимума увидеть с земли невозможно — далеко за стратосферу вылетает, минуя где-то там всевозможную пижонскую крафтовую косметику, на которую он, однако, всё равно бережно откладывает деньги со стипендии и подработок, искренне веря, что в ней зарыт секрет вечной молодости. В общем, себя Арсений ценил, потому любые истории о том, что он на какой-то вписке переспал с кем-то по пьяни — лишь слухи, от которых ему было ни горячо, ни холодно. Особенно когда их распускали девушки, уверявшие, что он был именно с ними в тот момент, хотя уже укатывал на такси, чертыхаясь на ночной тариф, обратно к себе в общагу, в комнате которой его обычно не ждал Серёжа. У него-то всё хорошо с личной жизнью — цеплять девчонок в клубах куда легче, чем парней, сам будучи парнем. Первые в худшем случае пощёчину влепят, ну а с парнями… в общем, Арс слишком дорожил своим прекрасным лицом, на которое каждую неделю два раза накладывал маски, а во время сессий замазывал чёрные круги консиллером, чтобы всегда выглядеть сияющим, точно новенькие кеды, которые даже в магазине не примеряли. В этом деле, конечно же, немало помогало спокойстве, в первую очередь — душевное, которого он мог добиться только осенью и весной, когда его не колебали сессии, в универ нужно было ко второй паре, а перед тем можно было включить музыку для релаксации и заняться йогой, из-за чего Серёжа на него смотрел каждый раз как на ополоумевшего. Но нет, обе доли мозга Арсения точно были внутри черепушки, может быть, конечно, не на своих местах, но без них он не мог бы получать автоматы на каждом возможном предмете, если преподы были не конченные. Однако это продолжалось долго, но не вечно. А если точнее — до середины третьего курса, когда, казалось бы, дождаться окончания бакалавриата было легче лёгкого, только вот третье, легендарное общежитие больше ждать не могло. О нём давно ходили слухи, что, мол, кто-то погиб в туалете бесславной смертью, когда на него свалился с потолка кирпич, на другого обрушился кусок балкона, а третий чуть не подорвался вместе со всем этажом из-за утечки газа. В общем, профком таки добился того, что искренне желал каждый житель третьей общаги, — полной и тотальной ликвидации легенды «Трёшки» путём её реконструкции. Новость, конечно же, радостная, Арс был готов поздравить каждого блаженного медика с тем, что их мечта о перестройке исполнилась. Но это длилось недолго. Ровно до того момента, пока однажды утром пение птиц под тихую мелодию, сводящую Серёжу с ума, не было прервано уверенным стуком в дверь. И нет, за ней оказался совсем не Слава, просящий как обычно на какой-то чёрт одолжить молоток, который у Арсения таки был, он лично забивал все торчащие из старого шкафа шляпки гвоздей, вечно цеплявшие его одежду, и не Усович, кажется, живший на попрошайничестве у всего этажа парочки ложек кофе и исчезавший после того ещё на неделю в своей комнате. Нет. Всё было гораздо хуже. Им притащили два скрипучих скелета кровати, означавших одно — к ним грядут переселенцы из «Трёшки».

***

— Арс, я одолжу у тебя йогурт? Я за него верну, честное пионерское! — доносится со стороны двери голос, из-за которого у Попова по спине мурашки идут волнами, не переставая, уже который месяц. «Седьмой, если вычесть лето», — тут же делает он у себя в голове расчёты, зачёркивая очередной день воображаемого календаря, когда он не заходит в ебучий Тиндер и не пытается найти себе кого-нибудь на перепихон. Потому что его личный «пиздец», выглядящий как божий одуванчик, самым невинным на свете взглядом просит у него йогурт в долг. Опять. Четвёртый раз за неделю. Это по идее бесить уже должно, но нет. Арс вообще-то эти самые йогурты специально покупает так, будто питается этой сладкой жижей с протухшими кусочками фруктов, вызывающей прыщи, каждый день, заодно подкармливая стаю девушек, ведущихся на рекламу об их полезности. Однако нет. Всё уходит в одну кучерявую морду, которая, однако, всегда исправно отдаёт долги. Хотя Арс за это зрелище, кажется, ещё приплачивать должен. — Мог бы хоть раз сам себе ужин купить, — вздыхает тот наигранно тяжко, поднимаясь с кровати, на которой только что, разложившись едва ли не рыбкой, на ноутбуке заканчивал проект в диджитале. Но нет, тот определённо подождёт. — Пошли, сам, что ли, тоже чего зажую. Шастун сияет, и Арсу очень хочется надеяться, что это его не Активия с Чудом так будоражат, хотя за тот год, что они знакомы, от парня можно ждать чего угодно. Говорят, что дизайнеры поехавшие. Что в них так творческая жилка играет и не даёт на жопе сидеть ровно. Но нет, медики — вот те, у кого крыша слетела напрочь, унеслась в страну Оз и живёт там счастливо, пока её владелец либо отсиживается теперь в подвале, либо наслаждается удивительно свежим воздухом, наполненным тысяча и одним сквозняком. Один из переехавших к ним в комнату из «Трёшки» Дима Позов — именно что первый случай. Если Арс видит того в общежитии, то тот либо что-то зубрит из своих конспектов, занимающих, кажется, всё пространство под его кроватью, либо спит после учёбы или смены медбратом в эндокринологическом диспансере. Он, конечно, тип хороший, но это скорее со слов Антона. А что же до него самого… Тот улыбается, как никто другой в этом мире, шутит, будто бы рождён быть не врачом, а стендапером, а выглядит так, словно ему в модельное надо было идти — умеет менять образы от ультра-hot, горячее острого доширака, до супер-soft, будто бы его можно затискать и он вот-вот начнёт мурчать, стоит запустить пятерню в привлекательные кудряшки, всего лишь сменой кожанки на розовую толстовку, из-за чего Арсу, находящемуся вечно в примерно одном диапазоне, порой хочется визжать, как девочкам на концерте Серёжи Лазарева. Другой же Серёжа, его бессменный помощник в делах как учебных, так и любовных, мог только охреневать с того, как его вечно придирающийся ко всем и вся друг вдруг вляпался в кучу сахарных соплей, поведясь сперва на, казалось бы, такую крохотную и незначительную деталь, из-за которой Арс выпадал и продолжает выпадать из реальности. — А что, есть только с манго? — сгибается в три погибели Шастун, чтобы собственными глазами лицезреть пустынные просторы их холодильника, в котором только йогурты, за кражу которых, всем известно, Попов весь этаж разберёт на крошечные кусочки, дабы найти виновного, потому те нетронутые лежат в пакете, на котором где-то можно найти приклеенную скотчем записку с его фамилией, хотя этого даже не требуется. Все и так знают, кто скупает все дешёвые напитки в КБ, по консистенции напоминающие фруктовую сперму. Однако Арс берёт зелёное яблоко, точно из запасов Варнавы, по простой причине: йогурты — чистое зло. И не действует оно на кожу Шастуна только потому, что, как известно, добро его всегда побеждает. А тот прямо-таки его олицетворение. Никто, правда, не согласится с сим доводом, но Попову можно. Он влюблён в своего соседа по комнате и впервые в жизни не знает, как лучше подкатить. Нет, не потому что он не уверен в себе, и даже не из-за возможности, что обвешанный цацками любитель розовой плюшевой одежды окажется даже не би, дело в другом. — Всё остальное ты уже выжрал, так что бери, что осталось, — кусает Арс яблоко, недовольно косясь на то, как он переусердствовал, и теперь на его чёрной майке появились невидимые пятна-партизаны, готовые лепить на себя остальной мусор. — М-м-м, клубничка? — играет Антон бровями, находя последнюю осиротевшую баночку, которую Шастунище, явно переборщившее в детстве с Растишкой, тоже решает отправить к праотцам. Но, по крайней мере, она пожертвует своей жизнью на благое дело. И нет, Арс имеет в виду вовсе не наполнение чужого голодного желудка, а усладу собственных глаз, которые уже впиваются в прислонившегося задом к столу парня, абсолютно плюющего на существование ложек так таковых. Честно сказать, Попов их лично из общаги все бы вынес и сдал на металлолом, если бы тот внезапно ими начал пользоваться. Потому что это зрелище пропускать нельзя. Казалось бы, ну отрывает парень фольгу от упаковки, ну облизывает её, что в этом такого? Вроде как мерзко должно быть. А вот нихуя подобного. Хотя как раз таки он самый в штанах Попова и обнаружил в нём единственный фетиш, находившийся в глубокой спячке до появления в поле зрения Шастуна. А если точнее, до первой скромной попойки, устроенной в одной из комнат в честь переселения «троечников». Ничего особого вроде бы и не было. Никто не свалился пьяным с балкона второго этажа, никто не ночевал в последствии у унитаза, даже любителей пососаться в коридоре не нашлось. Они просто выпивали, почти культурно, и играли в крокодила. Арс в этой игре был мастером отгадок, в то время как Серёжа — мастером показывать так, что и контуженному в итоге всё станет понятно. Однако среди медиков тоже нашлась парочка, подобная им, та самая, переехавшая всего пару дней назад в их блок, с которой они нормально тогда даже ещё не познакомились. Дима, как и Арс прекрасно отгадывал, а Антон… Антон так показывал, что у Арса почти встал, и не будь на нём длиннющей майки, а по венам не беги уже достаточно виски-колы, казус бы оказалсы весьма очевидным. Потому что новый сосед с полной уверенностью, без каких либо ужимок, запрокинул голову, давая полный обзор на чуть выпирающий кадык, самые края острых ключиц, выглядывавших из-под ворота майки, а после и запрокинул руку наверх и высунул язык. Длинный, розовый, извивающийся, а ещё… разрезанный когда-то надвое и теперь живущий двумя жизнями. Арсений на это зрелище залип, как если бы ему показали лучшее в мире порно, в котором, однако, прелюдия важнее всего. В голове было пусто, будто бы все те легендарные планеты и миры щёткой вымели куда-то за Млечный Путь, который потом тряпкой начисто вытерли, и в центр всего посадили Антона, с его грёбанным сплитом, от которого глаз было не оторвать. И если пьяные студенты, сидящие вокруг, этого взгляда, не заметили, то трезвенник Серёжа лишь шепнул на ухо: «Ты чего?» — Пиздец, — всё, что мог вымолвить Арс в последствии, всё, на что хватило его будто бы бесконечного словарного запаса, обогащённого к тому же английским и французским, на котором тот разве что здороваться мог и в любви признаваться, всё же школьная программа позволяла откровенно в нём ебланить, но факт оставался фактом. У Арса только это слово и осталось в кармане. Видимо, Шастун своим языком их все выкрал, да и сердечко тоже с собою прихватил. И будто бы даже едва ли случайно. Потому что стоило тому прекратить своё шоу… Как тот глянул на Арса в ожидании, за которым скрывалась какая-то наглющая кошачья морда, так контрастировавшая со змеиным языком. — Так что? — спросил тот, не отрывая взгляда, явно непропитанного алкоголем. «А ведь верно, он за вечер только колу прямо из банки и хлестал», — пронеслось в голове, и лучше бы это было и на языке, нежели то, что в итоге с него сорвалось. — Минет! — тут же выпаливает он во всеуслышание, заставляя нескольких девушек залиться краской, парочку парней прыснуть со смеху, других навострить уши, ибо они с любого пошлого слова возбуждаются, а на самого Антона посмотреть таким взглядом, что Арс чувствовал, как на скулах проступают алые пятна смущения. — Своеобразный у тебя опыт, конечно, если тебе его именно так делали, — ответил тот как ни в чём и бывало, а после переключился на Диму, которому все неловкие ситуации явно были до лампочки, а главным было лишь желание выиграть. Потому тот набрасывает сразу несколько ассоциаций, связанных с водой, и в итоге Шастун лишь на «жаждущий» одобрительно хлопает раз в ладоши и подскакивает с пола, освобождая место. Арсению же тоже не мешало попить водички, а то в горле как-то пересохло. Но вместо того он уже через пару дней, оставшись один в комнате, пока соседи разбрелись кто на пары, кто на работу, штудировал сайты с гей-порно, используя, ожидаемо, не самую популярную метку «сплит». Всё, что находилось, оказывалось слишком мерзким, о таком обычно говорят «было сложно, но я подрочил», но любящий эстетику Попов не хотел пытаться просто тупо кончить. Он желал насладиться зрелищем, подобным увиденному раннее. Однако всё было тщетно. Пока однажды Шастун не появился в их комнате с банкой питьевого йогурта, ради остатков которого на стенках запустил свой длиннющий язык вовнутрь с такой ловкостью, что Арсу оставалось лишь гадать, сколько в нём сантиметров и как бы тот ощущался на нём самом? Как будто бы с ним целуются сразу двое? Или же напомнило бы какую подозрительную игрушку из сексшопа, обильно облитую смазкой на водной основе? Он понятия не имел, ибо сексуальный опыт не то чтобы выходил за рамки привычного, однако попробовать «вот такое» хотелось до дрожи в коленках. Да только вот в Тиндере никто не писал о наличии у себя целых двух языков, предназначенных явно не для того, чтобы в два раза больше болтать. А вот у Антона, кажется, работало именно так. Иногда он трещал, не переставая, с утра до ночи, то смеясь, то шутя, то ноя на преподавателей и тяжкую жизнь студента-медика, который не столь целеустремлёнен в сравнении со своим другом, и потому не успевает совмещать учёбу с работой, и потому всё, чем ему предстояло питаться ближайшие годы — это гречкой. Ну, и тогда у Арса в голове созрел коварный план, как обеспечить себя представлениями на ближайшие полтора года, а вместе с тем отборным набором воспоминаний, для одинокой, но не то чтобы грустной вечерней дрочки в душе и закапывания себя всё глубже в дебри солнечной улыбки и змеиного языка в душе. И вот, стоя сейчас перед Антоном, Арс нормально своё яблоко грызть не может. Во-первых, кусок в горло не лезет; во-вторых, оно его единственное прикрытие. Плохое, но какое есть. Потому что он откровенно пялится на то, как Шастун облизывает остатки йогурта на фольге, проводя по ней длинным языком плашмя, как если бы тот не был на две половинки-близняшки разделён. Делает это целых два раза, дочиста, чтобы довольная моська в летящей в мусорку бумажке отражалась. А потом тот приступает к основному блюду, из-за чего у Арса начинает медленно, но верно низ живота крутить, а зубы, кажется, уже начинают болеть из-за кислоты, но он всё равно продолжает замороженной пельмешкой, безжалостно брошенной в кипяток, наблюдать за самым блядским зрелищем в мире, которое вообще придумать можно. А он бы и не придумал, если бы однажды лично не увидел. Может быть, если бы не этот язык, которым хочется быть вылизанным во всех местах, они бы просто были бы очень хорошими соседями по комнате, которые стали бы очень хорошими друзьями, и Арс бы даже не задумался о том, что Антон вообще-то полностью в его вкусе. От длинных пальцев до таких же длинных ног, рук… ну и мало ли чего ещё. Так далеко он ещё не заглядывал, ему и языка вполне хватает. — Нравится? — ухмыляется Шастун, облизываясь самыми кончиками, разъезжающимися каждый в свою сторону, точно змеи Медузы Горгоны. Только эти точно не укусят, они же наверняка на ощупь либо приятно-скользкие, либо наоборот, деликатно-бархатистые, или же всё сразу, смотря из стороны. — Что? — выпадает из ступора Арсений, глядя во все глаза так, будто бы не стоял рядом, а за дверью всё это время прятался, внаглую подглядывая. Нет, он ведь делал в это в открытую, да и за зрелище уплачено уже. Да, йогуртом. Да, Антон всегда за них деньги возвращает. Но это ведь комиссия, ничего личного. «Дохуя какое личное.» — Яблоко, говорю, нравится? — переспрашивает тот, отставляя баночку в сторону и будто бы ожидая реакции со стороны. А она очень даже присутствует. Просто за специально купленными для того спортивками и растянутой футболкой скрывается. — Ага, — кивает тот невпопад, расцепляя наконец онемевшую челюсть, — всё парфюмом провоняло, могу поспорить, Катя с подработки в «Золотом яблоке» декорации таскает. Лучше… пойду зубы почищу, а то мутить начинает. На самом деле он позорно ретируется, ощущая себя так, будто бы спалился и на нём горит та самая метафоричная шапка, а её огонь на него самого перекинулся, опаляя щёки, заставляя сердце биться чаще, будто бы он в жизни в лучшем случае только за ручки держался. И на этот раз не только из-за языка, на который давно словил фетиш, а из-за того Антонова взгляда, успевшего перемениться с той же лёгкостью, с которой тот меняет стили одежды. Арс может поклясться, что Шастун ни разу не обижен тем, что за ним так открыто наблюдали. Будто бы очередная сцена на кухне была постановкой, в которой привычную роль мальчика-зайчика вычеркнули, вставив на его места настоящего змея-искусителя. Однако он не будет, откровенно говоря, чуть ссыт делать какие-либо предположения, прямо как в тех случаях, когда Арса так и подмывает подойти с тупым подкатом «А ты, случаем, не из Хогвартса? Тогда откуда у нас такой змееуст?», но в итоге он вспоминает, что их универ точно не школа волшебства и чародейства, а вся магия мира, похоже, заключена в блядском языке Шастуна, на который невозможно не залипать. Как и на самого парня, когда тот улыбается, дёргает отросшие кудри, грозясь отстричь их, чтобы не мешали, а Позов с Матвиенко тому только рады поддакивать — сами вон чуть ли не под шестёрку машинкой бритые. И на страже Антоновых зарослей остаётся один лишь Попов, каждый раз отпускающий им комплименты, стоит соседу заикнуться о возможности от них избавиться. В те правда приятно руку запускать, когда они с Антоном вместе на кровати смотрят фильмы. И Антон в такие моменты жмурится довольно и разве то не мурлычет, потираясь о бедро Попова, на которое в наглую каждый раз голову укладывает с явным требованием, чтобы его чесали. А Арс совсем не против. Как и не против вместе с тем выбираться изредка в клубы, чтобы под громкие биты вытрясти из себя весь стресс, накопившийся на учёбе, а после вместе, засыпая друг у друга на плечах, катить на метро обратно в общагу. Они так несколько раз до самого депо доехали, а потом с глазами-блюдцами, как пара обосравшихся котят, не понимали, почему их будят работники метро, где они находятся и как умудрились влететь на такие огромные штрафы, ради которых приходится теперь отдельный фонд помощи бедным студентам создавать, побираясь по общаге. Антон добрый, милый, комфортный, но, несмотря на всё это, Арса всё равно торкает из-за сплита, ловко вылизывающего баночки и бутылочки йогурта, играющегося с вилками и ложками, когда они в час ночи выползают тихо, как мыши, чтобы не разбудить Поза с Серым, на охоту за каким-нибудь чужим неаппетитным хрючевом, зачастую именуемым рагу, просто чтобы китов в своих желудках утихомирить. А то устроили там брачный период по поиску себе пары и, похоже, что нашли-таки. Потому что умолкают, пока их хозяева закидывают в себя икру, и отнюдь не красную, хрустя недожаренными баклажанами. Однако до этого Арс не видел зрелища, которое могло нанести его сердцу настоящий «фаталити», от которого было бы легче умереть. Ибо после таких разрядов тока люди наверняка не живут, но у организма Попова на то своё мнение.

***

У Арса кипит голова, болят ноги, руки, рёбра и вообще всё на свете от одного лишь упоминания диплома и учёбы в принципе. Вместо чего-либо полезного он весь день после пар только лишь откровенно ебланит, даже не провалившись в сон, как-то планировалось изначально. Просто находится в состоянии какой-то аморфной жижи, которой не хочется ничем в этом мире заниматься, кроме как пялить в потолок, на котором красуется куча следов убитых тапками и тряпками комаров, напившихся его собственной кровью. Кажется, всё из-за того, что у него не было давно нормальных практик йоги, всё потому что один сосед это одно дело, а три — тройное. Согласовывать с каждым его подъём в пять утра, чтобы включить музычку и хорошенько позаниматься, наполняясь энергией, — слишком запарно. Даже для него. Хотя на ум приходит и другая причина, по которой тот медленно, но верно сохнет. И именно она врывается в комнату так, будто бы дождь за окном его оросил не мерзкими и холодными каплями воды, а какой-то эссенцией жизни, дающей прилив бодрости получше какого-нибудь мажорного энергетика. — Поз, представляешь…! — тут же хочет тот что-то сообщить своему другу, но вместо того обнаруживает валяющегося на кровати рыбой-каплей Попова, который до состояния «рыбы» из жижи дорос только благодаря появившемуся в поле зрения Антону. — О, Арс, — ничуть не сбавляет тот радости, но становится более спокойным, в точности из немой солидарности к соседу. — Что такой грустный? — Ну, знаешь, как в таких ситуациях говорится… — приподнимается тот на кровати, наблюдая за парнем, скидывающим с себя пальто, под которым оказывается совсем неподходящая к тому фиолетовая толстовка, будто бы разрывающая своим неоном тоскливый мир вокруг. — Хуй сосал невкусный? — почти серьёзно спрашивает Шастун, подходя ближе и нагло взъерошивая чёрные волосы, и так не бывшие образчиком подиумной укладки. — Можно и так сказать, — усмехается Попов, уже успевший попривыкнуть к тому, что не он один в этой комнате орудует пошлыми шуточками наравне с каламбурами, а порой миксуя их в такой коктейль, от которого одни задыхаются от смеха, а другие от возмущения. — Да, хуи дело такое. С умом выбирать надо, — с видом сомелье отзывается Шаст, отправляясь к своей кровати, стоящей рядом посреди комнаты, прямо как и Позовская. Потому что кто раньше въехал, того и комфортное место в углу. У того там срач, который будто бы и не срач даже. Просто слишком много всего на одном крохотном закутке. Сушащиеся на грядушке носки и шорты, под кроватью, почти как у Димы, завалы конспектов, но к ним приписались ещё и коробки из-под обуви, ибо к ней у Антона особый интерес, прямо как у Арса к майкам. А ещё у того на тумбе стоит «вешалка» для украшений, груженая всевозможными цепями от мала до велика, часть из которых будто бы из строймаркета притащили, а другую из зоомагазина. Но все они на Шастуне смотрятся просто шикарно. Так и хочется вцепиться и к себе притянуть, будучи уверенным, что не порвутся, а любимая шпала таки согнётся чутка и глаза в глаза вровень посмотрит. Но что не менее важно, так это крупный коробок-сокровищница, делающий из него Кощея, чахнущего над своими «прелестями» из всех возможных металлов, на которые тот каждый раз усердно копит. И вот, Арс лениво переворачивается на другой бок, ничего не подозревая, и вдруг замирает. Потому что Антон вытворяет нечто слишком похабное для того, чтобы это даже на сайты с порнухой выкладывать. Пальцы исчезают во рту один за одним, пока щёки всасываются, создавая вакуум. Но он их не просто сосёт, нет, снимает каждое своё ебучее кольцо с видом будто бы так и надо и в этом ничего такого нет. Даже когда облизывает средний, заранее заводя его меж двумя половинками языка так, что слюна блестит и её собрать вновь приходится снизу доверху пройдясь уже плашмя. Всё, чтобы через одно долгое и тягучее мгновение в рот вновь вобрать и стянуть серебряный перстень, отправив тот на тумбу. И так с каждым. Облизывает, щёки втягивает, языком мажет так, что его кончики гарцуют. Арсу кажется, тот себя натурально трахает пальцами, а не просто побрякушки снимает. Но вот хотелось бы, чтобы от натурального там ничего не осталось. Только лишь чистейшее ГМО, в котором одну «о» ещё пропустили. Терпеть подобное, честно сказать, сил больше нет никаких. — Блядь, Шаст, ты специально? — стонет тот, невольно зарываясь ладонью в собственную чёлку, будто бы желая голову насильно свою развернуть на сто восемьдесят градусов, но та вообще-то правит балом, потому остаётся на месте дабы во все глаза вбирать происходящее, не упуская ни единой детальки. — Начнём с того, что я не «блядь», — останавливается тот на мизинце, напоследок цепляя себя за щёку так, будто бы крюк себе под жабры загоняет, но нет, тот на самом деле в Арсову сторону уже давно прилетел, и парень уже полтора года с ним гоняет, не зная, стоит ли сопротивляться, ибо рыбак кажется слишком привлекательным для того, чтобы отказаться ему ловиться. Главное, чтобы правда охотился именно на окуня, а не на какую-нибудь щуку. — Ты и сам понимаешь, что это междометие. Но вопрос «специально ли ты всё время строишь из себя её, таковым, как мне кажется, не являясь» всё ещё не закрыт. Так что, объяснишь, что за лайв-экшн порно ты мне сейчас только что устроил? — А тебе не понравилось? — подходит тот ближе, почти вплотную, и на пол рядом присаживается, суставами щёлкая. Будто бы всё ещё такой плюшевый и мягкий, но со змеиными устами, в которых Арс бы тонул и тонул, только дайте ему на то разрешение. — Ты ведь с самого начала на сплит залипал, разве я не прав? Арсу остаётся лишь нервно выдохнуть и наконец принять вертикальное положение, расставив ноги по бокам от Шастуна, но даже так в ловушку будто бы он сам угодил. Совсем нехитрую, даже приятную, если, конечно, в итоге его сожрут с потрохами. А ещё лучше — потрАхами. Ибо обстановка впервые накаляется до клокочущего у Арса по телу электричества, будто бы он какой угорь, который в своих же цепях электрических запутался, и теперь они его бьют безжалостно, но доставляя удовольствие. — Но это не объясняет того, почему ты продолжал эти свои сценки каждый день, — чуть нависает над Антоном Попов, упирая локти в бёдра, на которых потом обязательно появятся следы-красные-кружочки. Но тот продолжает улыбаться, решая, что расположенное всего в десятке сантиметров колено, на котором, к сожалению, сейчас нет привычной рваной дырки, как на уличных джинсах, идеально подойдёт для его улыбающейся кошачьей морды, которой всё происходящее явно нравится. — Ну как же, по пути с меда нет КБ, а в Пятёрочке йогурты дороже, — тихо смеётся тот, чуть дёргаясь грудной клеткой, и пару раз носом дотрагиваясь до Арсового бедра, из-за чего по телу у того приятное тепло разливается, которого хочется больше с каждой секундой. — А ещё потому что ты всегда так пялился забавно, что нельзя было не подразнить. — А это не слишком надолго затянулось, а? — всё же вплетается в русые кудрявые волосы, видя, как Антону вмиг становится приятно от лёгкого массажа. Лучики-морщинки вокруг глаз появляются, жмурящихся, счастливых, радостных, смеющихся, солнечных. Арс может быть и дизайнер, но эпитетов для Шастуна у него найдётся сполна. — Ну, знаешь, некоторые шутки, прямо как вино, с годами только лучше, — мурлычет тот, чуть приподнимаясь, чтобы оказаться нос к носу, на расстоянии меньше, чем один вдох к Попову, у которого лицо пылает, глаза горят, а дыхание сбито так, будто бы они марафон пробежали вдвоём и уже готовятся копыта вместе откинуть. Но вместо этого всё, что делает Антон, — наконец откупоривает ту самую долгожданную бутылку вина, ставя на шутке точку. Сейчас точно не до неё. Перед тем, как притянуться друг к другу, окрылённым витающим вокруг них статическим электричеством, те ловят жаркие дыхания. Голодные до чужих губ, которые сперва лишь пробуют слегка, тонким касанием Антона, от которого пахнет до сих пор какой-то фруктовой бодягой, похожей на ананас также сильно, как Арсений сейчас на трезвенника. Потому что у того голова идёт кругом от осознания, бегающего по голове, а оттуда по трахее в лёгкие, откуда прорывает путь к сердцу. Кудри под его ладонью — Антоновы. Губы на его собственных — Антоновы. Руки, что цепляются за его шею, притягивая ближе, те, что ползут под ворот майки по спине, оставляя за собой пылающие дорожки, каждая из которых кожей будто бы навсегда запоминается, — Антоновы. Зубы, прикусывающие кожу совсем слегка, только чтобы оттянуть, оставить след где-то под ней, приятно зудящий, такой, что слизываешь с себя сам кончиком языка, всё ради того, чтобы вновь выжгли это крохотное невидимое клеймо, — Антоновы. Так же, как и два кончика языка, сперва лижущих, прося разрешения поддаться их очарованию, а после захватывающих тело и разум столь бесцеремонно, что Арс стонет в чужой рот, чувствуя, как те исследуют его собственный, заставляя дрожать руки, ослабляющие хватку чужой шевелюры и сползающие тому на шею, колени, которые точно подогнулись бы, и он рухнул в мягкие объятия, от которых пахнет стиральным порошком и тем самым мылом для рук, которым почти каждый парень в общаге пользуется в качестве геля, кроме самого Арсения, которому сейчас так хорошо, что он, кажется, вот-вот отключится. — Ты только не забывай дышать, хорошо? — беспокойно отстраняется Шастун, рассматривая Попова. Того, о ком ходили столь противоречивые слухи, что ни в одни поверить нельзя было. Мол, тот настоящая шлюха, спавшая с каждым преподавателем, ведшим у их пары. Или же что тот наоборот недотрога и ищет ту самую любовь всей своей жизни и потому наверняка ещё девственник. Но ему как было на них похуй, так и осталось. В конце концов сейчас тот в его руках, в прямом смысле. Алеющий, возбуждённый, желающий большего, кайфующий из-за его действий, а ещё — безумно красивый. Прямо как все те галактики, что кружатся в его голове, скрываемой чёрной макушкой, к которой рука тянется, чтобы любовно огладить. Дразнить было весело, но происходящее сейчас — стократ лучше. Потому что Попов даже не отвечает, лишь только вновь глотает воздух, чтобы впиться в его губы так жадно, что Антон может начать ревновать себя самого к своему сплиту, который Арс обожает, это точно. Извивается и скулит, когда один кончик чуть небрежно проходит по десне зубов спереди, а другой стремится наверх, самым краем своим щекоча, из-за чего второй к нему присоединяется, принося в два раза больше удовольствия им обоим. Арсению — тактильными ощущениями, Антону — всеми теми звуками, что тот издаёт, руками, скользящими под одежду, которую, откровенно говоря, хочется уже снять и отшвырнуть в сторону. Только вот для этого нужно на мгновение разорвать поцелуй, которого невозможно мало. Нужно больше, ближе, кожа к коже, дыхание к дыханию, чтобы ничего не упустить. Из них двоих на подобную жертву ради общего блага готов, и то едва-едва, только Антон, потому именно он расцепляет поцелуй под недовольное мычание Попова, которому так чертовски мало… … мало до тех пор, пока у них обоих не оказывается обнажённых торсов, по которым можно вести кончиками пальцев, медленно, изворотливо, вырисовывая незримые узоры будто бы инея, которому так подошла бы обычно бледная кожа Арсения, ныне пылающая, точно в горячке. Но если таковая и есть, то она точно любовная, подпаляемая жаром желания такого, что даже спортивки уже мешают до такой степени, что их хочется содрать как в фильмах, в которых у одежды вместо швов заклёпки. — Антон, — шепчет тот, всматриваясь мутным взглядом в такого же потрёпанного юношу, как и он сам, сумевшего за это время переползти на кровать с такой ловкостью, что Попов и не заметил, как оказался зажатым между ним и матрасом. — М? — вскидывает тот голову, переставая руками изучать ключицы и грудь, отвлекаясь от поцелуев, переходивших на щёки, цеплявшихся невинно на скулы, страстно впивавшихся в тонкую кожу шеи, а после вновь возвращавшихся к губам, о которых можно стихи слагать, а у Антона только матерные частушки, не прошедшие отбор КВН, имеются в репертуаре. — Ты же понимаешь, что я, так сказать… не готов заходить слишком далеко? — чуть тушуется тот, намекая, что, даже если они оба этого хотят, ситуация не располагает. — Понял-принял, далеко и глубоко оставим для следующего раза, — улыбается тот, одной рукой скользя по Арсеньевскому прессу, не суровому и брутальному, как у какого-нибудь качка, а до трепета в сердце правильному, мимо пупка и тянущейся веренице тонких волос к резинке спортивок, за которой скрывается ещё одна, принадлежащая боксёрам. Оба предмета гардероба после непродолжительных, но неловких ковыряний, совестными усилиями отправляются на пол, оставляя Арса обнажённым, но не уязвимым. Совсем наоборот. У того во взгляде черти бегают, и не важно, что девочки тому на прошлый день рождения все вместе крылья состряпали. Нет, у него совершенно точно должна быть пара рожек, которую нынче подменяют смешно взъерошенные волосы с отдельными вьющимися «барашками», которых всего-то раз-два и обчёлся. — И долго смотреть будешь? — спрашивает тот, игриво проводя ногой по Антонову паху, тут же выбивая из него полуболезненный стон, напоминающий, что самому было бы неплохо тоже сбросить всё лишнее, но вместо этого он лишь перехватывает тонкую щиколотку, которая идеально его рукой обвивается, а после ведёт руку вверх, проходясь по рельефным мышцам, перекатывающимся живой сталью под кожей. Задевая волоски на ногах, чувствительные у самых корней, вон, даже синхронистки ноги не бреют, чтобы лучше, будучи под водой почти слепыми, ориентироваться в пространстве. Он это в каком-то интервью с олимпийской чемпионкой видел, потому не удивляется тому, как у Арса мурашки от медленных и томных прикосновений бегут по телу. Видимые невооружённым глазом, но такие любовные, что он к этим щиколоткам ещё и щекой притирается, чуть отросшей за пару дней щетиной карябая. — Могу долго, — хриплым голосом произносит тот, проходя рукой по внутренней стороне ноги, едва задевая чувствительные бёдра, из-за чего Арс не то шипит, не то недовольно стонет, надеясь получить больше, чем имеет сейчас. — У меня же выдержка стальная, как ты мог заметить. — Ага, небось в душе себе мозоли на руках натирал, и теперь их под кольцами прячешь, — усмехается парень, упираясь руками о матрас и потихоньку начиная ощущать, как спина всё же требует передышки. Или хотя бы подушки под поясницу. Старость, она, знаете ли, не радость, особенно когда приходит всего-то на третьем десятке. — Ты не понимаешь, это медальки за дрочку, и ты вот не больно лучше, раз успел себе одну заграбастать, — кидает тот беглый взгляд на серебряную печатку на пальце перед тем, как разлечься у Попова между ног, совершенно бесстыдно проводя сухой ладонью вдоль ствола, из-за чего слышно шипение, а вместе с ним по пояснице прилетает известно чья пятка. — Шастун! — смотрит на него недовольно пара голубых глаз, которой, кажется, было куда более комфортно просто целоваться. Может быть, с каменным стояком в штанах. Но всё же лучше, чем на сухую. — Ну что «Шастун!». У тебя съедобная смазка есть? — спрашивает тот, подползая выше, из-за чего кровать безбожно скрипит и визжит, надеясь, что все эти непотребства закончатся как можно скорее и не порвут её несчастные ржавые пружинки. Не в этот раз. — Нет, — отвечает тот даже не задумываясь. У Арса, правда, вся смазка на дрочку уходила после Антоновых представлений, а с тем, что он ни с кем не спал уже более года, не удивительно, что съедобной нет. Он как бы самоотсос не практикует. — Ну вот и молчи лежи, а ещё лучше — лижи, — приставляет тот ладонь к чужим губам, наблюдая за сперва ничего не понимающими голубыми глазами, уже через секунду темнеющими, когда на те спадает влажная от испарины чёлка, а язык, чуть шершавый, не больно таки длинный, проходится, играючи, по линиям на руке, вычерчивая те аккуратно, слизывая щекотку и награждая чуть подрагивающие пальцы сперва поцелуями, а потом теми самыми отсосами, со впалыми щеками и взглядом глаза в глаза, от которого у Антона нутро сводит от переполняющих того чувств, каждая крошка которых пропитана простым, незамысловатым словом всего из трёх букв: «А-р-с»; из-за чего живот сводит какими-то бабочками-переростками, которые, так и глядишь, Шастуна на седьмое небо унесут. А ему туда нельзя, у него тут дела поважненее, посрочнее, да и удовольствие явно не райское. Потому что, как известно, ангелы не трахаются, а вот демоны — точно. Когда ладонь становится наконец влажной, липкой, блестящей, а местами и пузырящаяся — Арс таки слюней для себя не пожалел, — Антон переползает обратно, и теперь рука ложится как надо, обхватывая ствол с сочащейся каплей смазки, которую было бы в пору пошло слизать, продемонстрировав это зрелище Попову, но уж больно ценный ресурс, тут же идущий в обиход, когда по головке проходится, растирая аккуратно, но уверенно, видя, как парень бёдрами в воздух толкается, требуя ещё. И Антон это самое «ещё» сполна готов дать. Арсению хочется сесть или встать. Принять любое другое положение, лишь бы рассмотреть Шастуна лучше, чем сейчас. Но тазовые косточки его руками будто бы к матрасу прибиты намертво, в то время как член горит от сперва лёгких прикосновений губ, мелькающих то там, то тут, разносящих по комнате тихие влажные звуки, приглушаемые разве что хриплым дыханием и бьющим барабанами пульсом в висках. Но после них по венкам, чуть щекоча, но вместе с тем и распаляя до невозможности, бегут два кончика языка, заставляя смотреть то на них, то во внимательные зелёные глаза, старающиеся ловить каждый его вдох, каждый прикус губ, пока у Арса сносит крышу от языка, который до того разве что баловался с йогуртами да трепался, а теперь так идеально смотрится у его члена, что остаётся разве что стонать, чувствуя, как узел внизу живота напрягается всё сильнее, надеясь на скорую разрядку, пока сам Арсений разве что о безголовых голубях не думает, чтобы происходящее, кажущееся каким-то безумным сном, желанным, но невозможным, не заканчивалось как можно дольше. Однако это невозможно. Особенно когда Шастун наконец головку в рот вбирает и начинает вокруг неё языками крутить, так, что спину гнёт в попытке не то уйти от прикосновений, не то получить каждое из возможных. Ценит попытку Шастуна одновременно проскользнуть к уретре и потереть уздечку, и его руки, всё ещё блуждающие по телу, то бока сжимая, то бёдра, то дотягиваясь в неудобной позе до сосков, от которой тут же отказывается, возвращая большую часть своего внимания к разгорячённой головке, которую за щёку засовывает, оглашивая собственной рукой снаружи, приводя Арса тем самым в экстаз эмоциональный, как и его попытки просунуть дальше, в горло, всё так же зелёными глазами сверля. От такого руки Попова как-то сами тянутся вниз к русой макушке. Не чтобы надавить посильнее и выдрать со слезами гортанные всхлипы и рвотные позывы, а чтобы поблагодарить. Нежно за ухом почесать, ладонь в кудри зарыть и сжать совсем чуть-чуть, слыша и чувствуя, как Антон от того кайфует, мычит, даря тонкие вибрации, проходящие будто бы по всему телу, задевающие каждый нерв, приближая тем самым к разрядке. — Блять, Шаст… — стонет тот, пронзая уши Антона так, будто бы у него там отдельная эрогенная зона, более чувствительная, чем всё остальное вместе взятое. — Говорю же, не «блядь», а человек сознательно себе партнёра ещё полгода назад выбравший, — на мгновение отвлекается он от дела, заодно давая своей челюсти возможность размяться, а то затекать начала. — Всего-то? — из последних сил тела и разума фырчит Арс, поглядывая парочкой прекрасных голубых луж, по краям которых собралась едва заметная влага удовольствия. — До того я ещё обдумывал, не выдаю ли желаемое за действительное, а ты, как оказалось, правда на меня залипал, — усмехается Антон, но уже через секунду чувствуя, как его впервые решительно рукой подталкивают обратно к сочащемуся смазкой члену, и лишь хмыкает в ответ, поддаваясь, дабы завершить начатое приятное дело до конца. Шастун языком чувствует, как член подрагивает, рукой мнёт поджавшиеся яйца, и в итоге сам себе руку под ткань боксёров запускает, начиная подрачивать в такт движениям головой. Арс на пределе, поскуливает так удушающе прекрасно, что весь мир за эти звуки продать можно и всё равно останешься должен. — Шаст… — слышится хриплый голос, по которому понятно — в лучшем случае у того несколько секунд, но у кого и на что именно, не совсем ясно. Однако Арс стонет громко, протяжно, сильнее волосы уже в кулаке сжимая, но всё равно в горло не пытаясь ворваться без спроса. Кончает, едва затуманенным сознанием понимая, что Антон, может быть и кривясь, но всё же сперму проглатывает, и только лишь крупная жирная её капля стирается большим пальцем с уголка улыбчивого рта. Будто бы кот нажрался сметаны, не иначе. От этого сравнения в своей голове Попов лишь фыркает, устало прикрывая глаза перед тем, как заметить, как Шастун себе додрачивает, рассматривая во все глаза разнеженного после оргазма Арса, который к нему одной рукой тянется, чтобы почувствовать рядом с собой Антона. Такого двоякого, что и непонятно сразу, кот или змей перед ним. Но ладонь с чужой переплетает и в ответ смотрит глаза в глаза, с каждой секундой всё больше понимая — точно реальность, а не какой-нибудь сон. Таких хороших снов у него никогда не было и, кажется, быть не может. Антон кончает тихо, желая себя ещё и ребром ладони заткнуть, только вот обе уже при деле, а третьей у него, к счастью, нет. Сперма брызгает на живот, на неудачно валяющиеся на полу вещи, но вмиг как-то слишком похуй становится. Потому что хорошо до одури и звенящих оранжевых бликов перед глазами. Он лишь сопит и пыхтит, пропуская сквозь зубы крохотный скулёж, а после силится отдышаться. Хотя с чего бы это? Наверное, пора бросать курить. Арсеньевская рука в итоге тянет уверенно на себя, предлагая устроиться рядом, обнять Попова и проваляться с ним в одной постели до самой ночи, наплевав на возможность, что в комнату могут заявиться Дима с Серёжей. Им обоим сейчас слишком хорошо, чтобы думать о других. Думать вообще. Только чувствовать. Всеми фибрами души, каждой ниточкой нервов. Голова работать отказывается, кажется, у них и вовсе осталась одна клетка мозга на двоих, но им и её вполне достаточно, чтобы обниматься, изредка целоваться. Медленно и неспешно. С ощущением того, что у них таких моментов будет достаточно, и нет нужды запихивать их все в один день. Всё успеется, не раз и не два, а столько же, сколько Антон его дразнил, порнушные представления устраивая, и даже больше. — Знаешь, вот эту вот мою медаль за дрочку надо бы тебе тоже отдать, — выдвигает Попов руку наверх, давая обоим возможность рассмотреть непримечательное кольцо. — Ты её за сегодня прям заслужил, — усмехается тот. — У меня слишком хорошее настроение, чтобы тебя сейчас до нитки оббирать, так что можешь себе оставить, — зарывается Шастун в чёрную влажную шевелюру, устало прикрывая глаза. Дышит так глубоко, ровно и шумно, что ощущается скорее какой-то печкой, которой зимой как раз у себя под одеялом рядом не хватает. — Хуй таки вкусным, значит, оказался? — опять смеётся Попов, но теперь уже тише ему на ухо, не желая прогонять надвигающийся неизбежный блаженный сон. — Я ж говорю, с умом выбирать надо. Но тебе бы не помешало ананасом, что ли, в следующий раз перекусить, или я могу тебе с ним йогурт оставить, а то так не особо комильфо, — зевает тот, опять ничуть не смущаясь своих слов. А Арсений лишь только их поуютнее одеялом накрывает, чувствуя, что никакая йога ему по утрам и не нужна вовсе. Только йогурт в холодильнике на кухне и огромный нежный кот со змеиным языком в его жизни.