Qui cherche, trouvera

19:08, 6 марта 2012 года. Рупольдинг, Германия. Безмятежно растворившись в мерном тиканье настенных часов и приглушённом свете прикроватной бра моей комнаты, я тепло улыбаюсь с полусомкнутыми глазами, полусидя опираясь спиной на изголовье кровати, и, стараясь особо не дышать, чтобы не спугнуть внезапно нагрянувшее на меня безграничное спокойствие, бережно держу в своих необъятно нежных руках самое дорогое, что у меня теперь есть: моего самоотверженного, но поверженного сегодня воина, до последних метров неистово боровшегося за бесценные очки в общий зачёт Кубка мира во время своей индивидуальной гонки; моего маленького беззащитного мальчика, доверчиво уткнувшегося лицом в мою грудь как в самую мягкую подушку, словно укрывающую его от сурового и требовательного внешнего мира; моего невообразимо сильного мужчину, здесь и сейчас откровенно обнажающего передо мной свою доселе не известную мне уязвимую ранимую сущность, невольно побуждающую меня влюбляться в него ещё сильнее и сладко плавиться от волнительно витающей в воздухе нашей с ним нежной бесконечной любви, наконец-то вырвавшейся наружу. Моё сокровенное счастье. Мою самую большую победу. Моего француза. Моего Мартена. – Марти, ужин уже начался... – ласково пропуская сквозь пальцы обеих рук мои самые любимые шелковистые кудряшки, источающие бодрящий аромат мятного шампуня, вполголоса выдыхаю я в макушку Мартена, невзначай оставляя на ней невесомый утешительный поцелуй, и, непроизвольно разулыбавшись ещё шире, прикусываю нижнюю губу от распирающей моё лицо улыбки, когда Мартен демонстративно прижимает меня к себе ещё крепче обеими руками, по-хозяйски обхватывая верхнюю часть моей спины, и, сладко причмокнув губами и чуть приподняв подбородок, осторожненько прислоняет губы к декольте моей майки, очаровательно полушепча прямо в него: – Дай мне ещё полежать так с тобой, я только об этом сегодня всю гонку думал. – Так вот о чём ты сегодня думал всю гонку! – несдержанно издав смешок напускного удивления, чтобы не выдать своей ликующей интонацией то, как растроганно сжимается моё сердце после проникновенной реплики Мартена, я продолжаю нежно гладить его по волосам подушечками пальцев, время от времени разбавляя их своими длинными ногтями и игриво почёсывая чувствительную кожу головы моего француза, отчего тот, видимо, искренне веря в то, что я этого не замечаю, начинает мурлыкать от удовольствия как котёнок в моих руках, и бережно притягиваю его к себе ещё ближе, едва касаясь губами его тёплого лба. – Я ни в коем случае тебя не упрекаю, я сама-то ни разу не лучше завтра пробегу... – Пожалуйста, не говори так, у тебя всё завтра получится! Я в любом случае буду рядом с тобой, чтобы тебя поддержать, – будто бы полноправно объявив мою грудь своей собственностью, Мартен не сдвигается с неё ни на миллиметр, до самого мозга костей обжигая её своим горячим дыханием, и, аккуратно вытащив из-под моей спины правую руку, не глядя отнимает от своих волос мою левую, ненавязчиво переплетая наши пальцы, и я осторожно перемещаю правую ладонь с кудряшек Фуркада на его лицо, ласково прислоняя её к его гладко выбритой щеке, и, безмолвно побуждая того воззриться на меня одним лишь прикосновением, безнадёжно теряюсь в немыслимо влюблённом взгляде Мартена, мягко проговаривая: – Знаешь... Мне всё ещё кажется, что это всё сон и очень скоро я проснусь. – Мне тоже порой так кажется... Но потом я вспоминаю вчерашний вечер и убеждаюсь в том, что мы не спим, – бархатисто откликается Мартен своим томным низким тоном голоса, как ничто другое кружащим жалкие остатки моего здравого смысла, и, полусонно улыбаясь мне своей самой сладенькой улыбочкой, блаженно прикрывает глаза, когда я со всей своей любовью поглаживаю большим пальцем его выразительно очерченную скулу, указательным его маленькую миленькую мочку, а средним его сверхчувствительное местечко за ушком, и, едва осязаемо стиснув ладонь моего француза в своей, неосознанно засматриваюсь на его слегка разомкнутые пухлые губы, в полном беспамятстве полушепча в его висок: – Иди ко мне... Непринуждённо сместив весь фокус своего внимания с меня на мою грудь, Мартен победно расплывается в лучезарной улыбке, тотчас принимаясь покрывать полноценными поцелуями её зазывающе выглядывающую из декольте часть, и, непроизвольно вынуждая меня тихо и озорно смеяться и извиваться под ним от щекочущих прикосновений его раскалённых губ, Фуркад медленно прокладывает сладкую дорожку из поцелуев к моим ключицам, обстоятельно зацеловывая каждый их сантиметр, после чего Мартен добирается до основания моей шеи, многообещающе прикусывая её нежную кожу, и, внезапно дёрнув меня за талию так, чтобы моя голова оказалась на подушке, а моё лицо прямо напротив его лица, играючи выбивает из меня визгливый стон, без каких-либо зазрений совести рассматривая мои поалевшие от его действий щёки с довольной улыбкой. Кокетливо прикусив нижнюю губу, безостановочно любуюсь молча нависшим надо мной Мартеном, насквозь прошиваясь волнующими мурашками оттого, что Фуркад аккуратно укладывает наши сцепленные руки чуть выше моей головы на подушке, и, неторопливо скользя свободной рукой ниже вдоль моего правого бока, цепко ухватывает меня за бедро, подтягивая меня ещё ближе к себе, но пока не целует, без единого слова созерцая меня так, будто я сошла с полотна художников эпохи Возрождения, будто я – самое красивое создание, что он когда-либо видел, будто я – всё, о чём он мог только мечтать. Будто я – то, чем он дорожит больше всего на свете... Судорожно облизнув губы одновременно с Фуркадом, я счастливо улыбаюсь искрящимися любовью глазами, в немом жесте призывно приподнимая подбородок и свои приоткрывшиеся влажные губы навстречу губам моего француза, всё ещё держа в ладони его покрасневшее лицо, и тот трепетно склоняется надо мной, с замиранием сердца перехватывая мои губы своими как в первый раз, и, отстранившись от меня на долю секунды, чтобы в унисон со мной шепнуть в губы друг друга нежное «Я люблю тебя», мгновенно целует меня так жадно и так страстно, что я вмиг забываю обо всём, кроме его ненасытных мягких губ, вожделенно сливающихся в одно целое с моими, и его бережно навалившегося на меня крепкого тела, получающего молниеносный отклик со стороны моего тела, непроизвольно прижимающегося к нему ещё сильнее. И кроме того, что ещё каких-то 24 часа назад всё это волшебство казалось мне лишь несбыточной мечтой... ...Плавно опустившийся на Рупольдинг вечер застаёт меня во время уютного ленивого ужина в столовой отеля после заслуженного всеми дня отдыха, примечательного для меня лёгкой утренней комплексной на стадионе и дневным отсыпанием после трёх лишённых нормального сна ночей, особенно после прошедшей ночи, вполне ожидаемо завершившейся тем, что мы с Мартеном проснулись в одной кровати с невообразимым отёком на губах, который не прошёл даже за то время, что мы спали... Что ж, три часа урока по поцелуям не могли пройти бесследно... Инстинктивно разулыбавшись ярким воспоминаниям о минувшей ночи, бесконтрольно заливаюсь жгучим румянцем, что не укрывается от чересчур внимательных взглядов расположившихся напротив меня Вилухиной и Слепцовой, тут же увлечённо расспрашивающих меня о том, что же на самом деле заставляет меня так бесстыдно улыбаться и краснеть, и внезапно прерываюсь на полуслове в готовности как всегда выдать что-то колкое им в ответ, когда на мои плечи нежно ложатся крепкие мужские ладони той самой причины, заставляющей меня так бесстыдно улыбаться и краснеть, а её вкрадчивый голосочек невзначай дотрагивается губами до моего уха, бархатно шепча прямо в него: – Извини, если я тебя отвлекаю, но... Я бы хотел, чтобы ты прямо сейчас съездила со мной кое-куда. – Сейчас? Куда и зачем? – изумлённо вскинув брови, резко поворачиваю голову в сторону вставшего позади меня Мартена, моментально и с неподдельным удивлением подмечая то, что француз уже одет в свою глянцевую чёрную куртку и эту дурацкую чёрную флисовую шапочку, так нелепо сидящую на нём, но в это же время делающую его таким очаровательным, что я невольно поджимаю губы, чтобы нечаянно не рассмеяться глупым умилённым смехом, и Мартен чуть сильнее сжимает мои плечи, снова и снова пленяя меня своей дьявольски красивой улыбкой, и, наконец перехватив своим серьёзно настроенным взглядом мой, беспорядочно мечущийся по его лицу, слегка покачивает головой, откликаясь так, что после его реплики у меня появляется ещё больше вопросов: – Ты скоро сама всё поймёшь. Иди одевайся, я буду ждать тебя на парковке. Ласково чмокнув меня в щёку и подмигнув моим девчонкам на прощание, Мартен неспешно разворачивается, мерным шагом направляясь к выходу из отеля, пока я оторопело смотрю ему вслед, нервно сглатывая от его несдержанного жеста, и, растерянно повернувшись к приятно шокированным Оле и Свете со своими вовсю рдеющими щеками, смущённо хихикаю, неловко пожимая плечами и молча поднимаясь из-за стола с практически невозмутимым видом, прежде чем вернуться в свою комнату, послушно надеть на себя куртку, шапку и кроссовки, и, на всякий случай пшикнувшись теми самыми Chanel, вскоре спуститься на парковку, где около минивэна французской сборной меня терпеливо дожидается Фуркад, глаза которого сразу же оживляются, как только я возникаю в поле его зрения и подхожу к нему ближе с застенчивой улыбкой, абсолютно ничего не понимая. – Доверься мне, Соня, – нежно улыбаясь мне, приглушённо произносит Мартен, осторожно протягивая мне свою левую руку ладонью вверх, отчего я немного мешкаю, всем своим сердцем предчувствуя, что в этот раз француз затеял какую-то очень необычную авантюру, но, всё же заглянув в его искрящиеся неподдельным мерцанием глаза, тихонько преодолеваю отделяющий нас друг от друга шаг, доверчиво вкладывая в его тёплую и надёжную ладонь свою, после чего Фуркад мягко ведёт меня за собой к штурманскому месту минивэна и, заботливо помогая мне усесться в нём и застёгивая на мне ремень безопасности (как будто я не смогла бы справиться с этим сама), робко опускает руку на мои колени, проникновенно смотря на меня с таким ворохом чувств и эмоций, что моё трепещущееся в глубине грудной клетки сердце непроизвольно пропускает удар. Мартен, что ты задумал..? Отстранившись от меня и закрыв дверь с моей стороны, Фуркад стремительно садится за руль и, заведя двигатель, без лишних промедлений выезжает с парковки на освещённую фонарями узкую улочку Рупольдинга, с самым сосредоточенным выражением лица следя за дорогой, в то время как я смиренно притворяюсь, что мой внутренний мир не переживает второй за два дня катаклизм необъятного масштаба в чарующей темноте этого минивэна, прерываемой лишь отблесками фонарей, и, безмолвно обозревая сконцентрированный профиль Мартена, напряжённо стискивающего руль пальцами, безрассудно позволяю себе построить собственную теорию того, куда мы едем и что собираемся делать, но сразу же отсекаю эту опрометчивую идею, как только мы выезжаем из Рупольдинга и все источники света остаются позади. Мы вновь наедине в кромешной тьме. Как тогда, в укрытой от чужих глаз комнате Антхольца. Но теперь, спустя полтора месяца, мы в Германии и мы совсем не друзья, потому что друзья не целуются в губы. – «Так кто мы друг для друга, Мартен?», – не сводя своего пристального взгляда с черт моего самого любимого лица, изредка освещающегося фарами встречных машин, мысленно взываю к Фуркаду, неосознанно потянувшись к его руке, сжимающей рычаг переключения передач, и, аккуратно положив свою поверх его, невольно расплываюсь в счастливой улыбке, радостно подмечая, как у него у самогó наконец-то появляется тёплая улыбка на губах, во всеуслышание демонстрирующая мне то, что я для него – нечто большее, чем просто подруга. Через пять минут Мартен неожиданно сворачивает с шоссе к Химгау Арене, в звенящей между нами тишине припарковывая минивэн посреди полностью пустой стоянки около стадиона, и, заглушив мотор, на автомате достаёт ключ зажигания, небрежно запихивая его себе в карман, пока я озадаченно пялюсь на застрявшего в своём мирке Фуркада, упорно прикидывающегося, что меня здесь нет, и, отщёлкнув свой ремень безопасности и сняв его с себя, рефлекторно берусь за ручку на своей дверце, приглушённо ворочая языком в первый раз за пятнадцать минут: – Ты привёз меня на стадион? Для чего? – Сиди и не двигайся! – внезапно сместив весь фокус своего внимания на меня, строго, но с ласковой улыбкой восклицает Мартен, вмиг выскакивая из минивэна, отчего я беззвучно посмеиваюсь, покорно поднимая обе руки вверх как ещё не успевший нашкодить ребёнок, и, всем телом повернувшись к французу, когда тот галантно открывает для меня дверь и с сияющей улыбкой подаёт мне руку, безотказно протягиваю ему свою, улыбаясь ему так, что у меня уже сводит щёки. – Давай пройдёмся до стрельбища. – А нам туда сейчас можно? – в считанные мгновения оказавшись прямо напротив Мартена, заворожённым шёпотом любопытствую я, не слыша вокруг себя ничего, кроме громкого хлопка закрывшейся за моей спиной двери минивэна и озорного смеха Фуркада от девичьей невинности прозвучавшего с моей стороны вопроса, и, чуть успокоившись, Мартен нежно сжимает своей ладонью мою, не выпуская её из своей ни на секунду, и, слегка наклонившись ко мне, бережно целует меня в лоб, исчерпывающе отзываясь своим убедительно твёрдым и вместе с этим трепетно мягким тоном голоса: – Тебе со мной везде можно. Тепло улыбаясь, без лишних сомнений позволяю Мартену неторопливо вести себя за руку ко входу на щедро освещённую прожекторами территорию стадиона, а оттуда уже к пустующему в такой поздний час стрельбищу, и, невольно застыв где-то между вторым и третьим щитом, восхищённо обозреваю раскинувшуюся перед моим немигающим взглядом сказочную картинку: слева – возвышающиеся на фоне чёрного неба безлюдные громадные трибуны и пустынная тренерская биржа; справа – ослепительно подсвеченные в пятидесяти метрах от нас крошечные мишени, нависшие над ними чуть колышущиеся разноцветные флаги и ещё выше – тёмно-зелёные очертания массивных густых елей; завораживающе переливающиеся всеми цветами радуги отблески искрящихся кристалликов снега под нашими ногами, порождающими единственный окружающий нас сейчас звук в этой упоительной тишине – до боли родной хруст снега; а на нём, помимо кристалликов, расплывчатые силуэты наших с Мартеном вытянувшихся теней – моей, покороче, и его, подлиньше... И ничего больше. Здесь лишь мы и умиротворённость пустой Химгау Арены. Химгау Арены, над которой в прошедших личных гонках Чемпионата мира гремели только наши фамилии. Химгау Арены, на территории которой исполнилась одна из моих самых заветных мечт. Химгау Арены, где я вновь обрела веру в себя и в стоящего напротив меня человека. Химгау Арены, из простого немецкого стадиона переквалифицировавшейся во что-то более значимое, чем просто место проведения биатлонных соревнований. Всё ещё крепко держащий меня за руку Мартен вдруг встаёт ко мне близко-близко, невзначай перекрывая собой падающий на меня сверху свет прожектора, и, нежно положив свободную руку мне на щёку, аккуратно приподнимает мой подбородок, чтобы я смотрела прямо на него, а потом, без единого слова поразглядывав моё залившееся краской от лёгкого мороза и его прикосновений лицо, гулко сглатывает, глубоко вдыхая и на выдохе приглушённо изрекая: – Знаешь, я... Я очень много раз представлял себе, как скажу тебе об этом, и готовил для тебя красивые речи, но... Здесь и сейчас, находясь с тобой наедине в столь символичном для нас обоих месте, где мы чувствуем себя как дома, я забыл абсолютно всё, что хотел тебе сказать. Воззрившись на француза словно загипнотизированная, за долю секунды полностью перестаю ощущать своё ставшее необъяснимо невесомым тело, чувствуя только то, как высоко вздымается моя грудь под курткой и как в её потаённых закромах бешено стучит моё дорвавшееся до этих слов сердце, готовое вот-вот разорвать на куски всё вокруг себя, и нервно повторяю жест Мартена, судорожно впуская холодный воздух в свои лёгкие, когда после небольшой паузы Фуркад ласково проводит большим пальцем по моей щеке и, растянув губы в мягкой робкой улыбке, более уверенно продолжает, не сводя с меня своих загадочно воодушевлённых глаз: – Но даты идеальнее чем сегодня я бы всё равно не нашёл, потому что... Потому что в этот день ровно год назад я... занял второе место в Хантах и увидел тебя во второй раз в жизни, но это не самое главное... Самое главное заключается в том, что я... Что я... Мартен внезапно осекается на пару мгновений, а я чуть сильнее стискиваю его пальцы в своих, взволнованно то смыкая, то размыкая губы, и мир вокруг меня до сих пор существует – значит, ещё один глобальный катаклизм всеобъятного масштаба пока что со мной не приключился, но обладающий невероятной по отношению ко мне властью Мартен одной лишь короткой трепетно произнесённой фразой останавливает моё сердце и тут же запускает его обратно, выбивая почву из-под моих ног и лишая меня всяческой возможности сделать малейший глоток кислорода: – Что именно в тот день я влюбился в тебя, Соня. Мартен, ты... Ты влюбился в меня... Нет, нет, подожди, Мартен, ты... Ты... влюбился... в меня? Ты... Ты правда влюбился... в меня? Нет, Мартен, ты не просто влюбился в меня... Хоть ты сейчас, наверняка, не замечаешь весь спектр моих эмоций на моём лице, но ты не просто влюбился в меня, Мартен... Ты в сотый раз невольно заставляешь меня выпустить из виду весь чёртов мир и забыть о его существовании, сужая его только до нас с тобой, как это было тогда, в Хантах, когда на переполненном людьми стадионе ты подарил мне свои цветы и, одним незамысловатым действием стерев весь мир вокруг нас, навечно завладел моим сердцем, теперь не прекращающим разносить в щепки несчастные рёбра до безумия счастливой меня... Словарный запас всех языков, на которых я говорю, моментально покинул мои отупевшие от неожиданного признания француза мозги, поэтому всё, что мне остаётся – это с растерянно приоткрытым ртом заворожённо пялиться на Фуркада широко распахнутыми влюблёнными глазами и держаться за его тёплую сильную руку, пока второй рукой он на миг отпускает моё лицо, чтобы нежно прислонить мою свободную ладонь к своей груди, прямо туда, где в унисон со мной бьётся его сердце, и, осторожно вернув руку обратно на мою щёку, тихо возобновляет свой трогательный монолог более расслабленным тоном голоса с меньше сквозящей в нём нервозностью: – Когда я впервые увидел тебя в Ванкувере, мои ноги сами понесли меня к тебе, и я специально встал у тебя на пути, чтобы ты посмотрела на меня. А потом я получил то, что хотел, и понял, что не могу сдвинуться с места, потому что от одного лишь пересечения наших с тобой взглядов моё сердце забилось быстрее, и всё, о чём я мог думать в тот момент, было твоё имя, которое я не знал, и страх больше никогда тебя не увидеть... Но спустя год я увидел тебя снова и не поверил своим глазам. Я до сих пор помню, как ты смеялась и улыбалась перед моим награждением после спринта... Ты была такая... Такая... Магнетически красивая. Я не мог перестать любоваться тобой... Страх больше никогда не увидеть... Магнетически красивая... Не мог перестать любоваться... Этот голос, этот взгляд и эти руки... Теперь ничто и никто никогда и ни за что не заменит мне их... Никто и ничто. Никогда и ни за что. – Я сразу же поставил для себя цель добиться твоего внимания, и моя победа в пасьюте была лучшим её достижением, потому что я отчего-то ни капли не сомневался в том, что твоё внимание тогда было сосредоточено только на мне. А после награждения я подарил тебе свои цветы, чтобы показать тебе, что я помню тебя, и чтобы оставить у тебя какое-никакое воспоминание о себе... Вместо просто безобидного воспоминания ты влюбил меня в себя, Мартен... – Знаешь, я с трудом переживал бесконечно тянущееся после этого межсезонье, но когда я узнал, что ты точно едешь в Эстерсунд, то время полетело намного быстрее, и это было так странно... А когда я увидел тебя в Эстерсунде в тот самый вечер, я вновь влюбился в тебя и стал постепенно сближаться с тобой, и где-то на подсознательном уровне я, наверное, чувствовал, что тебя тоже тянет ко мне, но я боялся ошибиться, понимаешь? Я причинял тебе и себе боль своими действиями, но та пресс-конференция в Нове-Место, она... Она окончательно дала мне понять, что я... Что я... Мартен, нет, не говори этого, слышишь? Не говори этого, я ещё не готова, пожалуйста, не говори... Моя правая ладонь инстинктивно сжимает его куртку на груди, пальцы моей левой руки крепко стискивают его правую, мои ногти оставляют глубокие следы в мягкой коже на внешней стороне его ладони, в уголках моих глаз постепенно скапливаются слёзы от сюрреалистичной невозможности происходящего здесь и сейчас, а тепло улыбающийся мне Мартен, слегка приподнимающий мой подбородок ещё выше, заботливо обволакивает меня своим влюблённым взглядом как большим пуховым одеялом, и, нежно прикоснувшись губами к моему лбу, чутко прижимает меня к себе за плечи обеими руками, откровенно исповедуясь в мою макушку: – Что мне оставалось предпринять самый решающий и самый ответственный шаг по отношению к тебе, и, знаешь... За две недели перерыва до Рупольдинга я осознал одну очень важную вещь. Я осознал, что... Что я больше не хочу терять то драгоценное время, что нам с тобой отведено где-то свыше, потому что... Потому что я люблю тебя, Соня. Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя... Со всей силы сжав ослабевшими пальцами ткань куртки Фуркада на спине, молниеносно утыкаюсь лицом в его грудь, всей собой ощущая медленно катящиеся по моим щекам горячие слёзы, и, непроизвольно переместив руки на его шею, с едва уловимым вздохом обвиваю её своими предплечьями, чувствуя, как мои ноги отрываются от земли после того, как Мартен распрямляется в полный рост и, надёжно подхватив меня под бёдрами, бережно держит меня как хрупкую фарфоровую куколку, пока мои слёзы одна за другой безудержно падают за воротник его куртки, а я прижимаюсь к нему так, будто наконец нашла то, что так долго искала – своё самое безопасное место, свой самый уютный дом, весь смысл своей маленькой жизни, – и, чуть отстранившись от теперь моего француза, аккуратно прислоняюсь своим лбом к его, с сомкнутыми глазами и глупой влюблённой улыбкой всхлипывая прямо в его губы: – Наверно, будет невозможно нелепо, если я скажу это сейчас, но я очень долго ждала от тебя эти слова, потому что... Потому что я люблю тебя, Мартен. Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя... Прошептав свои последние слова и всё ещё не раскрыв глаз, я ещё крепче стягиваю свои голени на пояснице Фуркада, мимолётно облизывая свои губы, прежде чем они долгожданно встретятся с губами Мартена, увековечивая в этом полном любви поцелуе всё, что осталось позади нас: длившееся целый год молчание и непрошеная боль неопределённости последних четырёх месяцев; обидные недомолвки и брошенные друг на друга взгляды, кричавшие громче, чем любые слова; бредовая боязнь показаться навязчивыми и непонятыми и непроизвольный страх потерять друг друга... Теперь этого всего нет. Есть только я и Мартен. Только мы. И наше нежное «Люблю», разделённое на двоих. Нехотя оторвавшись от сладких губ моего француза, не перестаю прижиматься своим лбом к его, инстинктивно расплываясь в придурковатой улыбке, и, издав судорожный смешок и усмирив слёзы, в свою очередь приступаю к подробному эмоциональному рассказу нашей истории любви с моей перспективы, предварительно чмокнув Мартена в кончик носа: – Помнишь, я уже говорила тебе о том, что я впервые увидела тебя во время трансляции гонки юниорского Чемпионата мира, и когда тебя показали на старте, моё сердце неожиданно дрогнуло и быстро застучало, после чего я как приклеенная наблюдала за тобой всю гонку? Сначала я узнала твою фамилию, потом твоё имя, а после я и вовсе принялась болеть за тебя, и в какой-то момент могло показаться, что я переживала за тебя сильнее, чем за своего брата... У меня до сих пор дома лежит маленькая бумажка, на которой я сразу же после финиша написала «Он моя родственная душа?», имея в виду тебя. Такие это были необычные и приятные ощущения, Мартен... – Ты правда написала это? – тронуто отзывается Фуркад, ласково ведя губами по линии моей челюсти, и, легонько подбросив меня в своих руках, безмолвно побуждает меня посмотреть на него, и я с абсолютно счастливой улыбкой и неподдельно искрящимися и раскрасневшимися от слёз глазами выполняю просьбу Мартена, без лишнего преувеличения видя в нём собственное отражение, и, прикусив нижнюю губу, мягко укладываюсь правой щекой на его плечо, не отводя от моего невозможно красивого француза свой восхищающийся взгляд и с небывалым спокойствием продолжая свой рассказ: – Да, потому что всё моё нутро посчитало тебя моей родственной душой, но потом в моей жизни всё начало очень быстротечно меняться, и я немного подзабыла о тебе и об этих ощущениях, хотя они стали возвращаться ко мне, когда кто-то из моего окружения упоминал Ванкувер, представляешь? У меня от этого слова внутри всё плавилось, а чуть позже я узнала, что вместе со своей семьёй еду в Ванкувер, и уже там меня не покидало чувство, что я что-то упускаю... И тот масс-старт, Мартен... Когда я на трассе вновь услышала твоё имя во время твоего последнего круга, я поняла что, а точнее, кого я упускала в Ванкувере. Я не переставала пялиться на тебя весь тот день и на награждении, а когда ты сам оказался передо мной, я сначала подумала, что мне это мерещится и ты не можешь стоять напротив меня и чего-то от меня ждать, но я всё-таки посмотрела на тебя и поняла, что я потерялась в тебе... После той встречи я сходила с ума всё межсезонье в борьбе с моими непонятными чувствами к тебе, но ты поставил точку в моих душевных метаниях, когда подарил мне цветы в Хантах, потому что я... Потому что тогда я и влюбилась в тебя, Мартен... – Ты влюбилась в меня на день позже, чем я в тебя? – обалдело покосившись на меня, с непритворным изумлением вопрошает Мартен после недолгой, но многословной паузы, отчего я искренне посмеиваюсь в его плечо, до конца никак не веря в то, что я не в сказке, а в реальной жизни, и, немного приподнявшись над плечом моего француза, нежно целую его в щёку, резонно иронизируя: – Да... Теперь ты понимаешь, какие мы с тобой идиоты? – Любящие друг друга идиоты. – Ты прав... В тот вечер в Эстерсунде я не могла поверить своему счастью, потому что наша с тобой третья встреча, она была такой... волшебной. Я до сих пор помню обстановку вокруг нас в тот вечер, и мне казалось, что это всё как будто бы было сделано специально для нас с тобой, а оказывается, тебе она тоже запомнилась... Мне сразу с тобой было так легко и так хорошо... Так спокойно, Мартен. Никто никогда не дарил мне столько спокойствия и тепла, как это делал и делаешь ты... И на той пресс-конференции я окончательно поняла, что сколько я бы не бегала от тебя, я уже полюбила тебя, и продолжать делать это было так... По-дурацки? – Ты всё равно потом добегалась... – Не напоминай мне об этом! Я на тот момент всё равно не могла придумать ничего получше... И вообще... – вернувшись в своё исходное положение в руках моего Мартена, с неожиданной даже для самой себя серьёзностью заглядываю в его переливающиеся нежной любовью глаза, и, бережно сжав обеими ладонями его щёки, откровенно признаю́сь Фуркаду в том, в чём мне порой было очень сложно признаться даже самой себе: – Знаешь, я... Я с самого начала своей карьеры в биатлоне мечтала о том, чтобы любить и быть любимой, несмотря на мой образ сильной и независимой женщины, которой никто не нужен, хотя это сейчас могло прозвучать весьма пафосно, но... Разве могла ли я когда-нибудь представить себе, что ты станешь тем, кто воплотит мою мечту в реальность? Мартен, ты – самое лучшее, о чём я могла только попросить, слышишь? Улыбаясь мне так, как Мартен больше не улыбается никому, он долго и очарованно разглядывает меня, как будто не осмеливаясь поверить в то, что я действительно ему это сказала, но спустя несколько показавшихся вечностью мгновений едва касается моих губ своими, словно спрашивая разрешения на большее, и, игриво оставив на моих губах ещё пару таких поцелуев, неожиданно втягивает меня в глубокий пылкий поцелуй, инстинктивно стискивая мои ягодицы в своих руках, и я неосознанно жмусь ещё ближе к Мартену, страстно откликаясь на его поцелуй, ожидаемо превратившийся в десяток поцелуев, и, беспамятно приникая к его губам снова и снова, ревностно присваиваю Фуркада себе до тех пор, пока тот всё-таки не укрощает нас обоих и, обжигая тяжёлым дыханием моё левое ухо, горячо полушепчет прямо в него, вызывая у меня сладкие мурашки своими попавшими прямо в моё сердце словами: – У меня всегда было ощущение, что я неосознанно искал тебя в этой жизни, как намеренно искал в своих прошлых... И теперь я наконец-то нашёл тебя... Я здесь, я рядом с тобой и больше никому тебя не отдам... Потому что ты – моя, и никогда не была и не будешь чьей-то ещё. – Сейчас, когда я рядом с тобой, мне кажется, что часть меня всегда хотела найти тебя... И как только я нашла тебя, моё сердце перестало искать что-либо ещё, потому что теперь ты – мой, и никогда не был и не будешь чьим-то ещё, – непроизвольно отзеркалив фразу моего француза, нежно проговариваю я в его левый висок, прислоняя к нему свои губы в ласковом поцелуе, и, чуть сильнее прижавшись к Мартену, облегчённо вдыхаю и выдыхаю, безмятежно отдавая себе отчёт в том, что если счастье и есть на этом свете, то выглядит оно именно так. И здесь, на этом стрельбище Рупольдинга, пятого марта 2012 года начинается наша история, и я не знаю, как она будет развиваться дальше и какого рода испытания встретятся на нашем пути, но одно я знаю точно – теперь мы вместе, а значит преодолеем всё. Потому что наша любовь сильнее и выше, чем весь этот мир... После очередного безумного сеанса по поцелуям я умиротворённо лежу на груди Мартена, вытянувшись на кровати в полный рост, и, заслушиваясь его убаюкивающим сердцебиением под моей щекой и сладко плавясь от ощущения наших переплетённых рук, на секунду прикрываю глаза, неизбежно чувствуя, что я вот-вот засну, когда нежно перебирающий пряди моих волос Фуркад вдруг начинает шевелиться, чуть привставая со своего места, и, подтянув меня ближе к себе, легонько целует меня в макушку, мягко обращаясь ко мне: – Соняш, нам надо на ужин идти. – А может, ну его нафиг, этот ужин? – Ну уж нет, тебе надо покушать! Всё, давай, давай, пойдём. – Начинается... – Теперь-то ты точно от меня не отвертишься, моя маленькая вредина. – Фуркад! Ещё одно слово и... – И я тебя с ложечки накормлю, если будешь выделываться! – Ты неисправим. – Кто бы говорил, Шипулина... 20:34, 7 марта 2012 года. Рупольдинг, Германия. Прислонившись плечом к боковой стенке шкафа в тренерском номере, со сведёнными к переносице бровями бережно придерживаю низ моего живота, с самого утра разрывающийся от невыносимо пронзительных спазмов, и, с трудом отняв от красного ковролина на полу свой расфокусированный от боли взгляд, бегло окидываю просторную тренерскую комнату: в кресле у диванчика вольготно развалился наш главный тренер Польховский, на диванчике скромно расположились женские тренеры Пихлер, Ростовцев и Загурский, справа от них на лавочке вдоль окна неловко притулились две Оли и Света, на краю кровати неподалёку от меня молча сидит мой тренер по стрельбе Гербулов, с неким сожалением посматривая на меня, в то время как мой тренер по физической подготовке Лопухов неуёмно сотрясает воздух в номере, как заведённый ходя из угла в угол, и, возмущённо размахивая руками, с каждым новым выплюнутым словом в мой адрес забивает меня, и так еле стоящую на ногах, под самый прогнивший разваливающийся плинтус прямо на глазах всей команды, по всей видимости, не собираясь прекращать свою гневную тираду: – Нет, ну вы только представьте себе! На каждом интервью во все микрофоны так одухотворённо треплется, что за жёлтую майку борется, а на деле выходит шесть промахов в индивидуалке! Шесть! Это же уму непостижимо просто! А ход какой позорный, рассказать тебе? Полминуты от Нойнер! Или опять оправдаешься, что лыжи не ехали? Да, да, Николай Петрович, то ли лыжи не едут, то ли я... Не такая, как вам нужно. ...Пока на трибунах немецкие и не только болельщики принимают солнечные ванны под греющими лучами вновь выглянувшего сегодня солнышка, в предвкушении очередного биатлонного праздника напевая «Oh wie ist das schön», я, кое-как пристрелявшись, на негнущихся коленях возвращаюсь в стартовый городок для разминки, и, из последних сил борясь за своё выживание в первый день внезапно и так невовремя свалившихся на меня месячных, сдавленно воплю от резко накатившего на меня спазма, тотчас скручивающего меня так молниеносно и так безжалостно, что мне приходится опереться на пирамиду обоими локтями и ожесточённо стиснуть пальцами её край, чтобы нечаянно не заорать в голос и не сползти на снег, и это не укрывается от внимательных взглядов разминающихся рядом со мной Зайцевой, Вилухиной и Слепцовой, тут же обеспокоенно интересующихся, всё ли у меня хорошо, отчего я моментально делаю лицо кирпичом, с натянутой улыбкой отвечая им, что со мной всё нормально, хотя прямо в эту секунду по моему виску уже стекает маленькая капелька пота... А ещё у меня восьмой стартовый номер и красная майка лидера малого зачёта в индивидуальных гонках... Восьмой номер и красная майка... И ожидающие меня пятнадцать километров адских мучений и четыре стрельбы отборнейшего кина... Невольное издевательство над собой в гонке... Всё, как я люблю... – Остальные вон девочки как славно сегодня пробежали, все в десятку заехали, одной тебе не жить не быть нужно было выделиться из толпы! Надо было вообще на старт тебя не заявлять, дать шанс вон, например, Романовой или Богалий... Но ты же у нас номер три общего зачёта, как же мы тебя на гонку-то не поставим, извергами прослывём после такого! Ещё и лидер малого зачёта, за который ты так филигранно ухватилась всё-таки, а я уж думал не видать этого глобуса! – всё хлеще и хлеще уничижая непозволительно оступившуюся сегодня меня, Николай Петрович отнюдь не скупится на колко летящие в меня словно горящие стрелы выражения, ранящие и обижающие меня настолько, что в какой-то момент мои глаза непроизвольно стекленеют от постепенно скапливающихся в них слёз, а всё моё на самом деле хрупкое нутро беспомощно дрожит, когда я, отчаянно пытаясь защитить саму себя от беспочвенно деспотичных придирок Лопухова, с опущенными в пол глазами набираюсь смелости проронить шёпотом то, от чего мне вмиг становится невообразимо стыдно: – Николай Петрович, у меня... У меня месячные... – А у меня обнаглевшая семнадцатилетняя девка в команде, которая с чего-то вдруг решила, что ей все её выкрутасы и капризы будут сходить с рук за две золотые медали! – все внутренности в моём животе невольно сжимаются так, будто Лопухов только что зарядил мне в под дых с кулака своим как никогда бестактным и ядовитым упрёком, и, демонстративно поморщившись, неприязненно усмехается, презрительно фыркая: – Месячные у неё... А у других что, не месячные? Бегают же они как-то, вот и ты бегай, а то месячные у неё, видите ли... Ты в первую очередь спортсменка и не какая-то там, а самая что ни на есть профессиональная, и с такими делами должна сама уметь разбираться, потому что никто под твой календарь подстраиваться никогда не будет! Спасибо вам большое, что вы вновь напомнили мне о том, что я не живой человек, а лишь машина для добывания побед. Сгорая от подобного унижения под сочувствующими взглядами всех, кто присутствует в комнате в миг свершения этого исторического события, – даже Пихлера, хотя он сам беспощадно гоняет девчонок нашей сборной на тренировках и отчитывает их, если надо, но, судя по понурому внешнему виду Вольфганга, и в его представлении такая тренерская дидактика переходит все границы, – я принимаю единственно правильную тактику в этом тяжёлом случае: держать язык за зубами, но не потому, что я боюсь вставить слово поперёк разъярённого монолога Николая Петровича, а потому, что если я это сделаю, то я расплáчусь прямо здесь, а это, блять, последнее, чего я бы сейчас хотела, однако Лопухова это совсем не волнует, и он небрежно сносит к чертям все усердно сдерживающие мои слёзы барьеры, точно нарочно задевая меня за живое там, где я теперь слабее всего, и выдаёт это с таким неприкрытым осуждением и порицанием, что моё сердце инстинктивно вздрагивает: – В гонке так она еле ноги волочет, а как к Фуркаду своему после финиша тискаться, так быстрее всех несётся! Я не знаю, что у вас там происходит, да меня это и не касается, но мы на Чемпионате мира, а не в сюжете мыльной мелодрамы, так что будь добра поумерить свои любови и сконцентрироваться на гонках! Я всё сказал, свободна. Больше не дожидаясь ничьих комментариев о том, как я бездарно осрамила честь нашей команды в индивидуальной гонке, я не теряю ни секунды, чтобы молниеносно покинуть тренерскую комнату, и, плотно сомкнув глаза, неосторожно позволяю первым слезам охолодить мои горящие щёки, пока я быстрым шагом направляюсь в свой номер, находящийся в другом конце коридора, и, безудержно плача и нелепо хлюпая носом как маленький ребёнок, которого отругала строгая мама, одним быстрым движением провожу карточкой по электронному замку моей двери, нервно хватаясь за её ручку, когда позади меня вдруг звучит мой самый любимый голос, обеспокоенно спрашивающий меня: – Соня? Что случилось? Почему ты... Почему ты плачешь? – Мартен... – не тратя времени на всё равно бессмысленный ответ, с моих губ слетает лишь жалкий всхлип с его именем, и я тотчас вжимаюсь в Фуркада всей собой, так уязвлённо и так беззащитно, как ещё ни разу ни к никому не позволяла себе прижиматься, и, изо всех сил стиснув ткань его тонкой белой футболки на спине, замачиваю безостановочно льющимися слезами его грудь, долгожданно чувствуя ничем не заменимое тепло моего француза, необходимое мне здесь и сейчас как живительный глоток кислорода. И чувствуя себя такой безнадёжно слабой рядом с ним, что я хочу, чтобы это невероятное ощущение не заканчивалось никогда. – Так, пойдём-ка... – аккуратно взяв под ягодицами ревущую в три ручья меня, Мартен носком своего тапка открывает дверь и, захлопнув её, проходит внутрь погружённой в полумрак комнаты, щёлкая по выключателю прикроватной бра и тихонько опускаясь на край моей незаправленной кровати вместе со мной в его руках, после чего бережно усаживает меня поперёк своих бёдер, деликатно притягивая меня к своей груди, и, ласково поглаживая меня по волосам, успокаивающе целует меня в висок, полушёпотом проговаривая мне на ухо именно то, что мне нужно услышать от него больше всего на свете: – Всё, моя девочка, я здесь, я рядом с тобой... Если хочешь – поплачь, но только недолго, а то таким красивым глазкам нельзя много плакать. – Мартен... Я так сильно тебя люблю, но я так сильно устала от своей команды, а особенно от своего тренера... – бессознательно разрыдавшись ещё сильнее в нежных объятиях Мартена от его чутких слов и обезоруживающего присутствия, безотчётно срываюсь на неуправляемые всхлипывания, буквально задыхаясь от душащих меня слёз, и, крепко обвив шею моего француза ослабевшими предплечьями, доверчиво прячу раскрасневшееся лицо в изгибе его шеи, едва различимо продолжая жаловаться ему сквозь бесконечные хлюпанья и поскуливания: – Он уже выжал из меня всё что только можно было и продолжает это делать, но сегодня он просто добил меня... Доступно объяснил мне, что у меня никогда нет права на ошибку, что я им всем должна за то, что я здесь, и то... Что я не человек в их глазах. Не девушка. Лишь биатлонистка. Победительница. Всегда собранная и хладнокровная... Такой они хотят меня видеть изо дня в день, но я ведь... Я ведь не могу быть такой постоянно... Я ведь тоже человек, Мартен... И я тоже... тоже хочу иногда быть слабой... Почти беззвучно пролепетав свои последние слова как самое сакральное признание, для меня имеющее куда бóльшую силу, чем «Я люблю тебя», точно знаю, что Мартен воспримет его с тем самым посылом, какое я в него вкладываю... Ведь на то он и мой Мартен. – Соняш, посмотри на меня, пожалуйста, – ласково запустив пальцы в мои волосы, Мартен сладко убаюкивает меня бархатистым тоном своего голоса, и я застенчиво шмыгаю носом, неторопливо отрываясь от него, и, смущённо поймав на себе немыслимо нежный и взволнованный взгляд Фуркада, очарованно замираю, когда его придерживающая моё лицо тёплая ладонь приспускает его так, чтобы я не могла отвернуться от него, а вторая рука Мартена ещё крепче прижимает меня к нему за талию, и тот, воззрившись на меня с безбрежно плещущейся в глубине его позолоченных карих глаз любовью, бережно стирает большим пальцем дорожки слёз с моей щеки, мягко и убедительно произнося то, что я была совсем не готова услышать: – Ты не обязана быть сильной постоянно, слышишь? Даже если кто-то когда-то вложил в твои установки эту совершенно неправильную мысль, сейчас я здесь с тобой для того, чтобы достать её из твоей головы и выбросить далеко и надолго, потому что очень хотел бы, чтобы рядом со мной ты никогда не переставала быть самой собой – той самой Соней, которая не боится громко рассмеяться посреди толпы людей от моей глупой шутки, которая доверчиво плачет в моё плечо и делится со мной самым сокровенным как сейчас, которая порой вредничает как маленький ребёнок, но знает, что от этого я люблю её только сильнее... Которая не притворяется сильной и не прячет боль за улыбкой, а рассказывает мне, где болит и почему, договорились? – Марти, ты... – только-только утихомирив свою истерику, опять ощущаю вставшие посреди зарёванных глаз слёзы, поражённо пялясь на Мартена как на что-то не существующее в моей реальности, и, снова захныкав с приглушёнными всхлипываниями, робко утыкаюсь хлюпающим носом в плечо моего француза, тут же ободряюще поглаживающего меня по спине и немного растерянно выдыхающего в мою щёку: – Ну ты чего, Соняш... – У меня просто... Ну... Эти дни... Я сама себе не принадлежу эмоционально, прости... – стыдливо вспыхнув, будто бы перейдя между мной и Мартеном ту черту, которую переходить было нельзя, несмело отрываюсь от него, отчего-то побаиваясь его реакции, но вместо того, чтобы молча и обескураженно уставиться на меня, Фуркад ни с того ни с сего вперяется в меня полным неподдельной тревоги и беспокойства взглядом, осторожно перемещая свою ладонь с моего лица на мой всё ещё противно ноющий от спазмов живот, и, задумчиво нахмурившись, суетливо заваливает меня кучей трепетных вопросов, смятенно всматриваясь в мои слегка оторопевшие от его непредвиденной прыти глаза: – Так ты... Так гонку пробежала из-за месячных? Почему ты мне не сказала об этом? У тебя тогда болел живот? А сейчас болит? – Честно, болит... И очень неприятно, – жалобно вырывается из меня, окутанной чарами как никогда заботливого Мартена, что со всей своей нежностью поглаживает инстинктивно поджимающийся от его прикосновений низ моего живота, и, вдруг озаряясь какой-то возникшей у него гениальной идеей, аккуратно опускает меня на кровать, игриво приказывая мне с обворожительной улыбкой: – Лежи, я сейчас приду! Послушно вытянувшись в полный рост на своей кровати, провожаю Мартена недоумевающим взглядом, пока тот не скрывается в прихожей, а затем не раздаётся приглушённый хлопок двери, и, скучающе воззрившись на белоснежный потолок и сцепив пальцы на низу моего живота, с влюблённой улыбкой невольно перебираю в голове все варианты того, какая такая затея, напрямую касающаяся меня, могла заставить Фуркада так сорваться с места, но разгадка этой сладкой загадки вскрывается достаточно быстро, когда через минут пять дверь моего номера снова издаёт протяжный скрип и последующий за ним щелчок замка, а передо мной образовывается мягко улыбающийся Мартен, держащий в руках то, до чего я бы никогда в этой жизни не додумалась – небольшую синюю резиновую грелку, – отчего я неловко прикрываю рот ладонями, разражаясь умилённым смехом, и, неверяще оглядывая моего Мартена с этой грелкой, продолжаю озорно забавляться, на полувыдохе обращаясь к нему в пойманной мной паузе между неуёмными смешками: – Марти, где ты её достал? – Там, где её уже нет! Сейчас тебе станет полегче, моя малышка, – присев на край кровати около моего живота, обаятельно вторит мне Фуркад, бережно опуская грелку с ощутимо тёплой водой на низ моего живота, и я непроизвольно таю от участливой чуткости моего француза, как будто заботливо принесённая им грелка дотрагивается не просто до моего живота, а до моей души, и, чуть отодвинувшись ближе к стене, с благодарной улыбкой делаю Мартену молчаливое предложение занять пространство рядом с собой, которое тот тут же принимает, укладываясь на бок ко мне лицом, и, оперевшись на локоть и нависнув справа от меня как самая безопасная и прочная стена, вдруг достаёт из кармана своих серых спортивных штанов маленький твикс, аккуратно протягивая его мне с обожающим взглядом и ласковой улыбкой. – А это для настроения, чтобы ты больше не плакала. – Марти, ты... Ты у меня самый лучший! – забрав шоколадку у Фуркада едва дрогнувшими пальцами, со смущённым восторгом восклицаю я, и, отложив её куда-то между нами на постель, вмиг перемещаю освободившуюся руку на уже слегка покалывающуюся щёку Мартена, с мягкой требовательностью наклоняя к себе его лицо, чтобы признательно чмокнуть его в губы, после чего я неспешно отрываюсь от сладких губ Фуркада, смотрящего на меня сверху-вниз с такой невозможной любовью, что единственное, чего мне сейчас хочется – это завизжать в подушку от распирающей меня саму любви к этому невообразимо красивому французу, но, тотчас взяв себя в руки, окатываю его взглядом, переполненным искрящимся обожанием, безмятежно млея от нежных поглаживаний его большого пальца по моей щеке, и, полусонно откинувшись на подушку, кладу обе свои руки поверх излучающей тепло грелки, немного стеснённо изрекая: – А вообще, знаешь, я до сих пор удивлена, что ты отреагировал на это... Вот так. – Почему ты удивлена, Соняш? – Потому что мужчины в России, они, ну... Я, конечно, не говорю за всех, но обычно они реагируют на эту особенность женского организма, так скажем, иначе... Нас с самого детства бабушки и мамы наставляют так, что мужчины не должны видеть ни наши мучения во время месячных, ни тем более окровавленные прокладки, а то у мужчин припадок отвращения произойдёт... У нас эта тема, скорее, табу, чем то, что можно обсуждать в широком кругу. – То есть они по сути не признаю́т с достоинством существование того, благодаря чему сами появились на свет? Это... Это звучит весьма странно, – озадаченно приподняв брови, неприкрыто иронизирует Мартен, невольно вызывая у меня искреннее глупое хихиканье оттого, насколько он прав, и, невзначай придвинувшись ко мне ещё ближе, в самом оберегающем жесте опускает свою ладонь на две мои, покоящиеся на грелке, и, чуть сжав мои пальцы своими, нежно целует меня в висок, кротко заключая: – У нас все относятся к этому намного проще, это ведь всего лишь часть физиологии и в этом нет ничего предосудительного или тем более мерзкого. – Значит, мне с тобой даже в этом повезло? – мечтательно прикусив нижнюю губу, чуть задираю голову на подушке, кокетливо заглядывая в томно обозревающие меня глаза Мартена, мгновенно зарывающегося носом в мои волосы и щекочущего своим горячим дыханием мою шею, отчего я звонко смеюсь и непроизвольно подёргиваюсь от слишком настойчивых поддразниваний моего француза, приглушённо, но с безумно счастливой улыбкой умоляя его прекратить эту сладкую пытку. – А мне с тобой, но ещё больше, особенно когда ты смеёшься так, что мне хочется заставлять тебя смеяться снова и снова, – нескромно сорвав с моих губ нежный поцелуй, Фуркад довольно склоняется надо мной, словно ожидая моих дальнейших действий, и я, недолго думая, тотчас подбираю валяющийся между нами твикс, надрывая его блестящую упаковку, и, аккуратно достав из неё одну немножко подтаявшую палочку, с любящей улыбкой протягиваю её Мартену, растроганно щебечущего в мои губы: – Это очень мило с твоей стороны, Соняш. – Ты моя вторая палочка твикс, Марти, – не удержавшись от того, чтобы не прильнуть к маняще нависшим надо мной моим самым любимым губам, радостно заявляю я после шаловливо украденного с губ Мартена поцелуя, неторопливо вынимая из упаковку вторую палочку, и, чуть-чуть откусив её сверху с дурашливым намерением укоротить её, подношу её поближе к палочке в руке Фуркада, необузданно заливаясь новой волной неугомонного смеха. – Вот так, теперь точно мы! Поначалу молниеносно подхватив мой беззаботный смех, спустя несколько секунд Мартен внезапно меняется в лице, настоятельно упрашивая меня сначала прожеваться, а потом ржать, и я с напускным возмущением открываю рот, уже собираясь воспротивиться ему, но тот оказывается ловче и быстрее меня, моментально затыкая меня своими губами, отчего всё моё тело инстинктивно мякнет, а затем, медленно сомкнув свои губы на его, я без проблем проглатываю небольшой кусочек шоколадки и, нехотя отрываясь от Фуркада, в отместку легонько прикусываю его нижнюю губу, в ответ на что Мартен лишь расплывается в хитренькой улыбочке и, усмиряюще подмигнув мне, глядя мне прямо в глаза откусывает кусочек от своей шоколадки, вызывающе шепча мне на ухо «Моя маленькая глупышка», за что тут же получает от меня слабый, но полный немого обожания пих в плечо. А что там со мной было-то, пока я Мартена не встретила в коридоре? А то я не помню уже ничего... 17:46, 8 марта 2012 года. Рупольдинг, Германия. Скучающе покачивая ногой, закинутой на колено, отрешённо поглядываю на суетящихся в столовой парней нашей сборной и тренеров, по-видимому, приготовивших для нас какой-то подарок на восьмое марта, пока мы с двумя Олями, Светой, Катей, Аней и Яной смиренно сидим на поставленных в ряд посреди столовой стульях, и, изредка перешёптываясь между собой, как бы невзначай вопрошаем, что же эти гении придумали для нас в этом году, но искренняя улыбка даётся мне с трудом, потому что всё моё сознание и подсознание всё ещё помнит о том, как Лопухов без всякой задней мысли обесчестил меня на вчерашнем брифинге на глазах всей команды, а сейчас стоит и гогочет с остальными тренерами прямо напротив меня, как будто ничего и не было вовсе... И ещё потому, что у меня адово болит живот и с меня течёт как с ведра от любого неосторожного движения, и в этом, я должна признать, весьма мало приятного. Парни, тренеры, сервисёры, врач и массажист выстраиваются перед нами в линию, – у каждого в руках по букету с маленькими разноцветными тюльпанчиками, – и, синхронно вздохнув, по очереди торжественно произносят по одному прилагательному в наш адрес: нежные, добрые, чувственные, сильные, скромные, задорные, ласковые, светлые, сладкие, горячие, яркие, блестящие... От такого изобилия эпитетов у меня непроизвольно срывается несдержанный смешок, но я откровенно угораю, когда Лёша Волков, беря ситуацию в свои руки, харизматично заканчивает за всех этих бездельников: – Женщины любимые, с вашим днём, родимые! С днём восьмого марта вас и весны в сердцах! И первый на сегодня букет отправляется нашей маленькой королеве! По-джентельменски вручив мне свои цветы под бурные аплодисменты, Лёха уважительно исполняет почтительный реверанс, отчего я беззастенчиво ржу в голосину, инстинктивно пряча в ладонях свои алеющие щёки, и, с загоревшимся от атмосферы праздника взглядом наблюдая за тем, как все остальные букетики попадают в руки моих девчонок с милыми пожеланиями от наших мужчин, слегка покачиваю головой, полными напускной презрительности глазами следя за издевательски медленно приближающимся ко мне с последним букетом парнем, – моим дражайшим братиком – и тот, хитро усмехаясь, с молчаливым намёком разводит руки в стороны, чтобы я оторвала задницу от стула, и, крепко и так по-родному обняв меня, очевидно рассчитывает немного подбесить меня, полушёпотом отпуская мне на ухо своим самым лукавым тоном: – А француз твой тебе цветы уже подарил, м? Мгновенно пихнув Антона в плечо, сквозь нервный смех сдавленно шиплю короткое, но доступное «Да пошёл ты!», бесконтрольно заливаясь волной обжигающей краски, и, сверля уничтожающим взглядом этого посмеивающегося несносного идиота, конфузливо присаживаюсь обратно, тут же получая по несколько заговорщически брошенных вопросов с той же самой темой от шкодливо улыбающихся мне Зайцевой, Вилухиной и Слепцовой, к моему собственному удивлению заставляющих меня вскипеть настолько, что я буквально вскакиваю с места, стремительно покидая столовую, и, наконец добравшись до своей комнаты, с громким хлопком закрываю дверь, приваливаясь к её поверхности с бешено стучащим сердцем. Как же, блять, сложно хранить в тайне от чужих глаз то, о чём в действительности хочется кричать на весь мир. Аккуратно уложив два букета жёлтых и белых тюльпанчиков на стол, некоторое время молча рассматриваю их ещё не раскрывшиеся бутончики, когда посреди этой оглушительной тишины неожиданно раздаётся мягкий стук в дверь, и, неспешно подойдя к ней и открыв её нараспашку, первым делом с замиранием сердца натыкаюсь своим поражённым взглядом на находящийся на одном со мной уровне огромный букет из минимум пятидесяти роскошных ярко-красных роз, изящно обёрнутых в белую тонкую бумагу, а спустя десяток секунд неподдельного потрясения встречаюсь шокированными глазами с кротко держащим их Мартеном, отчего-то неловко улыбающимся мне и виновато отчитывающимся: – Прости, что так поздно, у меня... У меня из головы вылетело совсем, и... Я не знал, какие купить, поэтому купил эти, надеюсь, что те... Не дав ему договорить, осторожно отодвигаю цветы чуть вбок, тотчас обхватив предплечьями шею моего француза, и, порывисто приникнув к его губам своими, неистово целую его прямо посреди коридора, не позволяя Мартену отстраниться от меня, после чего не отрываясь от него затаскиваю его в номер, и, отложив свой букет роз на стол к тюльпанам, вслепую пятящийся назад Фуркад упирается ногами в мою кровать, плавно опускаясь на её край, и, поудобнее устроив меня на своих бёдрах, увлечённо отзывается на каждый слетающий с моих требовательных губ исступлённый поцелуй, не позволяя мне сместиться с него ни на миллиметр. – Фуркад, ты с ума сошёл... Никто никогда ещё не дарил мне столько цветов, – мягко прислонившись лбом ко лбу Мартена, тяжело дышу в его губы со слабой, но самой счастливой улыбкой и полусомкнутыми веками, ещё сильнее обнимая моего француза за шею, и тот нежно берёт моё горящее лицо в свои ладони, ласково заправляя спавшие на него пряди моих распущенных волос обратно за уши, и, легонько чмокнув меня в краешек губ, окатывает меня своим неповторимо влюблённым взглядом, вполголоса сладко выдыхая мне в губы: – Теперь у тебя есть я, который считает, что ты заслуживаешь все цветы мира, моя милая. – Кстати, с цветами ты угадал... Алые розы – мои любимые, – игриво дотронувшись кончиком своего носа до носа Мартена, с тихим восхищением изрекаю я, невзначай запуская обе ладони в бархатные кудряшки Фуркада, и, неторопливо пропуская их невозможную шелковистость сквозь пальцы, вдруг чувствую, как млеющий от моих прикосновений Мартен, до этого едва стискивавший руками мою талию, теперь ненавязчиво сжимает мои плечи и, невзначай отстранив меня от себя, чтобы сказать мне что-то важное, ещё раз нежно целует меня, обворожительно откликаясь: – Я чувствовал это... Не хочешь прогуляться? – Хочу! Тогда мне надо переодеться по-быстрому, – молниеносно восприняв его предложение как прямое руководство к действию, я аккуратно слезаю с его бёдер, направляясь к шкафу со своими вещами, и, невольно зависнув напротив него с выражением откровенного затупка и очень конкретного смущения на моей физиономии, скованно оборачиваюсь к вальяжно рассевшемуся на моей кровати Мартену, опёршемуся на расставленные по обе стороны от него руки, стеснённо выдавливая из себя то, от чего я неосознанно стесняюсь лишь хлеще: – Марти, ты... Ты не мог бы не смотреть на меня, пока я переодеваюсь, пожалуйста? – Пожалуйста? Соняш, ты... Ты моя девушка, нет? – обескураженно вскинув брови, справедливо подмечает вмиг выпрямившийся Мартен, недоумевающе уставляясь на меня, но я ничего не могу поделать с собой и со своей робкой застенчивостью, нарочито невозмутимо роясь в полке с одеждой на повседневную нóску, и, достав из шкафа белый вязаный свитер, низ от тёмно-синего термобелья и чёрные спортивные штаны с подкладом, чуть не роняю их на пол, неизбежно внимая тому, что шутливо (или нет) выдаёт этот озабоченный придурок: – Тем более я уже однажды видел тебя в нижнем белье, и... Мне очень понравилось! А когда-нибудь я увижу тебя без него, и я уверен, что этот вариант мне понравится даже больше! – Мартен! – Что я такого сказал? – невинно округлив глаза, с деланным замешательством изумляется Фуркад, безобидно опуская ладони на свои колени, и я, обречённо вздохнув и окончательно убедившись в том, что мой наивный план изначально был беспросветно безнадёжен, поворачиваюсь к Мартену спиной, всей собой чувствуя на себе его бессовестный взгляд, от которого всё внутри меня сладко трепещет от пленительного желания запереться с ним в комнате и никуда не идти, когда я сама того не понимая включаюсь в игру, умышленно медленно снимая с себя хлопковые серые лосины, и, дразняще наклонившись чуть ниже нужного, лениво стягиваю их с обеих ног, мгновенно улавливая позади себя его хрипловатый голос, пропитанный восторженным вожделением: – У тебя очень красивые ноги и по... – Фуркад, рот... – Не наблюдаю на нём то, что должно заставить меня заткнуться. – Знаешь что?! – небрежно завязав шнурки пояса на штанах, возмущённо оборачиваюсь к Мартену, излучающему такие мощные флюиды наслаждения от обозреваемого им зрелища, что всё моё возмущение тут же испаряется, заменяясь молчаливым принятием моего нового положения состоящей в отношениях девушки, и во мне вдруг загорается безрассудно рискованный огонёк неприлично обоснованного любопытства, непристойно подначивающий меня осуществить то, что сейчас делать очень опасно, но очень хочется: натянув на ноги носочки потеплее, я берусь за полы своей длинной белой футболки, аккуратно снимая её со своего тела, и, отбросив её на подоконник, пристально и с довольной улыбкой созерцаю то, как лицо моего Мартена, ещё пару секунд назад выражавшее хоть какую-то эмоцию, теперь расслаблено, а его совсем не моргающие глаза отупело пялятся на мою утянутую лифчиком грудь, и, словно вспомнив про мои брошенные в его адрес слова, тот, не отрывая своего загипнотизированного взгляда от моей груди, тяжело сглатывает, оцепенело выдыхая с задумчиво нахмурившимися бровями: – Что? Ну-ка, скажите мне, неопытной дуре семнадцатилетней, чем женщина обычно завоёвывает мужчину? Обворожительной улыбкой? Может, кокетливым взглядом? Или ароматом дорогущих духов? Конечно, нет, ну что за бред?! Достаточно просто показать ему свою грудь, и он весь потечёт как мороженое на солнце! Даже если он – лучший биатлонист мира с железной выдержкой. – Ещё долго наблюдать не будешь, если не перестанешь меня специально в краску вгонять! – в два счёта облачив себя, покрасневшую до состояния нестояния, в тёплый свитер, вовремя спохватываюсь, что я вроде как стесняюсь, и, преспокойно пройдя мимо Мартена в прихожую (нет, я нихрена не спокойна), в неловко повисшей в комнате тишине накидываю на себя свою голубую куртку и белую вязаную шапку напротив зеркала, после чего наклоняюсь к кроссовкам, краем глаза замечая мелькнувшее справа от меня плавное движение, и, разогнувшись обратно, в отражении зеркала ловлю на себе нежный и одновременно вызывающий взгляд моего француза, возвышающегося надо мной до сладкой дрожи в коленях и с бесстыжей провокацией шепчущего мне на ухо: – Недотрога и вредина маленькая. И тут внутри меня что-то щёлкает. Но приятно щёлкает, чёрт возьми... – А ну иди сюда, Фуркад! – порывисто схватив свои белые варежки с полки, негодующе выпаливаю я в спину уже удирающего из моей комнаты Мартена, слыша его постепенно удаляющийся от меня приглушённый озорной смех, и, захлопнув после себя дверь, почти бегом устремляюсь к лестнице, где только что сверкнула чёрная глянцевая куртка моего любимого придурка, которому походу реально постоянно нравится подвергать себя опасности, потому что даже я побоялась бы так дерзко себя вести себя с самóй собой во второй день моих месячных. Сквозь безудержный ржач и едва сбившееся дыхание улепётывая от моей Сони, сейчас похожей на безобидного, но разъярённого хомячка, всерьёз вознамерившегося разобраться со мной, в считанные мгновения вылетаю на улицу, по-ребячески прячась на крыльце отеля за деревянной широкой балкой, окрашенной в изумрудный цвет, и, в сладостном предвкушении притаившись в своём укрытии, крадучись выхожу из него, когда на крыльце наконец образовывается слегка запыхавшаяся Соня, застывшая на нём ко мне спиной, после чего я резко обхватываю одной рукой её плечи, а второй её талию, невольно выбивая из Шипулиной гортанный вскрик удивлённого испуга, и ещё крепче прижимаю её к себе, мягко оставляя на её щеке нежный поцелуй и вкрадчиво распаляя русскую своей победно изречённой фразой: – Ну и кто кому попался, м? Вмиг обернувшись ко мне с возмущённым воплем «Да пошёл ты в жопу, Фуркад!», Соня несколько раз по-девчачьи ударяет меня в грудь своими сжатыми кулачками, собственными же действиями побуждая меня неистово смеяться не над ней, а от того, насколько совершенно и беспредельно то неподдельное счастье, щедро заполняющее каждую клеточку моего тела, когда я нахожусь рядом с моей любимой Соней, но сегодня моя любимая Соня – миниатюрный неконтролируемый вихрь эмоций (и я прекрасно знаю почему), поэтому я безмолвно и с широченной улыбкой на губах шагаю позади её стройной низенькой фигурки после того, как она импульсивно отстранилась от меня и, обиженно и одновременно умилительно надув щёчки, недовольно потопала вдоль тротуара, точно зная о том, что я покорно иду вслед за ней. К вечеру в Рупольдинге заметно распогодилось: вместо тяжело нависавших над Баварскими Альпами дождевых туч утром и днём теперь над вершинами гор, высоко-высоко в небе, медленно расползаются перистые невесомые облака, подёрнутые нежно-розовым отблеском садящегося за горизонт солнца, а картинка вокруг словно замирает, явственно отпечатываясь на сетчатке моих глаз как одно из тех воспоминаний, навсегда сохраняющих в памяти более яркий и отчётливый облик, чем другие, кажущиеся менее важными воспоминаниями, но здесь и сейчас этот сюрреалистичный момент ещё не превратился в воспоминание, он всё ещё со мной: шумные машины, изредка проезжающие справа по поблёскивающей под светом фонарей мокрой дороге; небольшое заснеженное поле слева и огромные кучи сгребённого с горнолыжной трассы снега; бирюзовое прозрачное небо над головой, с каждой новой минутой растворяющего свои сочные оттенки в полумраке опускающейся на Германию ночи; свежевычищенная асфальтовая дорожка под ногами, звучно похрустывающая от застрявших в её поверхности кристалликов снега; самое дорогое, что у меня теперь есть, грациозно дефилирующее по дорожке как по подиуму перед моими глазами, полностью поглощёнными этим точёным изящным силуэтом. Соня. Моя Соня. Такая вредная, но такая любимая. – Марти, возьми меня на ручки, – совсем улетев от реальности, чуть не врезаюсь во вставшую посреди дорожки Соню, с абсолютно ангельским видом повернувшуюся ко мне лицом перед тем, как невинно проронить эту незамысловатую просьбу, и, непонимающе сведя брови к переносице и подозрительно сощурившись с хитрой улыбкой, демонстративно покачиваю головой от того, какая Шипулина невозможно невыносимая, неспешно наклоняясь к ней и бархатно отзываясь: – Моя обидчивая принцесса не смогла долго дуться и уже хочет, чтобы я исполнял её капризы? – У твоей принцессы болит живот и у неё теперь есть безлимитный доступ к твоим рукам, так что... У меня полный карт бланш, мой дорогой! – отчеканив каждое своё слово так уверенно и так безукоризненно, что я невольно теряю связь с происходящим, влюблённо смотрящая на меня Соня очаровательно улыбается мне, подобно маленькой девочке протягивая к моей шее свои тонкие руки, и, вложив в этот жест много больше, чем просто доверие или открытость, молниеносно вцепляется облачёнными в перчатки пальцами в воротник моей куртки, как только я бережно подхватываю её ладонями под ягодицами, нежно прижимая её к себе, и, осторожно подбросив Шипулину в руках, чтобы поудобнее расположить её поверх них, инстинктивно цепенею на месте от нескромного, но переполненного любовью прикосновения мягких губ Сони к моим, безмятежно чувствуя, как время и весь мир вокруг нас на мгновение останавливаются. Тихонько уронив голову на моё плечо с умиротворённой улыбкой на губах, Соня с немым обожанием рассматривает меня, лениво поглаживая пальцами то мою левую скулу, то линию моей челюсти, то мой подбородок, в то время как я бесстыдно мякну от неповторимого ощущения её хрупкого тела в моих руках, изо всех сил притворяясь, что нежные прикосновения русской не оказывают на меня никакого эффекта (на самом деле мне даже немного неловко перед самим собой за то, что с ней я настолько ведом и уязвим против своей воли, но однажды свыкнуться с этим – это самое малое, на что я готов пойти ради моей любимой девочки), и, размеренным шагом дойдя до пересечения дорог, сворачиваю направо в направлении центра Рупольдинга, по-быстрому перебегая дорогу и мимолётно окидывая заботливым взглядом сияющую от кроткого счастья Соню, вкрадчиво интересующуюся у меня: – Кстати, Марти... Сколько ты роз мне подарил? – Ровно 50. А что такое? – без околичностей выкладываю я, недоумевающе нахмурившись от прозвучавшего со стороны Сони весьма странного вопроса, и та, неспешно выпрямившись в моих руках, скованно поджимает губы со скептически вперившимися в меня глазами, и, натянуто улыбнувшись, сбивчиво произносит то, от чего я непроизвольно останавливаюсь посреди улицы, ошарашенно вытаращившись на русскую: – Ну, как бы тебе сказать помягче... У нас в России чётное количество цветов дарят только тем, кто... Отошёл в мир иной. – Боже, Соня... Пожалуйста, прости меня, я правда не знал этого, потому что у нас... У нас во Франции всё наоборот, и... – виновато уставившись на Шипулину, растерянно бормочу я в нелепых попытках загладить то, о чём не мог даже подозревать, ещё сильнее прижимая мою Соню к себе, словно этим буду способен добавить к подаренному мной букету ещё одну розу, но Соня, снисходительно покачав головой при виде моей смятенной физиономии, ласково кладёт свои маленькие ладошки на мои щёки, ободрительно чмокая меня в кончик носа, и, нежно проводя большими пальцами вдоль моих скул, проникновенно всматривается в мои глаза с абсолютно ангельской улыбкой, невозмутимо заявляя с присущей ей обезоруживающей хитринкой: – Ладно, ладно, расслабься. Просто в следующий раз имей в виду, что я молча съезжу цветами по твоему милому личику, если их снова будет чётное количество. – Значит теперь каждый раз, когда я буду покупать тебе цветы, флористы будут с сожалением смотреть на меня, а я буду им спокойно говорить, что ничего страшного слава Богу не случилось, у меня просто русская девушка... – аккуратно подкинув мою русскую девушку в своих слегка затёкших руках, с такой же прямой невозмутимостью парирую в ответ на её чересчур смелый выпад в мой адрес, и, довольно зафиксировав возмущённо распахнувшиеся от моей наглости глаза и рот Сони, невзначай подливаю масла в огонь, со всеобъемлющей любовью и вызывающей издёвкой полушепча в её приоткрытые губы: – Хотя... Учитывая то, какая эмоционально нестабильная русская горка мне досталась, я походу серьёзно влип и мне уже можно сочувствовать! – Фуркад, я сейчас реально обижусь! – Ты первая это начала! Уязвлённо отстранившись от меня, русская насупленно скрещивает руки на груди, исподлобья воззрившись куда-то в нижнюю часть моего лица с оскорблённо поджатыми губами, но я достаточно тонко чувствую мою Соню, чтобы уметь отличать её настоящую обиду от наигранной, а сейчас она, откровенно говоря, такая вредная капризулька рядом со мной, что я почти на сто процентов уверен, что Соня не сердится на меня, видимо, проверяя на прочность мои нервы, мою совесть, моё сострадание или всё вместе, поэтому я, усмирительно подмигнув Шипулиной, спокойно возобновляю своё шествие по тротуару, продолжая крепко держать Соню под бёдрами, и уже меньше чем через сто метров убеждаюсь в том, что оказался прав насчёт неё. Соня, ещё пару секунд назад смотревшая на меня волчонком, резко подаётся вперёд, решительно притягивая меня к себе за шею, и, нескромно припав к моим губам своими, с неожиданной силой сминает их в неприлично непристойном поцелуе будто бы в отместку за мои безнаказанные слова, невольно вгоняя меня в состояние ступора, но, вмиг придя в себя, я молниеносно перехватываю инициативу моей Сони, впиваясь в её невыносимо мягкие пухлые губы со встречным неукротимым поцелуем, инстинктивно стискивая ладонями её упругие ягодицы через ткань её спортивных штанов, и, вдруг услышав шум проезжающих мимо нас машин по дороге слева и раздающиеся издалека приглушённые голоса людей на каком-то не известном мне языке, я с трудом отстраняюсь от Шипулиной, заискивающе любопытствуя с подрагивающими от перенапряжения уголками губ: – Ты не боишься, что нас кто-то увидит? – Если надо будет, я всему миру похвастаюсь, какие у тебя сладкие губы, – хищно облизнувшись, Соня безостановочно гипнотизирует мои губы своим голодным взглядом, даже не задумываясь о том, что в самом приятном смысле слова сводит меня с ума своими непредсказуемыми скачкáми настроения, хотя в глубине души я уже начинаю опасаться того, что ждёт меня дальше с этим маленьким ураганом из неуправляемых эмоций, но одно я знаю точно: заскучать моя заводящаяся с пол-оборота малышка мне никогда не даст. – Хорошо, что хотя бы поцелуи в разных странах мира представляют из себя что-то более-менее одинаковое, и в этом между нами точно не будут возникать культурные непонятки... – Ну, откуда ты знаешь, может быть, я научил тебя целоваться на французский манер? Вдруг в России целуются по-другому? – озорно приподняв бровь, многозначительно возражаю я, заинтересованно созерцая запустившийся на озадаченно посерьёзневшем лице моей неотразимо красивой Сони мыслительный процесс, и та, немного поразмышляв, мягко прислоняется своим лбом к моему, ласково потираясь кончиком своего носа об мой, и, оставив на моих губах ещё один вкусный поцелуй, нежно прижимается своей щекой к моей щеке, окончательно сводя меня с ума отчётливо сквозящей в её искренне откровенной реплике невинностью: – Даже если это и так, я не хочу и не буду это проверять... Зачем мне поцелуи каких-то русских мужиков, когда у меня есть ты и твои сладенькие пухленькие губки? Нет, всё, я официально поплыл, и мне совсем не стыдно... Даже если у меня, прости Господи, сладенькие пухленькие губки... Это ведь она так сказала. – Хочешь чего-нибудь вкусненького? – свернув налево по пешеходной дорожке, многообещающе обращаюсь к Соне, ожидаемо увидев образовавшийся напротив нас большой деревянный супермаркет с ярко-синими буквами Edeka, и, вмиг уловив, как карие глаза оборачивающейся к магазину русской по-детски вспыхивают от одного только моего слова «вкусненькое», не могу удержать себя от забавляющегося умилённого смешка, когда озорно улыбающаяся мне Шипулина окатывает меня своим оживлённо заискрившимся взглядом, восторженно кивая головой в ответ на моё участливое предложение, от которого нельзя отказаться. Какая же она всё-таки ещё маленькая девочка, но как же сильно я её люблю. – Бери себе всё что захочешь, – бережно поставив Соню на землю напротив автоматически раскрывшихся перед нами дверей, мягко отпускаю в её макушку с полной уверенностью в том, что поступаю правильно, и тут же приобрётшая предприимчивые нотки Соня молниеносно берёт меня за руку, почти вприпрыжку утягивая меня за собой внутрь магазина, и, кокетливо оглянувшись на меня, лукаво сощуривается, проказливо поддевая меня: – Всё-всё? Если что, имей в виду, что ты сам мне разрешил! Спустя десять минут нерасторопного прогуливания вдоль массивных стеллажей, буквально ломящихся от ассортимента самых разных товаров, я вдруг осознаю́, что в каком-то из своих расчётов допустил очень грубую ошибку, изредка охреневающе посматривая на свои превратившиеся в импровизированную продуктовую корзинку руки и с нескрываемым восхищением и глуповатым потрясением любуясь тем, как стройная фигурка моей Сони, нелепо контрастирующая с объёмом набираемой ею еды, с самым серьёзным выражением лица замирает напротив очередного стеллажа, в этот раз со сладостями, а её изящные ручки ловко прихватывают с полок её любимые вкусняшки, впоследствии попадающие прямиком в мои предплечья: большая упаковка мармеладных мишек, две плитки Милки – обычная и с орешками, два треугольных тубуса классического Тоблерона, большая банка Нутеллы, вся разложенная вдоль одной полки продукция Киндер по две штуки, и взятые чуть раньше две маленькие пачки чипсов с крабом и беконом и три до смешного крошечных багета (разумеется, для Нутеллы). Покорно следуя за бормочущей что-то себе под нос Шипулиной как её личный носильщик, старательно прячу то и дело норовящую возникнуть на моих губах неподдельно довольную широкую улыбку за нарочито строгим взглядом, полностью сконцентрированном на русской, невозмутимо докладывающей в свою смиренно стоящую рядом корзинку скромный ярко-красный пакетик с шоколадными шариками Мальтизерс, отчего я всё-таки несдержанно прыскаю, наконец ловя на себе сияющие счастьем глаза Сони, и, безмолвно, но красноречиво кивнув вниз на свои руки, доверху забитые самой «полезной» для спортсменов пищей, вопросительно приподнимаю брови, тактично спрашивая её с очевидной подначкой: – У тебя... ничего не слипнется в одном месте, а? – Нет, я же поделюсь с тобой... Немножко, – очаровательно прикусив нижнюю губу, практически невинно роняет Соня с влюблённой улыбкой, крепко держа подмышкой непонятно откуда нарисовавшуюся литровую бутылку колы, и, с девичьим любопытством заворачивая за угол и, судя по всему, натыкаясь на фруктовый и овощной отдел, совсем по-детски указывает на него пальцем, бесхитростно восклицая: – Смотри, Марти, там свежая ежевика! Можно, пожалуйста? И вот как ты посмеешь сказать этой маленькой сладкоежке нет, когда она так просит? – Можно, Соняш, – одобрительно подмигнув моей Соне, мигом умчавшейся к ягодам после моего разрешения, неспешно присоединяюсь к ней, увлечённо наблюдая, как Шипулина по очереди скрупулёзно вертит в пальцах несколько прозрачных пластиковых контейнеров с ежевикой на уровне своих глаз, пристально изучая каждую ягодку внутри, и, остановившись на одном, по её мнению, самом идеальном экземпляре, осторожно ставит его в сгиб моих рук, обаятельно взглядывая на меня, молчаливо берущего себе на заметку ещё один занимательный факт о русской. – У тебя так глаза засветились от её вида, это твоя любимая ягода? – Да, но в России так редко можно её достать, поэтому здесь я не могу упустить такой шанс! О, а вот ещё Киндер... – внезапно заметив расположенные за моей спиной холодильники с молочкой, Соня словно под гипнозом устремляется туда и, приоткрыв стеклянную дверцу холодильника, беззастенчиво набирает ещё около пяти шоколадных ломтиков и батончиков, выдвигаясь в сторону кассы и немым наклоном головы говоря мне: «Пойдём», но я немного отстаю от Шипулиной в поисках того, что ей сейчас действительно необходимо, а она об этом даже не догадывается, и, порывисто схватив с фруктового прилавка связку из пяти зрелых бананов одной рукой и со стоящей напротив полки стеклянную бутылку гранатового сока другой, догоняю русскую на пути к кассе, где Соня заботливо забирает у меня сок и бананы с тёплой признательной улыбкой. Аккуратно выгрузив на ленту все Сонины хотелки, едва опираюсь ладонью на её край, в состоянии заворожённого затупка упиваясь умиротворённо безмятежной улыбкой Шипулиной, о чём-то мило переговаривающейся на немецком с пожилой женщиной, что одну за другой пробивает каждую взятую русской вкусняшку, следом складывая их в пакет, пока моя любимая маленькая вредина, даже не повернувшись ко мне, плавно протягивает ко мне свою тонкую ручку ладонью вверх, в очень недвусмысленном жесте пошевеливая пальчиками и невольно заставляя меня искренне хмыкнуть от такой непринуждённой сладкой наглости с её стороны. И это мы встречаемся всего лишь несколько дней... А что будет, когда она станет моей женой? – Чего ты от меня хочешь, моя дорогая? – очень убедительно притворяясь, что понятия не имею, чего Соня без малейших зазрений совести требует от меня напротив кассы в магазине, заговорщически вопрошаю я, деланно хмурясь с наигранно поджатыми губами, но Шипулина, к моему огромному удивлению, не встаёт в позу, возмущённо кидая: «Давай сюда свою карточку, дурак!», а, спокойно заглянув мне в глаза с той самой невинной искоркой, лишь пожимает плечами, одним ловким движением доставая из кармана своей куртки белый кожаный кошелёчек, и, демонстративно расстегнув его, дразняще медленно извлекает из него свою банковскую карточку, тяжело вздыхая и преувеличенно выдыхая тоном, преисполненным нелёгкой судьбиной сильной и независимой женщины: – Нет, ну, я вообще-то и сама могу за себя заплатить... Такая маленькая, а уже такая шантажистка продвинутая... Мне крышка. – Даже не вздумай, – тотчас подойдя вплотную к моей Соне, предупреждающе мягко выпаливаю я ей на ухо, чуть сдвигая её вбок с уже вытащенным из заднего кармана моих джинс бумажником, и, непроизвольно издав сдавленный смешок от высвечивающегося на терминале «35,14 €», мгновенно прикладываю к нему свою карту, тут же услышав приглушённо раздавшийся писк терминала, после чего бережно убираю бумажник обратно в карман, вежливо улыбаясь женщине за кассой, складывающей в наш пакет длинный чек, и, проворно перехватив его с дружелюбно брошенным от Сони «Auf Wiedersehen», тёплую ладонь которой я ласково беру своей свободной рукой, беспечно веду её за собой к выходу из магазина, наконец позволяя себе перевести взгляд на русскую, но, как только я вижу то, как она смотрит на меня и как улыбается мне, что-то внутри меня с гулким эхом ухает вниз: переливающиеся золотом карие глаза Сони смотрят на меня так, будто я только что спас её от наводнения, падения астероида и извержения вулкана одновременно, по-настоящему перевоплотившись в её личного супергероя, а её улыбка излучает столько тихой безусловной любви, восхищения и гордости, что у меня теперь не остаётся никаких сомнений – ради её улыбки и её взгляда я готов пойти не просто на многое... Ради её улыбки и её взгляда я готов пойти на всё. Крепко прижавшись к моему левому боку, Соня осторожненько подлезает под мою свободную от пакета руку, обнимая меня поперёк живота, и, когда мы отходим от магазина на пару сотен метров, вдруг поднимает на меня сверкающие детской непосредственностью глаза, застенчиво прося меня достать из пакета одно Киндер яйцо, и я, конечно же, не без умилённой улыбки и мимолётного поцелуя в висок Сони молча повинуюсь ей, с каким-то необъяснимым трепетом шарясь в пакете, и, с победной улыбкой нащупав в нём то, что мне нужно, торжественно протягиваю Шипулиной её вкусняшку как своеобразный трофей. Русская вмиг избавляет шоколадное яйцо от фольги, предусмотрительно запихивая её себе в карман, и, с выверенной точностью разломав яйцо на две равные половинки, благоговейно подносит одну из них к моим губам, пока я влюблённо пялюсь на неё как потерянный кретин, безнадёжно чувствуя покидающую мою опьянённую без алкоголя голову трезвость рассудка, и, даже не осознавая этого, послушно разлепляю свои губы, раскрывая рот пошире, чтобы моя Соня, сейчас светящаяся так, что по почерневшему небосводу Рупольдинга как будто проносится ослепительно яркий метеорит, заботливо подкормила меня половинкой шоколадного яйца, которое моментально тает на моём языке точно так же, как таю я сам – от бесконечной нежности к моей любимой малышке и безграничного желания баловать, лелеять и оберегать эту малышку в ней всеми своими силами до моего последнего вдоха. – Боже, какая прелесть! Я подарю её первой же девочке, которую встречу завтра на стадионе, – нетерпеливо раскрыв жёлтую капсулу с игрушкой, тронуто восклицает Соня с набитым шоколадом ртом, аккуратно держа между большим и указательным пальцами крошечную фигурку Барби в розовом платье, и, внезапно изменившись в лице, мягко прислоняет свою ладонь к моей груди – к моему чаще привычного бьющемуся сердцу, разрывающемуся от любви, – чуть стискивая ткань моей куртки и смущённо бормоча: – Марти, прости меня, пожалуйста, за мои эмоциональные качели и... спасибо тебе за то, что терпишь меня... такую. – Я тебя не терплю, я тебя люблю, Соняш. И я всегда буду рядом с тобой, особенно тогда, когда ты чересчур вредничаешь, потому что в такие моменты любить тебя хочется ещё больше, – очарованно глядя сверху-вниз на мою необыкновенно красивую Соню, участливо изрекаю я с тёплой улыбкой, с неприкрытым обожанием подмечая то, как пухлые губы Шипулиной мелко подрагивают, а её карие глаза лучатся красноречивым блеском, беря меня без боя, когда русская резко бросается на мою шею, обвивая её своими одновременно хрупкими и невероятно сильными предплечьями, и, по-хозяйски наклонив моё лицо к своему, сладко целует меня с прозрачно читающимся в её поцелуе чувством обжигающего собственничества и безграничной благодарности, вожделенно подчиняющим меня ей без остатка. Боже, и как я только жил, ходил и дышал без неё целых 23 года? 16:33, 9 марта 2012 года. Рупольдинг, Германия. На автомате уважительно похлопав блестящему выступлению норвежцев (или саркастически своему бездарно проваленному этапу) под шумный аккомпанемент переполненных трибун Рупольдинга, раздосадованно пересекаю финишную черту вторым, ещё каких-то двадцать минут назад имев все шансы на то, чтобы привезти свою команду к победе на Чемпионате мира, – Жан, Симон и Алексис провели достойную работу на своих этапах, отправив меня в гонку первым с восемнадцатью секундами преимущества над Норвегией и своеобразно возведя меня в лидера в кубе: в этой эстафете, в нашей сборной и во всём мире, но я... Не справился. Не дожал. Не дотерпел. Не взял себя в руки на стрельбище сначала на лёжке, где я унизил сам себя двумя дополнительными патронами на одну мишень, хотя Свендсен провёл стрельбу без них, так некстати подобравшись ко мне вплотную, и, придерживаясь своей излюбленной тактики весь второй круг, ни разу не вышел вперёд меня на трассе, из-за чего я неосознанно заигрался сам с собой, подойдя к той самой роковой грёбаной стойке в чересчур взвинченном состоянии, как назло подогревавшемся возложенным на меня грузом ответственности за команду и нервным перенапряжением от контактной борьбы с Эмилем – моим главным соперником в Кубке мира, способным сбивать меня с толку как никто другой. А стойка-то какая была... Позорная. Уже не с двумя допами на одну мишень, а с тремя. С допами, с трудом поддававшимися мне, когда я вытаскивал их из ложа своей винтовки как никогда трясущимися пальцами и засовывал в патронник. С Эмилем, с завидным равнодушием расправившимся со своей стойкой и оставившим поверженного меня позади себя. С одной маленькой мишенью по центру установки, до последнего отказывавшейся подчиняться мне и выдернувшей из меня невообразимо огромный пучок нервных клеток. Со страхом и ужасом, на мгновение парализовавшими всё моё тело в показавшемся вечностью ожидании отзвука заветно закрывающейся мишени. Встретив меня в зоне финиша с распростёртыми объятиями и сдержанными улыбками, Жан, Симон и Алексис, видимо, осязающие исходящие от меня волны злости и бешенства, никак не комментируют моё «гениальное» выступление, лишившее их золотой медали, но всё равно пытаются приободрить меня заезженным набором фраз, использующимся в таких ситуациях: «Не кори себя, в эстафете бежала вся команда», «В следующий раз обязательно будет лучше», «Ничего страшного, мы их ещё порвём, пусть не расслабляются», «Серебро – тоже хорошо, сколько у нас там медалей уже не было в эстафетах? Надо радоваться и этому!», однако в контексте сегодняшней гонки эти подбадривания не успокаивают меня, а раздражают ещё сильнее, причём настолько, что скрывать своё недовольство и разочарование становится почти неподвластной для меня задачей, пока я сухо обмениваюсь рукопожатиями и поздравлениями с победителями и занявшими третье место немцами, практически взрываясь на месте, когда кто-то из бурно радующихся норвежцев, стоящих плотной гурьбой по центру финишной зоны, неаккуратно поднимает свои лыжи и чуть не заезжает мне ими прямо в лицо. Блять, да в чём же я так сегодня провинился-то, а... Без какого-либо желания попозировав во все объективы фотоаппаратов под слепящим солнцем, мы вчетвером плетёмся к пирамиде нашей команды в финишном городке, где меня ждёт верхняя одежда и новый поток неимоверно выводящих меня из себя утешений от нашего врача, массажиста, нескольких сервисёров, которым я тут же отдаю свой инвентарь, и женских тренеров, как будто бы не замечающих того, что я нахожусь на грани эмоционального самовозгорания и нервного срыва. С целью не искушать себя навязчивой мыслью сдетонировать прямо здесь и сейчас в окружении моей команды, решительно отворачиваюсь от них, снимая с себя винтовку и наклоняясь к большому пластиковому контейнеру с моими вещами, и, рывком выложив на верх пирамиды кофту и штаны от разминки и флисовую шапку, вдруг ощущаю невесомое прикосновение пальцев к моей спине, с разъярённым взглядом и стиснутыми зубами резко разворачиваясь уже наготове высказать пару ласковых очередному сострадальцу, но вмиг замираю, со стыдливо вспыхнувшими щеками воззрившись на мою Соню, непроизвольно отшатнувшуюся от меня с промелькнувшим в её обеспокоенно направленных на меня глазах неподдельным испугом, отчего я чувствую себя последним моральным уродом, неосторожно выплеснув пик своего гнева на самое дорогое, что у меня только есть, и, ласково взяв настороженно посматривающую на меня Шипулину за запястье, крепко-крепко прижимаю её к себе в отчаянной попытке исправить свою непозволительную оплошность, мягко зарываясь носом в волосы на макушке русской и виновато выпаливая в неё задрожавшим голосом: – Боже, Соня, маленькая моя, прости меня, я думал... – Нет, нет, всё хорошо, – сцепив ладони на моей пояснице, приглушённо щебечет буквально вдавленная мной в мою же грудь Соня, пока я беспрерывно осыпаю короткими нежными поцелуями выглядывающие из-под голубой вязаной повязки волосы на макушке Шипулиной, словно вымаливая у неё прощение за своё вовремя не обузданное поведение, и, приостановившись на мгновение, судорожно вбираю в себя неповторимо родной сладкий аромат волос моей любимой девочки, неукоснительно усмиряющий меня по щелчку пальца, после чего, чуть задрав ко мне голову, Соня утыкается подбородком в мою грудину, вперяя в меня свои скептически сощуренные глаза, и, молча побуждая меня посмотреть на неё, взволнованно хмурится, аккуратно обращаясь ко мне с обезоруживающей меня нежностью: – Солнышко моё, ты... Ты чего так расстроился, а? – Соня, я подвёл команду в самый решающий момент, ты же сама всё видела... – мысленно видя перед собой стыдные кадры своего провального выступления, прикладываю максимум усилий, чтобы смягчить тон своего голоса, с неприкрытой досадой отзываясь на смятенный вопрос Сони, и та тихонько выбирается из моей железной хватки, бережно прислоняя свои тёплые ладошки к моим щекам, и, деликатно приспустив мою голову, ласково поглаживает мои скулы большими пальцами, заботливо и вместе с этим строго взглядывая на меня. – Так, месье Фуркад, ну-ка отставить такие громкие заявления! Ты бы видел себя со стороны на трассе! Ты так боролся, никакой Свендсен даже рядом не стоял... Тшш, мой мальчик, я ещё не договорила, – молниеносно приложив указательный палец к моим губам, Соня тактично пресекает моё намерение воспротивиться её несправедливым и незаслуженным, по моему мнению, восхвалениям в мой адрес, и, невзначай заставив моё трепещущее от её присутствия сердце тронуто сжаться, слегка привстаёт на носочки, нежно чмокая меня в кончик носа и улыбаясь мне так, что больше не могу думать ни о чём, кроме неё рядом со мной. – А на стрельбище... У всех нас бывают дни, которые не задаются, и никто от них не застрахован, даже такой чемпион как ты, Марти... Ты там под таким давлением был, что я бы сама не справилась, веришь? Я всё равно безумно горжусь тобой, потому что ты самый сильный и самый храбрый мужчина в мире, мой самый-самый любимый и самый-самый лучший... И в такие моменты я люблю тебя чуть больше, чем обычно. Окончательно потеряв всякую связь с ошивающимися около нас людьми из моей команды и других команд, с беснующимися от зрителей трибунами Химгау Арены, с неисчислимым количеством снимающих каждое наше действие телекамер, фотоаппаратов и телефонов, я перестаю видеть всё, кроме самых родных в мире карих золотых омутов моей Сони, воззрившихся на меня с такой вселенской любовью и с таким непоколебимым обожанием, что у меня непроизвольно подкашиваются колени; я перестаю слышать всё, кроме умиротворяющей тишины образовавшегося вокруг нас непроницаемого кокона, надёжно укрывающего нас с Соней в нашем личном мирке от нескончаемого шума и направленного на нас внимания внешнего мира; я перестаю чувствовать всё, кроме нежных поглаживаний тонких пальчиков Сони по моему лицу и бесподобного запаха её волос, источающих сладкий аромат кокосового молочка и умопомрачительный аромат её самóй: чего-то до одури притягательного, родного, тёплого, уютного... Моего. Принадлежащего мне. Возвращающего меня домой. Потому что мой дом там, где она. – Соня, ты... И чем я только заслужил тебя? – будто бы не веря собственному счастью, коротко усмехаюсь я, с бескрайней благодарностью любуясь моей невероятной Соней, и, мягко прислонившись своим лбом к её лбу, вожделенно получаю от Шипулиной беглый, но проникнутый лаской поцелуй в губы, после чего она, бережно обняв меня за шею, практически виснет на мне, безудержно прокладывая вдоль моей щеки сладкую дорожку из нежных касаний её губ, и трепетно утыкается ими в мочку моего уха, горячо шепча в него то, от чего всю мою мрачную и устрашающую для остальных маску с концами срывает с меня одним движением: – Тем, что любишь... Хочешь, я приду на конференцию? – Хочу, очень хочу... – Тогда увидимся там. Давай, мой герой, улыбнись для меня, пожалуйста... – вернувшись в исходное положение, кокетливо упрашивает меня Соня с обворожительной улыбочкой и игриво прикушенным кончиком языка, попутно снимая с меня мои очки и стягивая с моей головы гоночную повязку, и я впервые за долгое время расплываюсь в неподвластной мне беззаботной улыбке, зачарованно засматриваясь необычайно счастливым выражением лица русской, пока та аккуратно надевает на меня мою флисовую шапочку, заботливо поправляя её на моей голове, и, ещё раз окинув меня своим по-детски искрящимся взглядом, с безапелляционной нежностью повелевает мне, потрясывая указательным пальцем для пущей требовательности: – И пообещай мне сегодня так сильно больше не расстраиваться, хорошо? А то я сама расстроюсь! – Так точно, мадмуазель Шипулина! Месье Фуркад слушается и повинуется! – карикатурно встав по стойке смирно с безнадёжно счастливой улыбкой, вмиг взрываюсь от нескромного веселящегося смеха одновременно с Соней, по привычке утыкающейся в мою грудь, и, вновь прижав продолжающую сотрясаться от беззвучного хохота русскую к себе, с ликующей усмешкой внимаю её озорно выпаленному в мою грудь: «Ты такой дурак, но мой дурак!», осознавая, что моя главная победа кроется не в пересечении финишной черты первым, а в моей любимой девочке и в её карих глазах, рядом со мной сияющих куда ярче, чем любая золотая медаль. И я согласен быть для неё кем угодно, даже дураком, потому что я при любом раскладе остаюсь её дураком. 16:57, 11 марта 2012 года. Рупольдинг, Германия. Застенчиво утерев дорожки горячих слёз со своих щёк, торжествующе вскидываю руки в устеленное пуховыми облаками серое небо после феерического прослушивания российского гимна в мою честь, громогласно прозвучавшего над Рупольдингом в третий раз, но сегодня непосредственно на стадионе: я стою на первой ступени подиума посреди просторного возвышения в финишной зоне напротив переполненных трибун, где половина болельщиков одета в забавные разноцветные дождевики, а у меня и разделивших со мной пьедестал Турой и Мари-Лор нет ни гоночных маек, ни лыж с палками, ничего, кроме наших медалей, ярко освещающих собой всю Химгау Арену, сегодня слегка приунывшую от некстати нагрянувшей под конец Чемпионата мира пасмурной погоды, но от этого не утратившую свой неповторимый шарм. Потому что я выиграла свой масс-старт. И потому что он тоже выиграл свой. Пока фотографы искусно ловят в своих объективах приобнявшихся меня, Бергер и Брюне с нашими наградами, я с головой погружаюсь в немеркнущие воспоминания о невообразимо впечатляющем масс-старте Мартена, в котором тот так виртуозно и грамотно разобрался со всеми своими соперниками невзирая на две ошибки на огневом рубеже, а на заключительном кругу из последних сил зрелищно вырвал победу у сражавшегося против него Бьорна Ферри, причём это было настолько осязаемо для меня, что я в одночасье перестала понимать, кто бежит гонку – мой француз или я, – когда каждое его отталкивание вдруг начало ощутимо отзываться во мне самóй, а каждый его надсадный вдох и выдох невольно сбивал с ритма моё собственное дыхание, прибавляя к распирающему меня изнутри волнению за Фуркада ещё и характéрное для этого изумительное физическое сопровождение, безостановочно передающееся мне посредством соединяющей нас с Мартеном незримой прочной нити, и, как только тот пересёк финишную черту победителем, сразу же потянувшись ко мне за объятиями через отделявший нас друг от друга рекламный баннер, я явственно осознала, что после завоёванной им третьей золотой медали я не имею права понижать планку. Поэтому я здесь. С разгромно добытой победой в масс-старте, где я не допустила ни одного промаха и привезла всему пелотону больше минуты. Перед признательно приветствующим меня стадионом Рупольдинга. С золотой медалью на шее. С моей третьей золотой медалью Чемпионата мира. Я трёхкратная чемпионка мира в 17 лет... И всё-таки, моя главная победа в 17 лет – не золото на шее, которого может быть бесконечно много, а мой невозможно красивый кареглазый брюнет, мой самый сладкий мальчик, мой непревзойдённый чемпион, мой отважный герой и моя самая сильная и самая нежная любовь – мой Мартен Фуркад, чьи переливающиеся чистой гордостью глаза сейчас направлены только на меня и чья невероятно мягкая улыбка предназначена только мне. Сделав немыслимое количество снимков меня одной с моей медалью на верхней ступени пьедестала, фотографы на мгновение приостанавливаются, когда около меня образовывается рейс-директор, извлекающий из кармана своей куртки ещё две золотые медали, и, сердечно передав их мне, одним движением руки подзывает к нам находящегося неподалёку от подиума Мартена, отчего я вмиг расплываюсь в довольной широкой улыбке, оживлённо переминаясь с ноги на ногу, и с нескрываемо счастливым блеском в глазах наблюдаю за тем, как Франц Бергер аккуратно достаёт из вороха медалей ещё две золотые и одну серебряную для моего француза, не отрывающего от меня своего искрящегося взгляда. Инстинктивно покрывшись жгучим румянцем, отчаянно ищу близости Фуркада, молниеносно подлезая ему под руку, левой ладонью держа картинно свисающие с моего кулака три золотые медали, а правой чуть сжимая бок Мартена, после чего тот так же эффектно берёт правой ладонью ленточки своих трёх золотых и одной серебряной медалей, а левой привлекает меня к себе за плечи, с неподдельным восхищением полушепча мне на ухо, едва рейс-директор оставляет нас наедине с целым миром: – Мы неплохо поработали, ты так не думаешь? – Я горжусь нами, моя любовь, – мимолётно окинув Мартена своим самым тёплым взглядом, с абсолютной нежностью откликаюсь я перед тем, как мы оба предстаём перед десятками камер и не одной сотней болельщиков, улыбаясь так, что излучаемого нами счастья хватит на каждого на этом стадионе и далеко не по одному разу, и, синхронно повернувшись друг к другу лицом, продолжаем ликующе улыбаться, с немым признанием в любви глядя друг другу в глаза, прежде чем я необузданно приподнимусь к Мартену, а Мартен необузданно наклонится ко мне, чтобы одновременно прислониться губами к щекам друг друга трепетным ласковым поцелуем. И чтобы действительно убедиться в том, что, когда мы вместе, мир вокруг больше не имеет значения. – У меня появилась одна безумная идея, и ты не имеешь права от неё отказаться... – всё ещё не отстранившись от меня, заговорщически изрекает Мартен мне в щёку тем самым хитрым плутовским тоном, от которого у меня всегда невольно учащается сердцебиение и нещадно краснеет лицо, и я чуть отодвигаюсь от Фуркада, с настороженным интересом воззрясь на него в нетерпеливом ожидании оглашения его безумной идеи, и, вдруг обратив внимание на то, каким игриво многообещающим взглядом тот рассматривает меня сверху-вниз, мгновенно уясняю, что ещё не произнесённое вслух предложение моего француза – это не просто безобидное предложение, а целая провокация. – Забирайся ко мне на плечи. – Ты с ума сошёл?! – вмиг округлив глаза и вытаращившись на Мартена как на ненормального, вполголоса выпаливаю я, боковым зрением улавливая не перестающих щёлкать нас фотографов и увлечённо смотрящих на нас болельщиков на трибунах и членов наших семей и команд, располагающихся в нескольких метрах от пьедестала, но Мартен, успокаивающе мягко сжимая моё плечо, без лишних слов уверяет меня в том, что всё будет хорошо, и, вновь склонившись ко мне, нежно проводит кончиком носа вдоль моей щеки, тихонько отпуская мне на ухо то, что окончательно обезоруживает меня перед ним: – Ты моя маленькая королева, и я хочу, чтобы весь мир это знал. Мартен, ты просто невозможный... Для виду построив из себя недотрогу ещё какое-то время, с претенциозно негодующим покачиванием головой и покорной улыбкой поддаюсь моему Мартену и его безумной идее, с осязаемой дрожью в руках вставая позади него, уже присевшего на корточки, и, аккуратно перебросив сначала одну ногу, а затем вторую через его плечи, непроизвольно взвизгиваю, стальной хваткой цепляясь за капюшон на куртке Фуркада свободной рукой, когда тот медленно разгибается в полный рост со мной на его плечах, по-прежнему держа свои медали в правой руке, а левой крепко обхватывая моё левое бедро над коленом. Сквозь истерический, но до недопустимого счастливый смех привыкаю к своему новому положению, широко раскрытыми глазами пялясь на флисовую шапочку моего француза, но всё же полностью доверяюсь ему, со всей своей осторожностью перекладывая медали в правую ладонь, и, в почти интимном жесте переместив левую руку на лежащую поверх моего бедра руку Мартена, ликующе поднимаю вверх свои золотые медали с ослепительно триумфальной улыбкой вместе с Фуркадом, благодарно оглядывая взбодрившиеся от такого внезапного представления трибуны Рупольдинга за непередаваемую атмосферу этого Чемпионата мира, фотографов за их блестящую работу, своих родителей, сестру, брата, тренеров и персонал за необходимую моральную и техническую поддержку, и, самое главное, того человека, что любит меня такой, какая я есть, и никогда и ни за что не позволит мне упасть с набранной мной высоты. А тринадцатилетняя маленькая Соня теперь точно спокойна, ведь она выиграла всё, о чём так сильно мечтала – золото и любовь, что будут идти рука об руку, пока на её ногах лыжи, а на её плечах винтовка, и цéлую вечность после. 19:53, 12 марта 2012 года. В полёте над Россией. Небо за иллюминатором нашего чартерного рейса из Мюнхена в Ханты-Мансийск постепенно окрашивается в пастельные оттенки опускающегося на мою родную Россию мартовского заката, невольно придавая царящей в самолёте умиротворительной атмосфере ещё большей сюрреалистичности: все места до единого заняты, и, несколько раз проходя вдоль всего борта самолёта от моего сиденья в хвосте до сиденья брата в начале, я так или иначе обращала внимание на то, чем заняты остальные биатлонисты, персонал и работники IBU – кто-то слушает музыку, кто-то читает книгу или журнал, кто-то спит, кто-то общается с соседями по месту, кто-то рисует, кто-то изучает собственные конспекты, кто-то играет в игры на планшете, кто-то разгадывает сканворды, а кто-то залипает в ноутбуке, и эта впечатляющая пестрота досуга несколько поразила меня, потому что, казалось бы, мы все – причастные к биатлону прямым образом люди, но при этом такие разные внутри... Вновь поправив то и дело выпадающий из моего уха наушник, поудобнее укладываю голову на плече Фуркада, чуть сильнее сжимая его пальцы своими, и, не отрывая своего увлечённого взгляда от экрана стоящего на двух разложенных столиках ноутбука, на котором мы вместе с Мартеном смотрим недавно вышедший французский фильм «1+1», растроганно созерцаю его заключительную сцену, где Дрисс привозит парализованного Филиппа в ресторан на берегу Атлантического океана, собираясь покинуть его, вследствие чего Филипп заметно паникует, особенно после слов Дрисса о том, что его ждёт маленькое свидание. Уже выйдя на улицу, Дрисс с широкой улыбкой машет Филиппу через окно, когда к его столику подходит та самая женщина, с которой он только переписывался, но никогда не виделся вживую из-за стеснений по поводу своего здоровья, и после Дрисс уходит со спокойным сердцем, оставляя Филиппа в надёжных руках. Концовка этой сцены сопровождается лиричной и берущей за душу мелодией фортепьяно, а так же примечанием о том, как сложилась дальнейшая жизнь героев и о том, что эта история основана на реальных событиях, и я с трудом держусь, чтобы не всплакнуть, но финальные кадры с этими самыми реальными людьми всё же пробивают меня на сентиментальные слёзы, что я тут же смахиваю указательным пальцем свободной руки, едва слышно всхлипнув. – Ну что, как тебе фильм? Я вижу, он... Задел тебя за живое? – вмиг поставив титры на паузу и повернув голову ко мне, участливо интересуется у меня Мартен, нежно беря своей тёплой ладонью моё лицо и ласково утирая большим пальцем дорожку слёз с моей щеки, отчего я инстинктивно прикрываю глаза от разливающегося в моей грудной клетке тепла, неподвластно мне краснея от вожделенных прикосновений мягко улыбающегося мне Фуркада, и, откровенно соскучившись по моему французу за почти два часа фильма, в полумраке самолёта с бесстыдной жадностью вбираю в себя каждую частичку его невозможно красивого лица, освещающегося последними лучами солнца из расположенного за моей спиной иллюминатора, воодушевлённо делясь с Мартеном своими искренними эмоциями от просмотра: – Мне очень понравилось! Я уверена, что ещё не один раз его посмотрю, такая добрая и человечная история... Я правда очень тронута. А тебе как? – Я полностью с тобой солидарен, и я очень рад, что я всё-таки подождал и посмотрел его в твоей компании, – всё ещё не убрав руку с моего пылающего лица, размеренно откликается Мартен, не глядя захлопывая крышку своего ноутбука, и я, игриво прикусив нижнюю губу, нежно прислоняю свою ладонь к слегка колючей щеке моего француза, упоительно наблюдая за тем, как выражение его направленных на меня глаз смягчается ещё больше и как тот трепетно касается своими пухлыми горячими губами внутренней стороны моей прохладной ладони, деликатно, но с едва уловимой в голосе толикой волнения обращаясь ко мне: – Ты замёрзла? Хочешь, я дам тебе свою куртку? Отложив наушник на столик передо мной, молча киваю в ответ на заботливое предложение Мартена, с замиранием сердца засматриваясь на младшего Фуркада, тактично просящего у старшего, сидящего в проходе с нами в одном ряду, достать из багажной полки сверху его куртку, и, без пререканий выполнив просьбу своего брата, Симон подаёт ему его чёрную глянцевую куртку, которая в считанные секунды оказывается бережно наброшена на мои плечи, а вскоре и застёгнута на мне. Непроизвольно покрывшись сладкими мурашками, довольно ёжусь с плотно сомкнутыми глазами, буквально утопая в куртке моего француза, и, полностью спрятав в её рукавах свои руки, с непередаваемым наслаждением вдыхаю неповторимый аромат её воротника, хранящего в себе бархатистые нотки головокружительного древесного парфюма Мартена с отчётливым флёром бергамота и его природный мужской запах, терпкий и мускусный, но до одури притягательный и молниеносно возводящий вокруг меня самое безопасное в мире пристанище, где я могу укрываться от всех своих проблем, плакать навзрыд и безмятежно спать, точно зная, что рядом с обладателем этого бесподобного запаха мне априори нечего бояться и я могу стопроцентно доверить ему всё что угодно. Потому что он каждый раз возвращает меня домой, а дома страхам не место. Подняв до конца отделявший нас с Мартеном друг от друга подлокотник, без лишних слов красноречиво тянусь к Фуркаду за объятиями, мгновенно расплываясь в по-детски счастливой улыбке, как только Мартен крепко прижимает меня к своему боку обеими руками, после чего я, мысленно хитро усмехнувшись своему практически безобидному намерению кое-что сделать, как бы невзначай снимаю тоненькую чёрную резинку со своих волос и, осторожно перехватив правую кисть моего француза, решительно надеваю её на его запястье, моментально получая от того недоумевающе брошенный на резинку взгляд и насмешливо изречённое в мою макушку: – Ты хочешь, чтобы я себе косички плёл? – Нет, но немного жаль, что ты больше не носишь ту шевелюру как в 15 лет... – А если серьёзно, то зачем она мне, Соняш? – Хорошо, я объясню тебе. Представь, что ты сделал мне предложение и после этого надел мне на палец кольцо – теперь окружающие меня парни будут знать, что я несвободна, и... – Ах, так ты меня приватизировала? – Разве я не имею на это право? – Имеешь. – Ну вот и всё. Не снимай её, пожалуйста... И поцелуй меня, пока никто не видит. С озорным вызовом воззрившись на Мартена в ожидании его дальнейших действий после моего весьма провокационного пожелания в уже окутавшей нас темноте, инстинктивно вздрагиваю, когда Фуркад внезапно расстёгивает на мне верх своей же куртки и, аккуратно приподняв её ворот обеими руками так, чтобы он заслонял собой нижнюю часть моего лица, вмиг наклоняется к моим губам, безудержно втягивая меня в глубокий собственнический поцелуй, отчего я неосознанно выпадаю из реальности, ослабевшими пальцами хватаясь за грудки серой спортивной кофты Мартена, и ещё более самозабвенно подаюсь навстречу его губам, в приглушённом гуле самолётных двигателей и постоянном шебуршании окружающих нас людей наконец обретя долгожданную точку своего душевного равновесия. Правда, только до определённого момента времени. Потому что впереди нас с Мартеном ждёт Ханты-Мансийск, а мы и понятия не имеем, чего нам ждать от него, хотя... Нет, всё же кое-что мы оба очень ждём. Того, что наша жизнь навсегда изменится в лучшую сторону.