Qui cherche, trouvera

16:47, 1 марта 2012 года. Рупольдинг, Германия. Несмолкаемый гвалт заполненных под отказ трибун Рупольдинга и непрерывно доносящиеся со всех уголков финишного городка слухи и догадки о разбирательствах по поводу неоднозначных итоговых результатов смешанной эстафеты назойливо звенят у меня в ушах, пока я в полном одиночестве переодеваюсь около опустевшей пирамиды моей сборной, невольно размышляя над нашим сегодняшним выступлением, а, точнее, над нашим сегодняшним провалом: Брюне и Дорен-Абер достойно справились со своими этапами, передав эстафету Симону с отставанием лишь в десять секунд, однако даже в такой прекрасный во всех смыслах тёплый солнечный день мой брат определённо не был готов к совершению подвига, по необъяснимому стечению обстоятельств пережив тот эстафетный опыт, который не пожелаешь никому, – когда я вышел на старт, преимущество лидеров над нами уже перевалило больше чем за две минуты, – поэтому мне, как финишёру, не оставалось ничего, кроме как сэкономить свои силы перед следующими гонками, ведь Чемпионат мира только начинается, но не совсем с той ноты, с какой мне бы того хотелось... – Хей, Мартен... Непроизвольно вздрогнув от мягкого прикосновения пальцев к моей пояснице, тотчас оборачиваюсь на долгожданно прозвучавший рядом со мной звук моего самого любимого голоса, переводя мгновенно оживившийся взгляд на многообещающе застывшую напротив меня Соню, досадно разделившую со мной одну и ту же участь в виде совсем не задавшейся сегодня гонки, и, в одно движение застегнув молнию на своей разминочной кофте, невзначай развожу руки в стороны в молчаливом пригласительном жесте, победно наблюдая за тем, как Шипулина без промедлений принимает моё предложение, несколько несмело прижимаясь ко мне, и, аккуратно уткнувшись лицом в мою грудь, сцепляет ладони за моей спиной, отчего я вмиг расплываюсь в неподдельно счастливой улыбке, нежно обвивая руками её хрупкие плечи, и украдкой засматриваюсь на невозможно красивые черты её утомлённого гонкой лица, обеспокоенно интересуясь: – Что у тебя на этапе случилось? Я в какой-то момент волноваться начал, что тебя выключит прямо на трассе... – Это мягко сказать «выключит»! Я почти сразу после старта думать начала, что вообще до финиша не доеду: лыжи как приклеенные были! Ещё и нервы сдали на лёжке из-за этого, мне никогда в жизни так стыдно не было... Начало Чемпионата, о котором я мечтала, чтоб оно провалилось, – запальчиво возмущаясь в мою грудь, Соня уязвлённо надувает щёки, отчаянно порываясь спрятать своё покрасневшее лицо в складках моей разминки, и я ненавязчиво вжимаю русскую в себя ещё крепче, осторожно перемещая одну из рук на её затылок, и, ласково поглаживая Соню по голове в надежде хоть немного её утешить, решаю деликатно сместить фокус её внимания, непринуждённо восклицая то, что обязательно должно её приободрить: – Кстати, поздравляю с кубком! – Что? С каким кубком? – непонимающе воззрившись на меня, искренне недоумевает Шипулина, вопрошающе приподнимая брови, в ответ на что я несдержанно прислоняю свою прохладную ладонь к раскалённой щеке Сони, ласково проводя по ней большим пальцем, и ликующе созерцаю то, как от моего прикосновения бархатистая кожа её щёк раскаляется ещё больше, незатейливо намекая мне на то, что совсем скоро моя рука нечаянно расплавится от такой температуры, но я слишком сильно скучал по Соне все эти две недели, чтобы сейчас вот так запросто взять и перестать касаться её, поэтому не задумываясь отбрасываю эту идею куда подальше и, продолжая беспечно любоваться пока что не моей Соней, чуть приподнимаю её лицо, нежно отзываясь: – За смешанные эстафеты. – Спасибо, но... Ощущения от него были бы совсем иные, если бы мы действительно с вами боролись... – Соня, всё было честно, поэтому твоя команда заслуженно выиграла этот трофей. И в твоей копилке, между прочим, это тоже первый трофей! – едва распознав промелькнувшую в голосе Сони тень сомнения, мягко перебиваю её, кротко улыбаясь ей, и невольно улыбаюсь ещё шире, когда Шипулина неожиданно льнёт щекой к моей руке, умиротворённо прикрывая глаза, и растягивает губы в тёплой обаятельной улыбке, застенчиво произнося: – Что насчёт прогулки вечером? Проанализируем, так скажем, нашу эстафету... – Я только за! Я зайду за тобой в восемь, хорошо? – Хорошо... Тогда до встречи, Мартен, – нехотя отстранившись от меня, Соня отходит от меня на пару шагов назад не прекращая смотреть на меня своим заискрившимся взглядом и, кокетливо послав мне воздушный поцелуй, стремительно отворачивается от меня, быстрым шагом направляясь в сторону пресс-зоны, пока я как вкопанный пялюсь ей вслед, совершенно забыв обо всём, что собирался сделать, потому что как только Соня исчезает из поля моего зрения, меня неожиданно накрывает огромная волна неизбежного осознания того, что с недавних пор между нами нет никаких преград, что могут помешать нам в свершении чего-то большего, чем просто дружеские объятия и ни к чему не обязывающие прогулки. Что отныне мы оба, кажется, как никогда близки к нашей общей точке невозврата. Что теперь мои руки полностью развязаны, а руки Сони никогда и не были связаны. Что до того самого момента, что круто изменит нашу жизнь, остаются считанные дни... И золотые медали Чемпионата мира здесь вовсе ни при чём. 09:54, 3 марта 2012 года. Рупольдинг, Германия. – Алло... Да, мам, скоро на стадион поеду... Нет, нет, я не волнуюсь, всё хорошо... Да не волнуюсь я! Ну мама! Я не думала об этом, пока ты не напомнила мне... Всё, давай, папе привет передавай! Скоро увидимся! Моментально отключившись, небрежно швыряю телефон на кровать и, импульсивно подорвавшись на ноги, рассеянно замираю посреди комнаты, нервно упирая руки в бока с плотно сомкнутыми глазами в не особо успешных попытках усмирить своё разбушевавшееся сердцебиение глубокими вдохами и выдохами, чтобы назойливо осаждающие меня мысли о приближающемся со страшной скоростью старте моей первой личной гонки на Чемпионате мира не разнесли в пух и прах мою черепную коробку, уже изрядно пострадавшую от того, что всю прошедшую ночь мой мозг беспощадно не давал мне провалиться в сон, смилостивившись надо мной ближе к пяти утра, когда до пробуждения оставалось лишь несколько часов... Но спать я совсем не хочу, потому что... Адреналин безбожно бьёт из меня фонтаном. На негнущихся ногах плетусь к выходящему на парковку окну, выглядывая на улицу с целью отвлечься, и озадаченно свожу брови к переносице, внезапно пронизываясь странным предчувствием того, что на этой самой парковке под моим окном скоро произойдёт что-то, что будет иметь для меня судьбоносное значение и, вмиг повернув мою жизнь на 180 градусов, молниеносно разрушит мой нынешний мир, построив на его руинах новый – тот, до которого мне останется лишь протянуть руку и коснуться подушечками пальцев, но сейчас я слегка потрясываю головой, сознательно освобождая её от бремени этих размышлений, и, более пристально всматриваясь в грузящихся в минивэн парней своей сборной, собирающихся ехать на стадион, чтобы самостоятельно подобрать себе лыжи перед спринтом, бездумно втыкаю в окно ещё пару секунд, прежде чем срываюсь с места как угорелая, суматошно напяливая на себя верхнюю одежду с кроссовками и опрометью кидаясь к двери. Здраво отдаю себе отчёт в том, что со стороны выгляжу как удирающий от разозлённых родителей нашкодивший ребёнок, практически кубарем скатываясь с лестницы на первый этаж, и за считанные мгновения оказываюсь у выхода из отеля, нечаянно врезаясь в кого-то из парней, – кажется, французов, – торопливо приподнимая подбородок и пересекаясь взглядами с ошарашенно глазеющим на меня старшим Фуркадом, недоумённо выдыхающим в мою макушку: – Соня, ты куда так летишь? – Ой, Симон, прости, пожалуйста! – неуклюже откланявшись, на ходу оборачиваюсь к французу, складывая руки в намасте в знак моих глубочайших извинений, и, наконец выбежав на улицу, как ошпаренная несусь к парковке, чуть не впечатываясь в подпрыгивающего от моего нежданного появления Лопухова и не своим голосом взывая к нему: – Николай Петрович! Что мне делать? – Выигрывать, Шипулина, выигрывать! Что ещё ты ожидала от меня услышать с таким вопросом? – красноречиво обозревая меня как неисправимую идиотку, насмешливо иронизирует Лопухов, пока я на полном серьёзе борюсь за свою жизнь, усердно восстанавливая сбившееся дыхание, причём сбившееся настолько, будто я пробежала триста марафонов без остановки, и, тяжело сглотнув, многообещающе уставляюсь на тренера, неустрашимо задавая, судя по весьма многословному выражению лица Николая Петровича, ещё один невозможно дебильный вопрос: – Мне есть смысл сейчас ехать на стадион или нет? – Ну, это ты ведь у нас жаловалась на лыжи в смешанке, так что, наверно, стóит об этом самóй позаботиться, – продолжая обозревать меня как неисправимую идиотку, нравоучительно чеканит тренер, отчего я пристыженно поджимаю губы, непроизвольно потупив глаза, и, опечаленно вздохнув с некой долей обречённости от оскорбительной по отношению ко мне дидактики Лопухова, как ни в чём не бывало взглядываю на него, сдавленно роняя: – Действительно... Вы меня подождёте? – Пулей, – одобрительно кивая, твёрдо отрезает Лопухов, и я вновь устраиваю для себя импровизированный спринт в свою комнату, попутно стараясь выбросить из головы развернувшийся между нами диалог, чтобы не портить себе настроение на только-только начинающийся день, и на лестничном пролёте опять сталкиваюсь с Симоном, проворно успевающим оповестить меня о том, что точно поднимет мне настроение на ближайшие пару часов: – Соня, подожди! Если захочешь, встреться с Настей, она приехала сюда... – Конечно, я встречусь, обязательно встречусь, прямо перед вашей гонкой встречусь! – впохыхах тараторю я с неловкой улыбкой, поспешно запрыгивая на несколько лесенок, и спустя десяток секунд добираюсь до своего номера, суетливо хватая беспорядочно разбросанные по всей комнате гоночные вещи и небрежно запихивая их в свою сумку. Облегчённо сматерившись, застёгиваю замок на своём рюкзаке, закидывая его себе на плечо, и, проделав то же самое с чехлом с винтовкой, окончательно покидаю свою комнату до раннего вечера, явственно осознавая, что вернусь сюда уже после своей первой гонки на Чемпионате мира и неизвестно в каком статусе... Так, нет, Соня, нет, только не в эти дебри! Подойдя к минивэну, аккуратно ставлю свой рюкзак поверх рюкзаков моих ребят, и, захлопнув дверцу багажника, в приподнятом расположении духа выдвигаюсь к своему переднему месту рядом с водителем, забитому мной ещё в начале сезона, чтобы никто из парней не дай Бог не посмел на него посягнуть. Поставив чехол между колен, пристёгиваю ремень безопасности, поворачивая голову в сторону салона, и, тепло улыбнувшись двум Женям и Антону с Андреем, поудобнее устраиваюсь в кресле, утыкаясь лбом в оконное стекло и позволяя себе расслабиться на ближайшие десять минут дороги до стадиона. Потому что ещё одной такой возможности расслабиться сегодня больше не выпадет. 12:09. Самолично откатав около пяти пар лыж вместе со своим сервисёром и наконец повидавшись с родителями и любимым племянником, вприпрыжку направляюсь ко входу на трибуны, попутно смешиваясь с неисчисляемой сутолокой подгребающих к старту спринта болельщиков, бескрайнее количество которых будто бы увеличивается вдвое и даже втрое прямо на моих глазах, воочию убеждая меня в том, что аншлаг подобного масштаба я наблюдала разве что в Оберхофе, но сегодня в Рупольдинг, пожалуй, съехалась добрая половина Германии, чтобы лицезреть захватывающий биатлон в исполнении своих любимчиков – немцев, а в особенности лидера общего зачёта Нойнер, являющейся моей главной соперницей... Соня, опять тебя не туда понесло! Тут же одёрнув себя, невольно зависаю посреди прохода между трибунами А и В в поисках хотя бы отдалённо похожей на Настю девушки, и, слегка повернув голову вправо, победно засекаю её посередине трибуны А, осторожно пробираясь к ней через уже занявших свои места зрителей и радостно обозначая своё присутствие с довольной улыбкой: – Настя, привет! – Привет, Сонь! Мы так давно не виделись, – оживлённо отзывается Настя, дружелюбно приглашая меня присесть рядом с ней, и я беспечно плюхаюсь на свободное около неё место, радушно раскрывая свои объятия, и, тепло обнявшись с Настей, предпринимаю не очень удачные попытки покомфортнее расположиться на этом твёрдом как камень сидении (Боже, как эти бедолаги по столько часов тут отсиживают?), опуская гоночные очки со лба на переносицу, когда Настя с интересом и одновременно с едва уловимым состраданием обращается ко мне сквозь окружающий нас невообразимо оглушительный немецкий галдёж: – Как у тебя дела? Ты с самого утра уже носишься, Симон мне передал... – Никакая гонка уже не нужна с таким утром... Хотя бы сейчас можно будет дух перевести на пару часов! – непроизвольно издаю нервный смешок, с деланной измождённостью откидываясь на спинку сиденья, и, безмятежно подставив лицо под ослепительные лучи не по-зимнему жаркого солнца, лениво перевожу расфокусированный взгляд на Настю, хитренько улыбаясь и вкрадчиво любопытствуя: – А ты как? По Симону заскучала, я смотрю? – Ещё бы! Не заскучаешь тут, когда между нами практически постоянно целый материк... – тяжко вздохнув, с отчётливо слышимой в голосе грустинкой откликается Настя, отчего я сочувственно поджимаю губы, бессознательно задумываясь о пока что не моём французе, что, к счастью, идёт по одной и той же биатлонной дорожке бок о бок со мной, и вмиг выцепляю фигуру стоящего на коврике Мартена, о чём-то активно переговаривающегося с Мазе на пристрелке, чуть не пропустив мимо ушей Настин неоднозначный вопрос, не на шутку заставший меня врасплох: – А у тебя как с Мартеном обстоят дела? – Да вроде так же, как и тогда в Хохфильцене... А почему ты спрашиваешь? – заметно напрягшись, инстинктивно хмурюсь, пристально уставившись на Настю в ожидании какого-либо пояснения, и та по пока что не ведомой мне причине изумлённо вскидывает брови и, полностью повернувшись ко мне, недоумевающе всматривается мне в глаза, приглушённо и загадочно роняя: – А ты разве не знаешь? – Не знаю чего? – Значит, не знаешь... – Насть, не знаю чего? Это касается Мартена? – Это касается вас обоих. – Что ты имеешь в виду? – напрягшись ещё сильнее, настороженно выдыхаю я с пробежавшими вдоль моей спины обдающими знойным пламенем мурашками, непроизвольно распрямляясь словно медленно натягивающаяся струна, и, мгновенно перестав слышать абсолютно все звуки окружающего меня громадного стадиона, обомлело перевожу неморгающий взгляд на младшего Фуркада после незамысловато изречённой Настей реплики, по щелчку пальца сумевшей продемонстрировать мне, какой на самом деле невообразимой силой обладают самые нужные слова тогда, когда их совсем не ждёшь: – Симон рассказал мне, что Мартен расстался со своей девушкой практически сразу после Контиолахти. Многотысячная Химгау Арена Рупольдинга, завораживающе обрамлённая заснеженной цепью из величественных Баварских Альп, что дотрагиваются своими устланными ковром из тёмно-зелёных елей вершинами до бледно-голубого неба, слегка подёрнутого полупрозрачными перистыми облаками, вдруг преображается в родительскую квартиру в Тюмени, отматывая время на четыре года назад, и, вернув меня в мои тринадцать лет, усаживает меня на диван в гостиной напротив телевизора с трансляцией юниорского пасьюта Рупольдинга, красочно являя мне через экран эту живописную картинку и его... Его. ...Режиссёры выбрали широкий угол показа картинки, из-за чего я не могу полноценно рассмотреть кого-либо из стартующих ребят, но будто по моему пожеланию в это же мгновение камера сосредотачивается на среднем коридоре, в котором под одиннадцатым номером стоит высокий, худощавый, симпатичный француз. Приподнимаюсь над креслом и тяжело сглатываю, почувствовав, как на миг замерли все мои внутренности и наружности, и опускаюсь обратно, когда тот стартует, и ракурс трансляции снова увеличивается. – «Почему ты так реагируешь?», – озадаченно спрашивает мой внутренний голос у сердца, что взволнованно трепещет у меня под рёбрами от вида этого француза. – «Кажется, мы где-то с ним уже встречались», – робко отзывается сердце. – «От него веет чем-то родным». – «Я его в первый раз вижу и даже не знаю, как его зовут! Каким родным он мне может быть?!», – рассудительно включается в разговор мой разум. Я ведь и вправду просмотрела его фамилию... Он перетянул всё моё внимание на своё обличие, и я растерялась, отвлёкшись на духовную беседу, развернувшуюся внутри меня, и забыв про алгоритм, по которому я ознакомлялась со всеми биатлонистами перед этим французом... ...Брат медленно обрабатывает каждый выстрел, но успешно справляется с первой лёжкой, и родители радостно дают друг другу пять, обернувшись ко мне и ожидая моего отклика, а я легко улыбаюсь, увидев два французских флага напротив графики с мишенями и, следовательно, две фамилии: Беатрикс и Фуркад. Вспоминаю, что Беатрикс стартовал раньше, значит фамилия оказывающего на меня загадочное влияние француза – Фуркад... ...Что я могу сделать с тем, что Фуркад, которого я знать не знала до последних двадцати минут, каким-то необычайным образом смог дотронуться до моего сердца, что непременно признало его родным? Вероятно, я чересчур утрирую или приукрашиваю? Значит, этого всего вообще нет, и я выдумываю? А если это то, о чём я должна призадуматься?.. ...Дожидаюсь финиша Мартена, который заканчивает гонку на десятом месте, и ухожу в свою комнату, прикрывая за собой дверь. Сажусь за стол, беря ручку с листочком, и пишу один короткий вопрос, а если более развёрнуто, то целую дилемму, не дающую мне покоя вот уже сорок минут. Открываю верхний ящик тумбочки и убираю эту бумажку в небольшую картонную коробку из под конфет, зная, что никто не будет здесь лазить и нечаянно её не выкинет. Встаю из-за стола, когда папа зовёт меня общаться с Антоном, и тихо произношу написанную мной фразу, почувствовав, как сердце незамедлительно ускорило свой ритм, оставляя меня без ответа. А может, это и есть некий своеобразный ответ... «Est-il mon âme-sœur?» Незаметно растворившись в воздухе, родительская квартира в Тюмени вновь превращается в многотысячную Химгау Арену Рупольдинга, возвращая семнадцатилетнюю меня в наконец готовую уверенно ответить на мой вопрос реальность, несокрушимо приковывающую мой безмолвно зовущий взгляд к склонившемуся над обоймами Мартену, что в эту же секунду отрывается от своего занятия и, немного помедлив, поворачивает голову в сторону трибун, молниеносно находя мои глаза своими среди внушительной вереницы чужих глаз. Протянутая между нами невидимая нить едва осязаемо дрожит, ещё прочнее закрепляясь внутри каждого из нас, отчего я вмиг ощущаю необъяснимо притихшее в глубине моей грудной клетки сердце, долгожданно читая молчаливое «Да» во взгляде Мартена, и непроизвольно улыбаюсь, словно в собственном отражении в зеркале наблюдая точно такую же улыбку на губах француза. А всё потому, что Мартен – мой, а я – его... И мы никогда не были и не будем чьими-то ещё. 14:24. Почтительно пожав занявшему третье место Бергману руку, вновь окидываю расфокусированным от эйфории взглядом невообразимо забитые доверху трибуны Рупольдинга, кажется, буквально ломящиеся от такого наплыва болельщиков из самых разных стран, многообразием флагов которых пестрят не только трибуны, но и весь стадион, – количество фанатов вдоль трассы было как будто бы ещё больше, чем здесь, – и, наконец вернувшись глазами к следившей за гонкой с трибуны Соне, дружелюбно составляющей компанию Насте, скучающе вбираю в себя каждый жест Шипулиной, каждый её взгляд и особенно её обворожительную улыбку, ещё ни разу не сошедшую с её губ с момента моего финиша. Соня, почему именно сегодня ты решила быть так далеко от меня? Следуя протокольному плану, организаторы просят Эмиля и Карла-Юхана подняться ко мне на ступень для общей фотографии, отчего я слегка пячусь назад, чтобы норвежцу и шведу хватило места рядом со мной, и те вмиг взбираются ко мне, осторожно устраиваясь по обе стороны от меня, после чего я аккуратно вытягиваю свои руки за их спинами, вместе с ними картинно улыбаясь фотографам и приветливо махая букетами болельщикам на трибунах, и, мимолётно усмехнувшись зародившемуся в моём рассудке взрывоопасному намерению, чуть наклоняю голову к Свендсену, заговорщически изрекая: – Эмиль, посмотри на трибуну. – И что я должен там увидеть? – скептически вскинув брови, язвительно отзывается норвежец, бегло обозревая распростёртую перед нами трибуну, но я искусно сохраняю невозмутимое выражение лица, торжествующе подмечая вовлечённость Свендсена, и непроизвольно ухмыляюсь уголками губ, как ни в чём не бывало поправляя его: – Не что, а кого. – Ну кого я должен там увидеть, Фуркад? Видит Бог, я этого хотел. – Одну красивую русскую девушку, которой через несколько минут будут принадлежать мои цветы, а через несколько лет моя фамилия, – с неимоверным наслаждением проговаривая каждое отдельно взятое слово, несдержанно расплываюсь в широченной улыбке, прекрасно зная, каким образом любое упоминание Сони мной действует на Эмиля, и почти восторженно наблюдаю за тем, как грозно направленные на меня глаза норвежца стремительно наливаются неподдельной яростью и как гневно напрягаются желваки на его скулах, когда тот, невольно опешив на мгновение, со слишком очевидной злостью шипит мне в ответ: – Что ты сказал? Соня не трофей, чтобы мы за неё боролись, но даже в этой битве я бы всё равно одержал над тобой разгромную победу. – Ты хочешь, чтобы я повторил это снова? – самодовольно приподняв левую бровь, недвусмысленно оглядываю Свендсена, уже спустившегося обратно на свою ступень пьедестала, и на этом ставлю точку в нашей с ним полемике, потому что сейчас к подиуму один за другим подходят попавшие в шестёрку парни, в том числе и Симон, занявший сегодня пятое место, что отчасти отвлекает меня от только что произошедшего между мной и Эмилем столкновения, по факту спровоцированного мной, но я ничуть не жалею об этом, поскольку ему рано или поздно придётся смириться с тем, что Соня никогда не станет его. Цветочная церемония подходит к концу, и я оживлённо спрыгиваю с пьедестала, бережно сжимая пальцами стебли пышного букета из ярко-жёлтых и алых розочек и кучей длинных разноцветных ленточек, предназначенный так высоко забравшейся сегодня Шипулиной, и многообещающе помахиваю ей им, чтобы она была готова ловить его, когда около меня ожидаемо образовывается так же как и я держащий цветы брат, задорно подгоняющий меня: – Они там вдвоём сидят, нам нужно быть очень точными! Полностью разделяя его настроение, я сосредоточенно пытаюсь вычислить расстояние между мной и привставшей со своего места Соней и силу, с которой я должен бросить букет, и, уверенно замахнувшись, успешно отправляю цветы их новой обладательнице, ликующе узревая то, как они попадают прямо в руки счастливо смеющейся Сони, тут же посылающей мне воздушный поцелуй, и Симон проделывает то же самое, благополучно кидая свой букет цветов поймавшей его Насте. Безотказно следуя за сопровождающим меня на пресс-конференцию допинг-офицером, всё-таки решаю немного подотстать от него, приостанавливаясь у самого входа в пресс-центр с целью уделить время болельщикам, с надеждой во взгляде взирающих на меня из-за бетонного ограждения подтрибунного пространства, и любезно расписываюсь на карточках, на флагах и даже на одежде и фотографируюсь с каждым желающим, но инстинктивно замираю, внезапно заметив до безумия знакомую макушку с тёмно-каштановыми волосами и ярко-голубую повязку, усердно пробирающуюся ко мне через толпу людей, и неприкрыто смеюсь, заинтересованно следя за тем, как Соня без зазрений совести перелазит через ограждение с букетом моих цветов, тотчас оказываясь напротив меня. И улыбаясь мне так, что я забываю собственное имя. – Прости, что я смотрела гонку с трибуны, а не была рядом с тобой, – неловко бормочет русская, на секунду опуская глаза в пол, но, вновь подняв их на меня, с головой захлёстывает меня плещущимися в их золотой бездне волнами, как никогда переполненными выплёскивающимися за края самыми красноречивыми эмоциями и откровенными чувствами, и, видимо, решив всецело парализовать меня, крепко обнимает меня, восторженно и одновременно смущённо отпуская в мою грудь: – Поздравляю с победой, ты был просто неудержим! Я до бесконечности восхищена твоей гонкой, потому что ты смог выиграть с двумя промахами, и... Мартен, я... Я горжусь тобой, слышишь? ...– От необычайно одарённого слышу! После индивидуальной гонки жёлтая майка будет твоей, – на мгновение оторвав голову от моего плеча, заливисто смеётся Соня в унисон со мной, окатывая меня неподдельно счастливым блеском своих карих глаз, и я безостановочно разглядываю её, всё ещё слабо веря в то, что это действительно она прямо сейчас сидит рядом со мной, и, искренне улыбаясь ей, безбоязненно признаюсь ей в своих чувствах самым завуалированным из всех имеющихся у меня способов: – Если это будет способом воодушевить тебя на твою гонку, то я непременно воспользуюсь этим... – Знаешь, с определённого момента моей жизни я, кажется, перестал выигрывать только для удовлетворения своих амбиций, – порывисто полушепчу Соне на ухо, скорее, больше для самого себя, чем для Сони и, ласково проводя руками вдоль её спины, безудержно млею от её головокружительной близости, вдруг ощущая, как Шипулина чуть отстраняется от меня, побуждая меня воззриться на неё, и, словно нарочно очаровывая меня своим обаятельным взглядом из-под полуопущенных ресниц, склоняет голову вбок с кокетливой улыбкой, озорно любопытствуя: – Что ты имеешь в виду? – Я найду тебя после пристрелки, мне есть что тебе сказать перед твоей гонкой, – мягко откликнувшись на вопрос Сони, ласково кладу правую ладонь на её затылок, и, осторожно приподняв её лицо, нежно касаюсь губами краешка её губ, с непередаваемым удовольствием посматривая на вспыхивающую Соню, застенчиво отворачивающую от меня глаза, и на опешившие от увиденного физиономии находящихся за Соней болельщиков, невольно ставшими свидетелями этого совершенно невинного поцелуя. И я прекрасно их понимаю, ведь даже мне не каждый день выпадает шанс поцеловать будущую чемпионку мира. 15:40. ...– Я вижу в тебе зерно способной биатлонистки, поэтому дадим ему прорастать уже сейчас. Готова работать?.. Уже сбившись со счёта того, сколько раз я оббежала периметр стартового городка, беспрерывно выполняя базовый набор разогревочных упражнений перед стартом, задумчиво столбенею напротив ограждения, за которым располагаются стартовые ворота, выпускающие биатлонисток в гонку вот уж добрых десять минут, и, почувствовав внезапно подкативший к горлу удушливый ком едкой паники, судорожно вдыхаю, воздевая голову к залитому лучами солнца небу и прерывисто вбирая тёплый, почти весенний воздух своими лёгкими, что сегодня не получат от меня никакой пощады в лице даже самой ничтожной поблажки, потому что только сегодня я смогу доказать самой себе, что моё прошлое навсегда осталось в прошлом. ...– Ты не думала о переходе в лыжные гонки? – А должна была? – Я не хочу, чтобы ты губила свой лыжный талант в биатлоне, так что подумай над моим предложением... Плотно сомкнув веки, крепко обнимаю саму себя, растягивая мышцы спины, и отчаянно порываюсь спрятаться в собственных объятиях ото всего грёбаного мира, так или иначе вселяющего в меня ещё бóльший страх: от невыносимо шумного стадиона Рупольдинга, где буквально каждый человек неистово поддерживает мою главную соперницу, свято веря в то, что победу одержит именно она; от непреклонно требовательных тренеров, вновь возложивших на мои хрупкие семнадцатилетние плечи неподъёмный груз ответственности за всю нашу команду и страну; от тех, кто, я уверена, будет без особого на то желания вглядываться в каждое моё движение и вслушиваться в каждый мой вдох и выдох, искренне надеясь на то, что я не оправдаю ничьих надежд и провалюсь, чтобы после этого, теша своё самолюбие, торжествующе выдохнуть: «Ну, я же говорил...». ...– Ну, что я могу тебе сказать? Я же предупреждал тебя: если не отберёшься на Россию – перейдёшь в лыжные гонки, тем более тебя там уже ждут. – Но я не хочу уходить из биатлона... – А я не хочу, чтобы ты тратила свои силы впустую и занимала чьё-то потенциальное место, ты же знаешь, какая у нас конкуренция! Подумай, зачем тебе это?  – Чтобы заниматься тем, что мне нравится и... – У тебя в семье уже есть два добравшихся до сборной биатлониста. Три, наверно, перебор будет? – Я отберусь.  – Посмотрим, как у тебя это выйдет... Осевшая в глубине моего суматошно бьющегося сердца глухая боль, копившаяся во мне на протяжении моих первых лет в биатлоне, как никогда ощутимо тыкает меня изнутри своим тупым ножиком, в самый нужный для этого момент напоминая мне о себе и о том, что она определённо во мне засиделась и я должна дать ей выйти наружу, но произойдёт это лишь при одном условии – моя победа в сегодняшней гонке. В гонке, на старт которой прямо сейчас выходит Нойнер, и меня мгновенно оглушает гул приветствующих её немецких болельщиков, безысходно погружающий меня в бурлящий адский котёл из порочного круга тревоги и трясущихся поджилок, мучительно давящих мне на мозг, подбрасывающий и подбрасывающий в поток моих беспокойных мыслей самые разнообразные сценарии моего спринта, и большинство из них, к сожалению, отнюдь не благоприятные. Поспешно вернувшись к своей пирамиде после резкого осознания того, что мой старт уже через пять минут, быстро стягиваю с себя разминочную кофту, боковым зрением покосившись на число «39» на моём бибе, и, потуже затянув резинку на своём высоком хвосте и антабку на плече, поправляю повязку на голове, непроизвольно зависнув перед моим стоящим в пирамиде инвентарём, после чего решительно отшвыриваю от себя все сомнения и страхи, прописавшиеся во мне не по адресу, и, осторожно закинув винтовку себе на спину, подхватываю лыжи и палки с пирамиды, одним кивком головы показывая врачу нашей сборной, что я готова идти на старт. Сопроводив меня до зоны старта и очистив мои крепления от снега, тот сердечно желает мне провести лучшую гонку в моей жизни, отчего я скромно улыбаюсь ему в ответ и, застегнув крепления на лыжах, аккуратно продеваю руки в петли на палках, отрешённо уставившись в снег под моими лыжами, но молниеносно оживаю, когда стартующая передо мной белоруска освобождает мне стартовые ворота, и, неторопливо выйдя в них, опускаю очки на глаза, устойчиво втыкая колышки палок в снег и напряжённо глядя на маленькую табличку справа от меня, отсчитывающую секунды до моего старта. Секунды, которые тянутся вечность... ...– Здесь все копии твоих документов, спортивная книжка, страховка, справки по здоровью и характеристика. – З-зачем? – Затем, что в нашей команде ты больше не числишься, и в биатлон с твоей характеристикой тебя никто не возьмёт. Да, и... – Вы не имели права поступать так со мной. – Милочка моя, я для тебя стараюсь, между прочим. Я – главный тренер, и я знаю, на что я имею право, а на что нет. – Значит я имею право на то, чтобы не причислять вас к тому, чего я достигну. Я рада, что больше вы не будете отравлять мне жизнь своим в ней присутствием. Я ненавижу вас. Счастливо оставаться... 3... 2... 1... Последний размеренный вдох перед прыжком в неизвестность. И я срываюсь с места – туда, где меня ждёт величайший триумф или разгромнейшее поражение. Намеренно испытываю на прочность своё тело уже на первом кругу, заранее дружелюбно предупреждая его о том, что сегодня я по максимуму задействую все его возможности, даже те, о которых оно совсем не подозревает, и ожесточённо проталкиваюсь палками вперёд по самому равнинному отрезку трассы, инстинктивно улыбаясь от того, как безупречно скользят мои лыжи... Чуть сбавив скорость, выезжаю на проложенную за трибунами часть круга, в полсилы раскатываясь на каждый шаг по некрутому, но достаточно затяжному подъёму, когда стадион баснословно взрывается, пять раз подряд скандируя протяжное «Хееей!» как реакцию на чью-то стрельбу, хотя мне и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кому были адресованы эти выкрики. Ноль на лёжке, значит, да... Потрясающе, блять. Меньше чем через минуту оказавшись напротив самого сложного в Рупольдинге подъёма, хладнокровно обозреваю его снизу доверху, чуть усиливая хват вокруг ручек моих палок, после чего, едва заметно стиснув зубы, безнаказанно играю в не входившую в мои с Лопуховым планы самодеятельность, полуускоряясь в этот подъём прыжками, чтобы закрепить за собой лучшее время на разгоне, и вмиг добираюсь до отсечки и его верха, считающегося стратегически важным местоположением во время гонки, где теснится бесчисленная толпа разодетых в разноцветные куртки тренеров, но я полностью концентрирую своё внимание на ярко-голубой куртке Загурского, оповещающего меня о том, что я везу занимавшей до меня первую строчку Домрачевой почти пять секунд. Может быть, я зря драматизирую, конечно... После второй отсечки, расположенной на самой высокой точке круга, безжалостно изнурительная трасса Рупольдинга разворачивается на 180 градусов, трансформируясь в длинный скоростной спуск, но затем плавно перетекает в заключительный перед стрельбищем бесконечно тянущийся подъём, взбираясь в который я ещё надёжнее упрочиваю своё преимущество относительно своих соперниц, потому что прекрасно знаю себя, здраво отдавая себе отчёт в том, что эти драгоценные дополнительные секунды как-никак нивелируют затраченное мной на огневом рубеже время, особенно на лёжке, неизменно вгоняющей меня в ужас одним своим существованием, и с пары мощных отталкиваний выкатываюсь на последний перед стрельбищем спуск, осторожно проходя опасный в его конце поворот, приводящий меня к тому самому месту, где я начала эту гонку около шести минут назад... ...– Мартен, я очень сильно боюсь... Ты даже не представляешь, как сильно я боюсь. – Я как раз об этом хотел с тобой поговорить. Ну же, Соня, посмотри на меня... А теперь глубоко вдохни через нос, задержи дыхание на пару секунд и выдохни через рот. И ещё раз. И ещё один разочек. Стало спокойнее? – Немного... Да, стало. – Что беспокоит тебя больше всего? – Ответственность и страх промахнуться. Ты видишь, какая сегодня погода, поэтому мои соперницы вряд ли дадут мне фору в промах, а я так боюсь промахнуться, Мартен... Я боюсь, что в самый нужный момент у меня дрогнет рука из-за груза ответственности, который лежит на моих плечах вот уж с начала сезона, хотя у меня как-то получалось с этим от гонки к гонке справляться на прошлых этапах, но сейчас совсем иная ситуация... Сняв палки и взяв их в левую руку, кое-как нащупываю затвор подрагивающими от нагрузки и нервов пальцами и, еле открыв клапан намушника, аккуратно поднимаю очки на лоб, почти наяву чувствуя тёплые ладони успокаивающего меня Мартена на своих щеках, прежде чем настороженно расположусь на коврике в единственно правильной изготовке и вставлю обойму в патронник, всё же обратив внимание на разгулявшийся на стрельбище встречный ветер. Подкрутив прицел на три щелчка вверх, ещё сильнее тревожусь из-за внесённой мной поправки, но, с трудом усмирив свою тонкую нервную организацию, кладу щеку на приклад, оставаясь наедине со своими пятью мишенями, и, задвинув затвор, медленно выпускаю воздух из лёгких, на полувыдохе мягко совершая первый выстрел, звонко поражающий самую левую мишень. Под давлением, сравнимым разве что с погружением на дно Марианской впадины, успешно расправляюсь со своей установкой, стремительно забрасывая винтовку обратно на спину, и, молниеносно вскочив с коврика, на ходу вдеваю руки в петли на палках, неудержимо кидаясь на второй круг, после чего стоящий на первом после стрельбища небольшом петельном подъёме Пихлер громко уведомляет меня о том, что я проигрываю Магдалене три секунды и что мне следует держать эти три секунды вплоть до стойки, но я моментально отсекаю его наставление, потому что тогда не смогу нагнать это отставание после второй стрельбы, которую, я на сто процентов в этом убеждена, я проведу ещё медленнее, чем первую, хотя куда уж медленнее... Первые полтора километра второго круга проходят практически незамеченными (если не учитывать то, что я чуть не лишилась своего слуха и последних нервных клеток после чистой стойки Нойнер около минуты назад), но даже несмотря на то, что бóльшую часть времени я пребываю в уничтожающих мой рассудок размышлениях, я всё равно не могу отделаться от навязчивого ощущения липких тяжёлых взглядов вытянувшихся вдоль всей трассы в несколько рядов немцев, безостановочно преследующих меня на протяжении всего круга со всех сторон, и слегка потрясываю головой, вслушиваясь в собственное дыхание после прохождения финальной перед стрельбищем отсечкой. ...– Мы с тобой оба знаем, что ты не проходишь в Швецию по возрасту, но если выиграешь гонку на отборе, то я включу тебя в список юношеской команды... ...– Барнашов сказал, что думает над тем, чтобы ты отбегала предстоящий сезон на Кубке IBU. – Где-где? – Не паясничай, а слушай и запоминай: если на взрослой России достойно выступишь, то поедешь на первый триместр Кубка... ...– Да ты, Сонька, не пальцем деланная. Ты хоть знаешь, где я в твоём возрасте был? – Ну чего ж ты так категорично. Если выполнит критерии отбора, то поедет, никто на её возрасте даже акцентироваться не будет. – Я уже пообещал ей, что если она выиграет женскую контрольную, то поедет на первый этап... Как много в моей жизни было и есть условного наклонения, оказывается... Ведь даже перед стартом этой гонки я сама поставила себе условие с этим пресловутым и осточертевшим мне «Если»! Грустно ли мне от этого? Не знаю... Наверное, есть в этом что-то такое... Мотивирующее что ли? Мотивирующее и вместе с этим опутывающее грузными цепями долга и ответственности перед всеми, кто когда-то дал мне возможность услышать это самое «Если»... Несмолкаемый гул стадиона приближается ко мне с каждой новой секундой, пока я размеренно выкатываюсь на прямую перед стрельбищем будучи бесспорным лидером гонки, неуклонно держа на своём лице непроницаемую маску уравновешенности и самообладания, но никто из находящихся тут людей даже не догадывается о том, как все мои внутренности сжимаются от страха, как дрожат мои забившиеся кислотой руки и ноги, как мой пульс подскакивает до 190 ударов от одной только мысли о том, что меньше чем через минуту мне нужно будет снять винтовку со своих плеч и сотворить невозможное прямо здесь и прямо сейчас... ...– Да, Чемпионат мира это не этап Кубка мира, но это не значит, что здесь ты не сможешь сделать то же самое, что уже делала. У тебя как ни у кого получается отключать голову на рубеже и в стрессовой обстановке стрелять настолько хладнокровно, что этому даже я искренне удивляюсь, хотя мне самому лишь изредка доводится сетовать на отсутствие стрессоустойчивости... Ты ведь знаешь, что стрельба – это дело такое... Непредсказуемое. Ты не можешь предугадать, что пойдёт не так, но в любом случае можешь дать себе шанс, потому что гонка всегда находится в твоих руках до её самого последнего метра. Никто и никогда не отнимет у тебя золото, кроме тебя самой, а я уверен, что ты сама себя лишать золота не будешь, особенно тогда, когда уже почувствуешь его тяжесть на своей шее!.. Мартен, как же ты чертовски прав, но мне всё равно очень страшно... И только ты можешь понять меня. Двадцать первый щит и я, без лишних промедлений занимающая его: обхватываю винтовку непослушной левой рукой, трясущимися пальцами правой доставая пустую обойму, и, едва попав в магазин заряженной, внезапно осознаю, что трибуны многотысячной Химгау Арены, расположенные к стрельбищу настолько близко, что это может в лёгкую свести с ума кого угодно, не издают не единого звука с тех пор, как я встала на коврик. Я не слышу абсолютно ничего, кроме собственных надсадных вдохов и выдохов и голоса комментатора на стадионе, на немецком извещающего всех болельщиков о том, что я стою на двадцать первом щите, и эта звенящая тишина давит на мои барабанные перепонки куда сильнее, чем самый истошный крик... Господи, какой ужас... ...– Тишина на стрельбище – самый злейший враг для стрелкового прогресса. Стрелять в таких условиях могут все, а ты попробуй устоять психологически, когда в физической усталости окажешься под моральным давлением. Нигде и никогда не будет тишины, и с этим нужно мириться, если хочешь выигрывать... Андрей Александрович, почему же вы не упомянули о том, что всё может произойти с точностью да наоборот? На мгновение сомкнув глаза перед тем, как открыть огонь, мысленно перемещаю себя в тир своей спортивной школы в Тюмени, невольно вспоминая о царящей в нём тишине, когда я, впервые попробовав стрелять из винтовки под присмотром своего тренера, умудрилась сработать на пять из пяти на стойке, и теперь, решительно положив палец на курок, аккуратно продавливаю упреждение, выверенно наводя крохотное колечко намушника по центру мишени. Получилось тогда, получится и сейчас. Первый выстрел. ...– Ты отобралась на Кубок мира?! Алла, наша Соня поедет на Кубок мира! Да, она только что мне об этом сказала! Соняш, мы безумно тобой гордимся, слышишь? Мама в слезах уже, но я чувствую, что тоже от них недалеко ушёл... Соняш, ты наша умничка золотая, мы с папой всегда знали и верили, что у тебя всё получится... С нетерпением ждём тебя дома и очень сильно любим, приезжай скорее!.. Второй выстрел. ...– Ну что, малышка моя, как твой настрой? Знаю, ты очень сильно переживаешь, потому что это твоя первая взрослая гонка, но, поверь мне, у тебя нет для этого абсолютно никакого повода! Помнишь, когда-то давно я тебе сказала, что настанет время и ты опередишь меня? Я всё ещё не отказываюсь от своих слов, и, честно тебе признáюсь – я хочу, чтобы однажды это стало правдой... Третий выстрел. ...– Ну ты даёшь, Сонька! Я, конечно, верил в тебя и всё такое, но ты меня просто размазала! Ты мне перед гонкой даже одно слово внятно не могла сказать, зато с таким ветрищем ни одного промаха не сделала... Подожди, это что у тебя в спринте жёлтая майка будет? Надеюсь, хотя бы дотронуться до неё разрешишь, вдруг мне это поможет... Да ладно, шучу я, иди сюда, мелкая, обниматься будем... Четвёртый выстрел. ...– Какие ей медали? Её удел – первенство бани среди таких же сопляков как она, но она и там найдёт кому слить, да ведь? Перестань делать то, в чём тебе не суждено стать чемпионкой... Всё моё тело сотрясается от непроизвольной судороги, так неуместно дёрнувшей дуло моей винтовки перед последним выстрелом, отчего я вынужденно притормаживаю, безнадёжно ощущая, как меня распирает изнутри от безудержно растущего давления, и, напряжённо прожигая сосредоточенным взглядом единственную чёрную мишень на моей установке, плавно выдыхаю, заранее точно зная что, а вернее, кто поможет мне закрыть её... ...– Соня, я... Я горжусь тобой, слышишь? Я бесконечно горжусь тобой... Ты никогда не перестанешь меня удивлять, Соня. Ты самая сильная и самоотверженная девушка, которую я знаю, и... Я безумно благодарен тебе за то, что ты открылась мне...  Пятый выстрел. Отскочив раскатистым эхом от установки прямиком мне в уши, последняя пуля искромётно превращает чёрный кружок в белый, на пару неуловимых мгновений ослепляя меня вспышкой не сразу настигающего меня осмысления того, что со мной только что произошло, и я не своей скоростью покидаю стрельбище с одной лишь целью – поскорее узнать от Вольфганга, чего мне будет стоить золото на последнем круге этого спринта, но когда я проношусь мимо него, то внутренне обмираю от доселе не известного мне тона его голоса, надрывно выкрикивающего мне в спину: – Четыре секунды от Нойнер, работай! Блять, четыре секунды... От Нойнер... Даже не тратя время на бесполезные рассусоливания о том, что такое знакомый мне не понаслышке последний круг немки, сразу же бросаюсь на амбразуру, беспрерывно проталкиваясь вперёд настолько далеко, насколько это вообще возможно, пока трасса не преобразовалась в американские горки, и, умышленно отключив голову от восприятия окружающей меня реальности, с довольной улыбкой яро убеждаю себя в том, что я ещё не до конца раскрыла потенциал своего организма прошедшими на Кубке мира гонками, поэтому с радостью предприму попытку раздвинуть границы своих потаённых резервов сегодня. Я ведь не могу упустить так кстати выпавший мне здесь и сейчас шанс, не так ли? ...– Ты просто не позволишь себе сдаться, потому что это станет для тебя очередным вызовом, который из гонки в гонку ощущается где-то на подсознательном уровне, и благодаря которому ты повторяешь заученные до автоматизма движения снова и снова, даже если у тебя совсем не остаётся энергии, даже если у тебя не хватает сил, даже если твоё тело кричит, что ему нужно остановиться. А я ведь знаю, что ты ни за что не остановишься, Соня, и уже это заставляет меня верить в тебя и в твои безграничные феноменальные возможности... В то, что ты талантлива и трудолюбива как никто другой, слышишь? – Я очень благодарна тебе, Мартен. – Я всегда рядом с тобой, никогда не забывай об этом... Вплотную подобравшись к первому серьёзному подъёму, не откладывая в долгий ящик пускаю в ход мой максимальный для подъёмов темп, по полной используя мощность мышц моих рук и ног, непредотвратимо тяжелеющих от вырабатывающихся в них молочной кислоты с каждым новым прыжком навстречу первой на круге отсечки, где нетерпеливо дожидающийся меня Николай Степанович, почти надсаживающий свои голосовые связки, бежит со мной до начала спуска, обнадёживая меня бесценной информацией о сокращении моего отставания до полутора секунд. Полторы секунды... Соня, ты можешь ещё. Измотанно глотая воздух с привкусом крови пересохшими губами, присаживаюсь в аэродинамическую стойку на спуске, отчаянно порываясь восполнить нехватку кислорода в моих покрытых раздирающим пламенем лёгких, превращающих любое моё взаимодействие с ними в настоящую пытку, и, кое-как сглотнув ставшую как клейстер слюну, обезумевшими от неконтролируемого азарта глазами вперяюсь в очередной подъём, без особых успехов утешая себя тем, что это предпоследний подъём этого спринта, но ни за что не сбавлю набранную мной скорость, потому что это будет значить признать капитуляцию перед самой собой и собственными слабостями. Искренне поражаясь тому, что я всё ещё не утратила способность слышать из-за беснующегося в моих ушах как отбойный молоток сердцебиения, распознаю срывающийся до хрипоты голос непонятно откуда взявшегося у второй отсечки Лопухова, подбадривающего меня как никогда раньше и доносящего до меня то, что мне остаётся лишь несколько долей секунды до результата Магдалены, отчего все существующие во мне до этого момента предохранители безвозвратно сносит к чертям, благополучно предоставляя мне доступ к тем потаённым резервам, о выносливости которых я не имела и малейшего представления. Выкатившись к заключительному на сегодня подъёму, взбираюсь в него так, будто и не было оставленных мной позади семи километров изнурительной пахоты до потери пульса, ещё и ещё наращивая темп и интенсивность прыжков, и, исступлённо вгрызаясь в разваливающийся под моими лыжами снег, инстинктивно растягиваю губы в демонстрирующем пробудившуюся во мне хищную сущность оскале, ощущая ни с чем не сравнимое вибрирование потрескивающих от перенапряжения мышц бёдер и голеней и до боли стискивая ручки палок в своих ладонях. Без происшествий проскочив самый опасный спуск на трассе, на бешеной скорости выношусь на последние сотни метров моего спринта, на автомате переставляя руки и ноги в инерционных движениях, больше не подчиняющихся моему телу, и, наконец узрев замыленным от переутомления взглядом долгожданную финишную черту, с жестокой к самой себе беспощадностью выкладываю абсолютно всё до последнего издыхания вплоть до черты, через не могу вытягивая ногу вперёд и измождённо падая на снег в финишной зоне. Но даже лихорадочно бушующий в моей голове перестук готового прибить меня за такое издевательство сердца не перекрывает вздох разочарования, вмиг раздавшийся над трибунами после моего финиша, и я измученно отрываюсь от снега, обессиленно привставая на чудовищно трясущиеся ноги, и, сняв палки со своих запястий и отстегнув лыжи, словно в замедленной съёмке поворачиваюсь к экрану с трансляцией гонки, поднимая очки на лоб. Рвущееся в клочья сердце. Ещё один поворот головы. Широко раскрытые глаза. Моя фамилия на графике... И зелёненький прямоугольник справа от неё с цифрой 0,8. – Дааааа!!! – сдавленно вырывается из меня сиплый вскрик, неуправляемо выплёскивающий мне в глаза тотчас нахлынувшие на них горячие крупные слёзы, и я сама того не сознавая падаю на перестающие удерживать меня колени, непроизвольно пряча в своих дрожащих ладонях плачущее лицо, охваченное никогда ранее не испытанными мной эмоциями, и, беззвучно сотрясаясь в сжимающих всё моё тело приступах безграничного облегчения и счастья, целиком и полностью отдаюсь принадлежащему лишь мне моменту окутывающего меня сверху донизу будоражащего триумфа, шепчущего мне на ухо это сладкое слово «Победа»... Здесь только я и принимающая меня в свои объятия финишная зона. Только я и ощущение золотой медали Чемпионата мира на моей шее. Только я и почти секундное преимущество над лучшей биатлонисткой мира. Только я и навсегда покидающая моё сердце боль... Ей больше нет места в моей жизни. Судорожно запрокинув голову назад с непрерывно катящимися вдоль моих пылающих щёк раскалёнными слезами, без особых усилий встаю обратно на ноги благодаря эндорфину, заставившему меня забыть об усталости, и с самой счастливой улыбкой ликующе машу признательно приветствующим меня трибунам, восторженно посылая воздушный поцелуй своим родителям, так же как и я смахивающим слёзы со своих щёк, после чего медленно покачиваю головой, искренне не веря в происходящее со мной безумие, но торжествующе утопаю в своей победной эйфории, лишь сейчас осознавая, что я впервые по-настоящему горжусь собой. Подобрав свой инвентарь со снега, потихоньку направляюсь в финишный городок, невольно полуприкрывая заплаканные глаза от слепящего их солнца, практически севшего за устланную трамплинами гору, и, поднявшись на невысокую ступеньку, чтобы с моих щиколоток сняли гоночные чипы, долгожданно встречаюсь взглядом с потрясённо обозревающим меня Мартеном, сильные руки которого вмиг прижимают к себе моё обмякшее тело, как только я спускаюсь вниз. – Чувствуешь? – аккуратно перехватив мою правую ладонь своей, Мартен мягко прислоняет её к своей груди, невзначай побуждая меня дотронуться до него, и я плавно распрямляю свои пальцы под его, заворожённо созерцая, как моя самая любимая в мире рука полностью перекрывает мою руку, отчётливо осязающую учащённое биение самого родного в мире сердца, и молниеносно поднимаю лучезарно искрящиеся глаза на восхищённо смотрящего на меня Фуркада, смущённо роняя со всё ещё не восстановившимся дыханием: – Ты где-то рядом со мной что ли всю гонку бежал? – Мысленно, да, – издав лёгкий смешок, утвердительно кивает Мартен, не отводя от меня своего необыкновенно нежного взгляда, по которому я так сильно соскучилась за весь сегодняшний день, и я безмятежно млею, зачарованно любуясь умиротворённым выражением его невозможно красивого лица, и вдруг ощущаю, как земля уходит из моих ног, когда француз осторожно просовывает обе руки под мою винтовку, бережно опуская одну мне на поясницу, а вторую на лопатки и, ещё ближе притянув меня к себе, невесомо касается губами моего виска, с бесконечной нежностью изрекая прямо в него: – То, что ты только что сделала – феноменально. Ты даже не представляешь, как сильно я горжусь тобой, Соня... Мартен, ты специально создаёшь у меня впечатление того, что я действительно сплю? Чуть оторвав прижатую к груди Фуркада голову, украдкой задерживаю пристальный взгляд на его полусомкнутых полных губах и, невольно облизнув собственные губы, из последних сил уговариваю себя не предпринимать никаких опрометчивых действий в отношении француза, но вместо этого порывисто перемещаю руку на покрытую жёсткой щетиной челюсть Мартена, и, деликатно опустив его лицо до удобного для меня уровня, нескромно целую его в краешек его чертовски сладких губ, мгновенно отстраняясь от опешившего от моего неприличного жеста Фуркада и как ни в чём не бывало миленько прощаясь с ним, прежде чем пройти вглубь финишного городка и получить ещё несколько десятков восхищённых возгласов в свой адрес: – Что ж... Увидимся вечером на награждении! И побриться не забудь... а то я сегодня чересчур вредная, а ты... чересчур колючий. 20:28. Без умолку болтая за кулисами с разделившими со мной пьедестал Магдаленой и Дашей, нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу в ожидании начала нашей медальной церемонии, пока на огромной сцене Парка Чемпионов Рупольдинга награждают победителя, призёров и попавших в расширенный подиум мужского спринта, и исподтишка поглядываю на это сакральное действо через проход на сцену, с поневоле распирающей меня довольной улыбкой наблюдая за стоящим на верхней ступени пьедестала гладко выбритым Мартеном, то и дело озорно косящимся в мою сторону, чем вынуждает меня сразу же отводить от него мой опьянённый эйфорией взгляд, но от этого мои чувства будоражат меня изнутри лишь сильнее, потому что с сáмого момента моего финиша совершенно все мои чувства непостижимым образом обострились до предела. Когда награждение мужчин заканчивается прослушиванием Марсельезы, организаторы берут небольшую паузу, включая для теснящихся на площади болельщиков какую-то напряжённо энергичную мелодию, похожую на минусовку рок-песни, и в это время выстраивают нас друг за другом в линию, которой мы будем выходить на сцену, и я вмиг ощущаю, как взвинчивается моё сердцебиение и как влажнеют мои ладони, но, мысленно отвесив себе подзатыльника, поправляю свою шапку, назидательно ставя себе задачу по полной насладиться этим награждением, а не поддаваться порыву бессмысленной паники, и, медленно выдохнув, с замиранием сердца вслушиваюсь в первые залпы гимна IBU, с трудом отдавая себе отчёт в том, что спустя считанные минуты окажусь там, где совсем недавно находился Мартен. После торжественного объявления начала нашей церемонии Магдалену, меня, Дашу, Виту, Хелену и Мари-Лор выводят на сцену, и я скромно устраиваюсь напротив верхней ступени пьедестала, несколько растерянно переводя расфокусированный взгляд на под отказ забитую людьми площадь, и, шокированно обозревая это сумасшествие, с не сходящей с моих губ улыбкой счастливо показываю сердечко из рук располагающимся в первом ряду и гордо смотрящим на меня родителям, сестре и брату, вновь и вновь окунаясь в сполна заслуженный мной триумф. Взволнованно заведя руки за спину и сцепив пальцы в замок на пояснице, непроизвольно замираю в распалённой готовности внимать декламации моего собственного имени ведущим на сцене, и, обводя вдруг поплывшие фигуры болельщиков своими помутнившимися от слёз глазами, со всей силы прикусываю нижнюю губу, до конца не веря в то, что то, что я слышу прямо сейчас, по-настоящему адресовано мне: – Золотую медаль и звание чемпионки мира 2012 завоевала представительница России София Шипулина! Молниеносно поднявшись на пьедестал, ликующе вскидываю руки, приветственно махая салютующим мне очевидцам совершённого мной подвига, и, всё-таки почувствовав потёкшие по моему лицу слёзы, неловко улыбаюсь, воззрившись на приближающегося ко мне вице-президента IBU, и тот, взяв мою медаль с поднесённой к нам подушечке, осторожно надевает мне её на шею, бравурно поздравляя меня, и, признательно пожав мне ладонь, обменивается со мной парой поцелуйчиков в щёку. Когда Кущенко отходит от меня, я изумлённо обхватываю свою золотую медаль дрожащими пальцами, неверяще разглядывая её, и, направив излучающий бесконечное счастье взгляд на уже посматривающего на меня с площади Мартена, слегка потрясываю медалью, словно хвастаясь перед ним, что теперь у меня тоже такая есть, и Фуркад демонстративно покачивает головой, деланно поражаясь моему несерьёзному ребячеству, но вместе с этим улыбается мне так, что мои и так ослабленные эйфорией колени подкашиваются ещё сильнее. Мартен, я ведь реально попрошу тебя ущипнуть меня, когда я к тебе спущусь! Помпезно почествовав остальных биатлонисток, церемония подбирается к своей самой священной части, и я аккуратно снимаю шапку в надежде не растрепать свои волосы, и, чуть повернувшись влево, туда, где с секунды на секунду в чёрное небо Рупольдинга будут торжественно подняты три флага под гимн России, насквозь пробираюсь крупными мурашками неимоверной гордости за саму себя с первых нот самого дорогого моему сердцу гимна. С особым душевным трепетом равняясь на российский флаг, даже не пытаюсь сдерживать текущие по моим раскрасневшимся щекам слёзы, потому что в этот исключительный во всех смыслах день непроницаемой маске хладнокровного равнодушия нет места на моём лице, прямо сейчас полностью отражающем мои самые искренние эмоции, и вполголоса напеваю слова гимна, со вселенской любовью впитывая в себя каждое мгновение этого волшебного вечера, чтобы бережно лелеять его в своей памяти до конца жизни. Разбудите меня и скажите, что это всё всё-таки не сон, пожалуйста... А то у меня так и не хватает сил поверить в эту сказку. Гимн подходит к своему завершению, после чего я ещё раз радостно машу болельщикам и, всё же утерев свои слёзы тыльной стороной ладони, подбираю с пола врученный мне диплом и хрустальную статуэтку в виде стреляющего стоя биатлониста, и вслед за этим ведущий бодро предлагает мне и всем присутствующим на площади снова взглянуть на хайлайты нашего спринта, чем вызывает у меня неподдельный интерес, ведь посмотреть на себя со стороны, особенно выигрывающую (особенно выигрывающую как сегодня), я всегда только за! Но почему меня никак не покидает ощущение того, что на сегодня мои победы ещё не закончились? 21:19. Добравшись пешком до отеля невероятно шумной компанией из двух сборных, ни русские, ни французы не медлят с тем, чтобы пойти внутрь, но я умышленно отстаю от них, порываясь незамеченной ускользнуть из их общества, и мне на удивление это удаётся, после чего я с упоением осознаю, что впервые за весь этот непередаваемо долго тянущийся день до меня больше не долетает ни единый звук, и, сделав глубокий глоток свежего горного воздуха, расслабленно вперяю невидящий взгляд в ярко подсвечивающуюся горнолыжную трассу, расположенную прямо напротив нашего отеля, внезапно настигаясь озарением того, что я стою посреди парковки под своим окном. И что я сама пришла именно сюда, словно не отдавая себе в этом отчёт, и теперь, ощущая почти невесомую тяжесть моей золотой медали на шее, умиротворённо млею от сюрреалистичности творящегося со мной, пребывая на парковке в полном одиночестве, хотя хотелось бы не в одиночестве... Хотелось бы с ним. С тем, кто так же как и я вырвал сегодняшнюю победу из цепких лап соперников, будто бы поставив на кон всё, что у него только было, но с определённой уверенностью в том, что ему нет равных. С тем, чьё имя так же как и моё не сходит с уст всех в биатлонном мире. С тем, кто благодаря своему успеху сделал мой успех возможным. С тем, ради кого в закромах моей грудной клетки размеренно бьётся невыносимо нуждающееся в нём сердце. С тем, кому я так и не осмеливаюсь сказать такое громкое и одновременно такое тихое «Люблю». – Почему ты не остался со мной? – едва различимо шепчу по-французски в пустоту, наивно надеясь на то, что Мартен каким-то неведомым образом услышит меня с помощью знаков бескрайней Вселенной, но в эту же секунду непроизвольно вздрагиваю, широко раскрывая глаза, когда за моей спиной тотчас раздаётся мой самый любимый голос, спокойно возражающий мне в ответ: – Я никуда не уходил. Я здесь. Может быть, у меня уже галлюцинации начались, а? – Тут красиво вечером, не находишь? – с глупой опрометчивостью выпаливаю первое, что приходит мне на ум, долгожданно чувствуя каждой своей клеточкой исходящую от Фуркада необыкновенно заоблачную энергию, напрямую воздействующую на меня со страшной силой, и Мартен непринуждённо смеётся, вмиг опуская свои нежные руки мне на плечи, и беспрепятственно разворачивает меня к себе лицом, отчего золотой блик его медали, отскочивший от фонарного столба, нечаянно рикошетит мне в глаза, невольно заставляя меня сощуриться, безмолвно уставиться в переливающиеся на глянцевой чёрной куртке француза отблески света... И вспомнить, на что же так похожа вся эта ситуация. ...Мои ноги сами ведут меня туда, не спрашивая, надо оно мне или нет, и я ловко лавирую в толпе копошащихся тел, но меня тормозит ослепительный отблеск холодного металла, сверкнувший от луча прожектора и в мгновение ока поразивший мои глаза. Земля уходит из под моих ступней, и я тяжело сглатываю, когда фокусирую взгляд на серебряной медали человека, застывшего передо мной, и нахожу в себе стойкость удивиться тому, почему он всё ещё не прошёл мимо меня. Делаю один маленький шаг вперёд, чтобы обойти Мартена и не искушать себя, но чувствую, что я больше не принадлежу самой себе, и стихийно поднимаю голову, встречаясь с искрящимися глазами француза, которые теперь точно смотрят только на меня... Ванкувер два года назад и наша судьбоносная встреча. Тот самый вечер, когда изменилось всё и даже больше. Когда мы точно так же стояли друг напротив друга. В первый раз. – Не спорю, но рядом со мной есть нечто куда более красивое... – приглушённо откликаясь словно не присущим ему тоном голоса, ни с того ни с сего ставшим немыслимо бархатным, Мартен не отрываясь смотрит на меня так, как никогда раньше не смотрел, донельзя зачаровывая меня своим тяжёлым и в то же время ласковым взглядом, и я взволнованно сглатываю не в силах выдавить из себя хотя бы звук, с необъяснимым трепетом внимая каждому сказанному и ещё не сказанному французом слову, и, будто бы застыв в ожидании чего-то, что должно вернуть мне способность двигаться и говорить, необратимо теряюсь в подёрнутых золотыми нитями омутах Мартена, не слыша абсолютно ничего, кроме наших слившихся в унисон прерывистых и сбившихся дыханий. – Я практически весь день порывался пробиться к тебе как к тщательно огороженному хрупкому музейному экспонату, к которому нельзя близко подходить, но вокруг которого всё равно толпятся люди, хотя я сам в какой-то степени был в таком же положении, – размеренно начинает издалека Фуркад с отчётливо сквозящей в его фразе непритворной тоской, но, вдруг коротко усмехнувшись, бесхитростно растягивает уголки губ в тёплой улыбке, неспешно подминая под себя весь мой здравый смысл, и, пристально всматриваясь в меня как в собственное отражение в зеркале, моментально выбивает почву из-под моих ног, практически невинно признаваясь: – А сейчас после такого насыщенного дня мы с тобой наконец наедине, и, не буду скрывать... Я правда соскучился по тебе. Мне срочно нужны отрезвительные, хоть в моём рту сегодня не было ни капли алкоголя, но меня ведёт, меня чертовски ведёт от непозволительной близости тела Мартена и его невыносимо мягких на вид пухлых губ, что почти исступлённо пленят меня и все мои благоразумные мысли, подчиняя их одному-единственному неистовому желанию: обладать французом во всех познанных и не познанных человечеством смыслах. Потому что он уже обладает мной. Мои ладони рефлекторно сжимаются в кулаки, пока я отчаянно предпринимаю заведомо напрасные попытки обуздать искушающие меня порывы, поскольку на протяжении всего оставшегося позади нас изнурительного сезона у меня было достаточно много времени, чтобы примириться с тем, что рядом с Мартеном мои чувства не поддаются контролю и каким бы то не было взываниям разъярённого рассудка, исконно отдавая пальму первенства неистово стремящемуся к Фуркаду с самого начала сердцу, однажды наконец-то расставившему всё по своим местам. И ненавязчиво заставившему мой скептично настроенный к Мартену разум полюбить его. – З-зачем это всё? – внезапно вернув себе возможность говорить, упрямо гну свою линию, с неимоверными усилиями стараясь сохранить твёрдость в своём осипшем голосе, но проявившаяся в нём дрожь выдаёт меня с потрохами, когда Мартен окончательно лишает меня здравомыслия, плавно перемещая свою правую ладонь с моего плеча на мой затылок, мимоходом прикасаясь её прохладной поверхностью к моей пылающей шее, и невзначай посылает по моей ставшей сверхчувствительной коже крупные предательские мурашки, от которых я импульсивно выставляю перед собой свои руки, робко упирая их в грудь Фуркада, и рвано вдыхаю от бесстыдно подавляющего мои запреты вожделения, напрочь ломающего когда-то выстроенные мной рамки. – Хочу наверстать упущенное, – чуть ощутимее стиснув в своей ладони мой затылок, кротко поясняет Мартен, недвусмысленно приковывая свой проникновенный до мозга костей взгляд к моим губам, отчего я мысленно мечусь в панике, невольно оказавшись в сладкой ловушке собственных тайных желаний, и, только сейчас придавая значение глухому перестуку моего бешено колотящегося сердца, запертого под рёбрами без права на освобождение, но имеющего одну достойную альтернативу: насладиться плодом своей работы, безудержно плавлюсь в мучительном предвкушении того самого действия француза, с концами сводящего меня с ума своей последней репликой: – Доверься мне, Соня. – Мартен, я уже... – судорожно втянув ничтожно маленькое количество кислорода в свои лёгкие, истомно прерываюсь на полуслове я после того, как Мартен нежно притягивает меня к себе за затылок, и, осторожно приподняв мой подбородок, молниеносно наклоняется ко мне, податливо ловя мои приоткрытые губы своими. Почему пропал яркий свет окружающих меня фонарей и мерцающее звёздное сияние ночного неба надо мной? Куда исчезли раскатистые громкие звуки играющей внутри отеля энергичной музыки и посвистывание лёгкого тёплого ветра в моих ушах? Что случилось с припорошенным снегом асфальтом, на котором так прочно стояли мои ноги? А уцелел ли мир после накрывшей его волны? Кажется, уцелел, потому что сквозь безбрежную толщу воды, помимо собственного сердцебиения, я отчётливо слышу чужое, отбивающее одинаковый с моим сердцем ритм и невзначай напоминающее мне о том, что из-за его обладателя в моём мире произошёл катаклизм необъятных масштабов. Инстинктивно хватаюсь за куртку Мартена обеими руками, неизбежно чувствуя, как стремительно подкашиваются мои колени, и безвозвратно уношусь в параллельное измерение, обострённо ощущая каждым миллиметром своих губ, как до умопомрачения мягкие губы француза медленно смыкаются на них и, словно пробуя их на вкус, деликатно подталкивают их сделать то же самое, отчего я растерянно мешкаю, оторопело замерев в таком положении, но, всё-таки отбросив далеко и надолго трепещущую во мне неуверенность, плавно смыкаю свои губы на губах Мартена, вмиг падая в рьяно зазывающую меня бездну неизведанного с закрытыми глазами. И, что самое главное, с его губами на моих. Полностью отдаюсь во власть Фуркада, потому что ещё буквально несколько секунд назад имела о поцелуях лишь абстрактное представление, но тотчас смелею после первого полноценного движения его губ, сгорая дотла от всецело пробирающих меня ощущений, сводящих низ моего живота в сладких судорогах, и, крепко обвив руками шею француза, самозабвенно припадаю своей грудью к его, улавливая тихий звон ударившихся друг о друга медалей, после чего Мартен ещё сильнее вжимает меня в себя, по-хозяйски обхватывая предплечьями мою талию, и, внезапно углубив поцелуй, беспощадно взрывает бабочек в моём животе, без единого слова побуждая меня податься навстречу его губам, опьяняющими меня до невосполнимой потери стыда и совести. Ни с чем не сравнимая эйфория накрывает меня своим плотным одеялом, безостановочно подбрасывая в поток моих распалённых мыслей красочные фрагменты из связывающих меня и Мартена воспоминаний, теперь складывающихся в моём сознании в неделимый пазл длиною в четыре долгих месяца, каждый из которых выверенно сближал меня с французом своими обстоятельствами, но с абсолютно одной и той же целью: сблизить нас настолько, что пути назад уже никогда не будет ни у меня, ни у Мартена. Сблизить нас настолько, чтобы я действительно поверила в то, что искренние проявления слабости не делают меня слабой в моём привычном понимании этого слова, а раскрывают сущность подавленной мной же маленькой беззащитной девочки, когда меня обнимают сильные руки моего любимого человека. Сблизить нас настолько, чтобы мой любимый человек навсегда разрушил устоявшиеся во мне глупые стереотипы и чужие внушения о том, какой я должна быть, из-за которых я вынуждена строить из себя ту, кем не являюсь на самом деле. Сблизить нас настолько, чтобы я воочию постигла, что истинное счастье заключается не в золотых медалях и кубках, не в титулах и славе, а в моём любимом человеке, нежно и неутолимо целующем меня. Сблизить нас настолько, чтобы Мартен окончательно и бесповоротно стал единственным в моей жизни человеком, способным обуздать меня имеющейся у него силой, чтобы я обнажила перед ним свою душу и тело. Ненасытно сменяющие друг друга ласкающие движения наших с Мартеном губ, наконец-то дорвавшихся до того, о чём они так одержимо грезили на протяжении известного одному Богу количества времени, то неуловимо убыстряются, то ощутимо замедляются, сливаясь воедино в неистовом поцелуе без малейшего намёка на завершение или усталость, и я ещё крепче прижимаюсь к груди француза своей, будто бы изнывая от неодолимой потребности слиться с его телом точно так же, как это делают мои губы, чуть побаливающие от нашего с Фуркадом обоюдно безжалостного напора, и, сумев мимолётно вдохнуть возбуждающе сладкий запах Мартена сквозь поцелуй, непроизвольно издаю едва уловимый стон наслаждения, вмиг ощущая возникшую на его губах довольную улыбку. Плавно оттягивая своими губами мои, Мартен слегка увлекает меня за собой и, мягко оторвавшись от моих губ, любезно даёт нам обоим возможность набрать полные лёгкие кислорода, осторожно укладывая свою щеку на мою макушку, пока я, уткнувшись своим пылающим лицом в изгиб его шеи, заворожённо заслушиваюсь его тяжёлым дыханием, восстанавливая собственное дыхание обволакивающим меня ароматом головокружительного парфюма француза, и, чувствуя нежно скользящие вдоль моей спины ладони Мартена и суматошно пульсирующую над его ключицей венку, расплываюсь в утомлённо счастливой улыбке, безмятежно смыкая веки. Мартен, что мы с тобой только что сделали?.. Ты тоже тут был, или это мне приснилось? Нет, мне это не приснилось, потому что спустя примерно минуту Фуркад тихонько кладёт свои руки мне на плечи, аккуратно отстраняя меня от себя, чтобы я посмотрела ему в глаза, и я медленно приподнимаю подбородок, смущённо встречаясь с его поблёскивающим от желания снова поцеловать меня взглядом, и, несдержанно устремив свои глаза туда, куда мне очень хочется, увлечённо изучаю распухшие от поцелуев и порозовевшие от моей помады губы Мартена, неловко хихикая. – У тебя теперь помада на губах, – словно боясь спугнуть окутавшую меня сказку, вполголоса изрекаю я, невесомо дотрагиваясь подушечкой большого пальца до губ француза, и, пленённо обозревая их, нежно обвожу их контур, ликующе созерцая обаятельную улыбку Мартена, после чего Фуркад, ласково заправив выпавший из-под моей шапки локон волос обратно мне за ухо, бережно берёт моё лицо в свою тёплую ладонь, и, вмиг перехватив мою руку, дотрагивавшуюся до его губ, беззастенчиво оставляет на моих губах ещё один сладкий поцелуй, обворожительно парируя мне в ответ:        – А у тебя теперь её почти нет. Зато у меня теперь есть ты, и больше никто и ничто не помешает мне целовать тебя столько, сколько я захочу... Даже ты сам. 21:33. Словно выпив залпом не один литр алкоголя, зримо пошатываюсь из стороны в сторону на пути в свою комнату, из последних сил плетясь туда на полусогнутых ногах, не выдерживающих моё вдруг ставшее необъяснимо тяжёлым тело настолько, что порой мне приходится опираться на стены, чтобы нечаянно не свалиться на пол, и, непроизвольно замерев посреди коридора на втором этаже, всё ещё явственно ощущаю до одури сладкий вкус пухлых губ Сони на своих, крепкий хват её тонких предплечий вокруг своей шеи и душистый аромат её цветочного парфюма, никак не осмеливаясь поверить в то, что пару минут назад я действительно поцеловал её. Её. Так умилительно растерявшуюся в начале и так распалённо раскрывшуюся в конце. Так усердно сопротивлявшуюся собственному желанию и так бесстыдно павшую перед ним после первого соприкосновения наших губ. Так рьяно игравшую в сильную и независимую и так молниеносно обнажившую передо мной свою настоящую уязвимую хрупкую сущность. Она. Такая любимая и такая вожделенная. Такая невинная и такая привлекательная. Такая харáктерная и такая покорная. Соня. Моя. Для меня. Обо мне. До дрожи в коленях. До сердцебиения в висках. До боли в лёгких. Моя... Вся моя. С приятным головокружением и глупой влюблённой улыбкой добравшись до своего номера, берусь за ручку двери обмякшими пальцами и, только-только приоткрыв её, неизбежно сталкиваюсь со стоящим посреди узкой прихожей братом, не успевая даже слово вставить, когда тот стремительно оборачивается ко мне, недовольно заглядывая в мои помутнённые эйфорией глаза, и, возмущённо всплеснув руками, раздражённо отчитывает меня как маленького мальчика, для пущей доступности указывая на свои наручные часы: – Фуркад, где тебя носит?! Нас уже Зиг со Стефом заждались... И что у тебя с лицом? – А что у меня с лицом? – невольно выдернувшись из своего сонного полузабытья, вмиг оживляюсь я после внезапного замечания Симона, тотчас направляясь в ванную, но, инстинктивно обомлев напротив своего отражения в зеркале, мгновенно осознаю, что имеет в виду мой брат, и, слегка покачав головой, несдержанно издаю растерянный смешок, растягивая измазанные вишнёвой помадой губы в неловкой улыбке. – Твою мать... – Подожди, ты... Это помада что ли? – подозрительно нахмурив брови, приглушённо роняет Симон, пристально рассматривая моё лицо через зеркало, пока я кропотливо пытаюсь отмыть помаду Сони со своих губ проточной водой, но мне всё больше и больше начинает казаться, что она въелась в мою кожу навечно, потому что эта неописуемая картина маслом на моих губах практически не меняется, сколько бы я не порывался её стереть, и непринуждённо абстрагируюсь от неудобного положения, в которое сам же себя и поставил, беспечно отзываясь: – Ага, вкусная такая... Вишнёвая вроде бы. – Да ладно... Я, блять, думал, уже не доживу до этого момента! И... как оно? – вкрадчиво любопытствует брат, будто бы побаиваясь спугнуть мою вдохновенную откровенность перед ним, и я неосознанно расплываюсь в широченной улыбке, вспоминая собственные непередаваемые ощущения от невесомых прикосновений изящных пальчиков Сони на своём затылке, и, с особым усилием стерев до конца её помаду со своей нижней губы, уже распухшей сильнее, чем от поцелуев, продолжаю улыбаться как полный идиот, одним движением сдёргивая с крючка висящее слева от меня полотенце и без утайки вываливая брату всё, что творится у меня внутри: – Я чувствую себя как влюблённый придурок, у которого отказали последние мозги, но при этом я самый счастливый в мире влюблённый придурок. – Мне кажется, я ещё никогда не видел, чтобы у тебя так глаза блестели... И как ты только созрел для этого? – скрестив руки на груди и слегка наклонив голову вбок, хитренько протягивает Симон с жуликоватым прищуром, допытываясь до меня так, словно он всерьёз собирается вытянуть из меня максимум информации, пока я тщательно вытираю свои губы полотенцем, чтобы на них не осталось никаких очевидных следов нашей с Соней маленькой шалости, и, ещё раз сосредоточенно оглядев своё отражение в зеркале, небрежно кидаю полотенце на край раковины, без всяких обиняков тихо проговаривая: – Я сказал самому себе, что если мы с Соней оба выиграем спринты, то значит так тому и быть, и... Я всё ещё как будто не здесь, а там, на парковке, с ней... – Пойдём, пойдём, сейчас придёшь в себя, тем более нас ждут... Герой, – подбадривающе хлопнув меня по плечу, с доброй издёвкой хмыкает миролюбиво улыбающийся мне брат, всё равно потрясённо покачивая головой от того, насколько я потерян и неисправим, и я с одного шага выхожу в дверной проём между ванной и прихожей, наблюдая за Симоном, уже взявшимся за ручку входной двери, когда из кармана моей куртки неожиданно раздаётся звонкий звук только что пришедшего на мой телефон уведомления, после чего я аккуратно достаю его отчего-то задрожавшими пальцами, заинтересованно внимая образовавшемуся на экране сообщению Шипулиной, и, мельком прочитав лишь начало её сообщения, которое уже сводит меня с ума, вмиг перехожу в диалог с ней, моментально столбенея на месте и неверяще вчитываясь в её слова снова и снова. «Мартен, я не знаю, насколько прилично это выглядит со стороны, но... Я бы хотела, чтобы ты научил меня целоваться. Ты был бы не против?» Шумно выпустив весь воздух из лёгких, обессиленно опираюсь плечом о дверной косяк, как если бы прямо сейчас меня раскромсали на кусочки и бесшовно склеили обратно, как если бы прямо сейчас меня облили бензином и подожгли, а потом окатили ведром холодной воды, как если бы прямо сейчас я по-настоящему умер и по чьей-то милосердной воле воскрес... Как если бы прямо сейчас Соня догадалась о необузданной природе моей самой главной слабости и, решив так ненавязчиво влюбить меня в себя ещё сильнее, окончательно размазала меня по стене той самой невообразимо безграничной властью, которой она обладает надо мной, но от меня она никогда об этом не узнает. Она однажды сама это почувствует. Или она уже... подсознательно это чувствует. «Ты ещё ни разу не целовалась до меня?» На автомате отправляю ответное сообщение с весьма глупым вопросом, с некоторым стыдом признаваясь даже самому себе в том, что в глубине сердца я изнываю от желания узреть ту же самую мысль русской, только изъяснённую другими словами, и, нервно вытянувшись от невыносимо долго тянущихся секунд, что Соня печатает своё следующее сообщение, неподвижно пялюсь в экран с нашей с ней перепиской, как одержимый всматриваясь в каждую букву её нового сообщения: «Нет, никто до тебя никогда не касался моих губ... Ну так что, научишь?» Блять, её формулировка... – Ты идёшь, нет? Чего ты там застрял опять?! – Сейчас, сейчас! – неловко откликнувшись на негодующе гаркнувший голос Симона из коридора, торопливо стучу пальцами по клавиатуре, взахлёб набирая своё последнее сообщение, и, больше не испытывая на прочность нервы моего брата, немного тормознуто выхожу из нашей комнаты, не глядя закрывая за собой дверь и отправляя Соне своё однозначное и исчерпывающее сообщение: «Соня... Даже не думай, что я откажу тебе в этом! Извини, сейчас мне надо идти, я ещё напишу тебе перед сном, хорошо?» Дождавшись её ответного «Хорошо», со спокойной совестью убираю телефон в карман куртки, ловя на себе красноречивый взгляд Симона, в котором отображается буквально всё от «Мой любимый младший братик, ты такой милашка, когда взаимодействуешь со своей Соней» до «Каким же безнадёжным имбецилом ты становишься после своей Шипулиной, я тебя точно когда-нибудь прибью!», но я не обращаю на это никакого внимания, проходя мимо двери комнаты Сони, и, едва сдерживая себя от того, чтобы не сорваться к ней с уроками поцелуев здесь и сейчас, намеренно фокусируюсь на предстоящем праздновании моей победы всей командой, где все мои мысли будут бесповоротно витать в том, чтó около пятнадцати минут произошло на парковке этого отеля, потому что... Я никогда в своей жизни не одержу более великую победу, чем эта. 20:31, 4 марта 2012 года. Рупольдинг, Германия. – Золотую медаль и звание чемпионки мира 2012 завоевала представительница России София Шипулина! Буквально взлетев на верхнюю ступень пьедестала, победно взмываю руки в чёрное непроницаемое небо Рупольдинга, своей неподдельно счастливой улыбкой и прущей от меня энергией беспредельного ликования разогревая толпящуюся на площади нескончаемую вереницу болельщиков, вновь созерцающих мой безоговорочный триумф после сегодняшней гонки преследования, в которой я почти играючи увела золотую медаль из-под носа Даши и Магдалены, так и не сумевших убежать от меня даже несмотря на мои четыре непопадания, потому что моя самая главная мотивация не оставила мне никакого выбора, настолько эффектно выиграв свой пасьют с четырьмя промахами, что я не имела права не соответствовать заданной им ещё вчерашним спринтом планке, ведь мне невероятно льстят красноречивые заголовки статей почти всех спортивных сайтов мира... «Чемпионат имени Фуркада и Шипулиной: увидим ли мы ещё кого-нибудь с золотом на шее?» «Фуркад и Шипулина выносят Чемпионат мира в Рупольдинге, остальные просто наблюдают» «Юная звезда российского биатлона София Шипулина и лидер общего зачёта Мартен Фуркад безжалостно доминируют на первенстве мира» «Квинтэссенция стальных нервов и безупречной физической формы Шипулиной и Фуркада не оставляет шансов никому» «Фуркад и Шипулина уничтожают конкуренцию на Чемпионате мира в Рупольдинге» С невозмутимым выражением лица прокручивая в голове то, что я успела прочитать в своей комнате перед тем, как начать краситься, невзначай поправляю опущенную мне на шею золотую медаль, и, украдкой глянув на стоящего в окружении французов дьявольски улыбающегося мне Мартена, не сводящего с меня своих сверкающих карих глаз, лавинообразно заливаюсь волной яркой жгучей краски, смущённо прикусывая нижнюю губу с чётким ощущением того, что каждый человек на этой площади знает, где, с кем и чем я занималась около часа назад. Но на самом деле никто из них даже не догадывается о том, что мы, Фуркад и Шипулина, разделяем далеко не только золотые медали Чемпионата мира... ...Аккуратно расчёсывая слегка вьющиеся длинные локоны напротив большого зеркала в прихожей своей комнаты под приглушённым светом из ванной, довольно улыбаюсь собственному бодренькому отражению вопреки тому, что я совсем недавно чуть не оставила на трассе свою душу в ожесточённой борьбе за золото пасьюта, а сейчас, отложив массажку на расположенный в комнате стол, неторопливо достаю из лежащей на нём косметички вишнёвый блеск для губ в виде маленького эскимо, аппетитный аромат которого тут же окружает меня сладким облаком, и тщательно наношу его на свои губы, не оставляя без внимания ни один миллиметр, когда дверь моего номера внезапно открывается и сразу же закрывается характерным защёлкиванием замка. Позади меня без какого-либо предупреждения образовывается полностью готовый к выходу Мартен, снова одетый в свою глянцевую чёрную куртку и бледно-синие джинсы, и я, тяжело сглотнув, на мгновение перестаю орудовать застывшим в нескольких сантиметрах от моих губ аппликатором, источающим головокружительный запах спелой вишни, и, несмело переведя молча требующий объяснений взгляд на пристально рассматривающего моё лицо Фуркада, судорожно втягиваю пропитанный вишней воздух после того, как ладони француза мягко опускаются на мои плечи, с едва ощутимой силой сжимая их. – Такую вкусную помаду просто так переводишь, ай-я-яй... – неспешно наклонившись ко мне, обжигающе шепчет Мартен мне на ухо, чуть задевая его своими губами, и я невольно плавлюсь в сильных руках Мартена, неотвратимо чувствуя, как все показатели моей хвалёной выдержки стремительно падают до самого нуля от одного лишь присутствия Фуркада рядом со мной, и, неосознанно попятившись назад, всё ещё держу аппликатор одной рукой и саму упаковочку другой, сдавленно, но возмущённо выдыхая: – С чего это я... Прервав меня на полуслове, Мартен одним резким движением разворачивает меня к себе лицом, осторожно толкая меня к стене напротив зеркала, и, молниеносно подхватив меня под бёдрами, вмиг поднимает на один с собой уровень, вплотную прижимая меня с разведёнными в стороны коленями к стене своим телом и обрушиваясь на меня с безудержным пылким поцелуем, беспощадно испепеляющим все взывания моего рассудка, когда к его жадным губам присоединяются его нежные и одновременно грубые руки, сначала бесцеремонно стискивающие мои облачённые в чёрные джинсы бёдра и ягодицы, а затем ласково поглаживающие их, словно извиняясь за свою необузданную вспыльчивость. Вся поверхность моего тела тотчас покрывается влажной знойной испариной оттого, что прохладные ладони Фуркада безнаказанно забираются под тонкую ткань моей белой водолазки, контрастно опаляя пламенеющую кожу моей спины нескромными прикосновениями крепких пальцев, теперь хлёстко сминающих мою поясницу, и я инстинктивно придвигаюсь ближе к Мартену, обвивая дрожащими руками его шею, и, дразняще углубляя наш ненасытный поцелуй, скрещиваю обмякшие голени на его пояснице, не позволяя ни одному миллиметру свободного пространства втиснуться между нашими телами. Мартен, я прошу тебя, не останавливайся... Будто бы прочитав мои мысли, Мартен моментально поднимает меня ещё выше, аккуратно перемещая свою правую руку на мою левую щеку, и, мягко удерживая на месте моё лицо, плавно скользит своими раскалёнными распухшими губами вдоль моей челюсти, но, неожиданно приникнув губами чуть ниже – к моей шее, – нарочно выбивает из меня первый приглушённый стон от не сравнимого ни с чем ощущения прошивающих весь мой живот сладких молний, подначивающих меня ещё сильнее прильнуть к французу, и тот полностью обездвиживает меня, вжимая меня в стену так, что все мысли из моего мозга улетучиваются разом, и своей правой ладонью властно перехватывает мою левую, переплетая наши пальцы и прислоняя их к стене справа от моей головы без шанса вырваться на волю. Но я и не хочу вырываться на волю из этого сладкого плена, с полузакрытыми глазами и подрагивающими веками замерев в паре сантиметров от губ Мартена, и, чувствуя каждой клеточкой своих собственных губ его учащённое тёплое дыхание, слегка подаюсь вперёд, невесомо дотрагиваясь кончиком своего носа до его в самом нежном жесте, на которой я только способна, отчаянно умоляя всех Богов мира, чтобы это никогда не заканчивалось, и ответочка с небес, только совсем не та, что я заказывала, прилетает сразу: в оглушительной тишине комнаты раздаются несколько раскатистых стуков в дверь, как никогда застающих врасплох нас с Мартеном, одновременно повернувших головы на источник звука, и я с ужасом улавливаю голос Лопухова за дверью, сердито вопрошающий, в номере я или нет. Я поспешно отпихиваю ничего не понимающего Фуркада от себя, вставая обратно на пол, и, не без усилий затолкав молча сопротивляющегося француза в ванную и заперев в неё дверь, в панике не знаю за что взяться, но не придумываю ничего лучше, чем размазать и так размазанную по нижней части моего лица помаду ещё сильнее внешней стороной ладони, и, выругиваясь на шумном полувыдохе, без уверенности в чём-либо распахиваю дверь своей комнаты, встречаясь бегающим от стыда взглядом с раздражённым Николаем Петровичем. – Шипулина, ты чего тут копаешься? – как обычно не лазя за словом в карман, Лопухов сурово осаждает меня прямо с порога, пока я, его звёздная подопечная, покрасневшая как помидор и конфузливо опустившая голову вниз, сдерживаю себя из последних сил, чтобы не расхохотаться во всё горло от абсурдности ситуации, и, неловко вертя в пальцах свой блеск для губ, мысленно матерю себя за своё веселящееся настроение, всё-таки прыская от истерического смеха в какой-никакой отклик тренеру: – Да вот, никак губы не могу ровно накрасить, руки трясутся после гонки... – Ох уж эти ваши девичьи заморочки... Через десять минут чтоб была у выхода! – снисходительно избавив меня от страшной кары за мой «девичий» проступок в этот раз, Николай Петрович уже делает шаг назад от моей двери, но, вдруг окинув меня странно блеснувшим взглядом, в последнюю секунду спохватывается, будто бы вспомнив что-то важное, и мимолётом интересуется у меня о том, от чего я готова провалиться сквозь землю здесь и сейчас: – Ещё, кстати... Ты Фуркада не видела? А то его Бутьё уже обыскался везде. Слишком активно, слишком торопливо и слишком неестественно замотав головой в знак отрицания, с горьким сожалением осознаю, что актриса из меня действительно хреновая (хотя Лопухов, вероятно, ни в чём меня не заподозрил, а может и заподозрил, просто актёр из него получше будет, чем из меня), и облегчённо прислоняюсь спиной к двери, ощущая суматошно колотящееся в висках сердцебиение, причём настолько суматошно, что мне даже начинает казаться, что я удирала на своих двух от разъярённой стаи собак, но это всего лишь побочный эффект любви, запертой за дверью моей ванной комнаты... Бесшумно приоткрыв дверь, осторожно просовываю своё пунцовое лицо в появившийся проём, и, уже не пытаясь утихомирить рвущийся наружу смех, с абсолютным удовольствием наблюдаю следующую картину: растрёпанный покрасневший Мартен Фуркад, смиренно сидящий на маленькой табуреточке у раковины; его распухшие от поцелуев губы, растянутые в убийственной ухмылочке; моя помада, беспорядочно размазанная по его губам и везде вокруг губ; его крепкие руки в куртке, с вызовом скрещенные на груди, и опасно сверкающие карие омуты, переливающиеся такими непристойными искрами, что у меня сладко сводит низ живота. – Прости за ванную, но... Нас наши тренеры потеряли уже, – войдя в ванную под пронизывающими меня насквозь глазами Мартена, многозначительно изрекаю я и, плавно приблизившись к замершему Фуркаду, раскованно запускаю пальцы своей правой руки в его пышную взлохмаченную шевелюру, чтобы хоть немного привести её в надлежащий вид, отчего игриво улыбающийся Мартен слегка приподнимает голову, заполучая мой кокетливый взгляд, и, с неожиданной ловкостью обхватив мою талию руками, настойчиво усаживает меня между своих разведённых ног на левое бедро, вызывающе выдыхая в изгиб моей шеи: – Прощу... За один маленький поцелуй. – Мартен... – Соня... Разговор выдаётся весьма коротким, но достаточно убедительным, потому что уже меньше чем через секунду наши губы необузданно тянутся друг к другу и, вновь увлечённо соединившись в неутолимом глубоком поцелуе, раз за разом припадают друг к другу с такой жаждой, будто страшно скучали друг по другу с прошлой жизни, теперь наконец-то обретя то, что испокон веков принадлежало и будет принадлежать только им, но уцелевшая внутри меня толика здравого смысла упрямо верещит о том, что из нас с Мартеном я – единственный человек, у которого чудом сохранилась крохотная частичка рассудка, поэтому сейчас я прилагаю максимум усилий в надежде укротить саму себя, чтобы чуть позже с таким же успехом укротить Фуркада, и, едва отстранившись от него, невзначай утягиваю за собой его губы, горячо шепча прямо в них, как только они отрываются от моих с влажным сладким причмокиванием: – Ну нам реально прилетит, если мы сейчас не спустимся! – Ладно, у нас впереди целая ночь, – довольно облизнувшись, многообещающе заключает выпускающий меня из своей стальной хватки Мартен, к моему огромному удивлению не уговаривая меня на продолжение, и я рывком поднимаюсь на ноги, пулей вылетая обратно в прихожую, искренне рассчитывая на то, что француз не успел увидеть мои полыхающие щёки (хотя после всего этого какая теперь, нахрен, разница?!), и, суетливо доставая два ватных диска из упаковки на столе, обильно смачиваю их мицелляркой, откликаясь чуть дрогнувшим голосом: – Целая ночь на поцелуи? – Если я правильно помню, то ты хочешь, чтобы я научил тебя целоваться, – стойко, но плутовато проговаривает Мартен своим низким бархатным тоном, тут же подкашивающим мои колени, и, вальяжно оперевшись плечом на дверной косяк с безмятежной улыбкой на разукрашенных мной губах, не отводит от меня глаз, когда я нетвёрдым шагом подхожу к нему с протянутым ватным диском, безмолвным жестом показывая, что это для губ, и, больше не глядя на взявшего диск Мартена (иначе я опять сорвусь), поворачиваюсь к зеркалу лицом, принимаясь активно оттирать следы помады со своих губ, щёк, челюсти и шеи (Фуркад, твою мать...), любопытствуя с неправдоподобной невозмутимостью: – У меня уже неплохо получается, не находишь? – Да, но я хочу, чтобы в поцелуях ты была такой же как в биатлоне... То есть лучшей, – встав слева от меня напротив зеркала, мягко отзывается то и дело посматривающий на меня Мартен, тщательно проводящий ватным диском по своим губам и нижней части лица, пока меня без единого звука разрывает на атомы от невозможности происходящего и от нашей головокружительной разницы в росте, чётко прослеживающейся в отражении зеркала – моя макушка находится на уровне подбородка француза, – и от осознания этой умопомрачительной истины внутри меня всё необъяснимо трепещет, пока я с совершенно непроницаемым выражением лица перекрашиваю свои губы, уделяя особое внимание верхней, и, окончательно расправившись с помадой, не глядя забираю у Фуркада грязный ватный диск, аккуратно кидая блеск в косметичку, а наши диски в мусорку под столом. – Если крутость в поцелуях определяется статусом в биатлоне, тогда мне как никому повезло с таким учителем, – невольно замерев напротив загадочно улыбающегося мне Мартена, зачарованно заявляю я со сквозящей в моём голосе неподдельной нежностью, и, вдруг заметив едва выделяющийся на фоне его алых губ след от моей помады в левом уголочке, на автомате поднимаю правую руку, кротко объясняясь: – У тебя вот тут ещё осталось немножко... – ласково стерев с губ француза остатки нашего с ним баловства подушечкой большого пальца с такой непоколебимостью, словно делала это уже тысячу раз, непроизвольно задерживаю свой палец на краешке его губ чуть дольше положенного, ненароком узрев прикованный к моим губам загипнотизированный взгляд Мартена, и, начав всерьёз думать, что тот нарочно не дотёр свои губы, чтобы за него это любезно исполнила я, мгновенно перемещаю палец на середину его губ в предупреждающем жесте, строго заверяя его: – Фуркад, не смей, я не собираюсь ещё раз губы перекрашивать. – Хочешь, я помогу тебе? – Я сейчас помогу тебе поджопник оформить, если ты не выйдешь за дверь! – несильно пихая его в грудь и разражаясь громким счастливым смехом, наконец выдворяю этого несносного, но такого любимого француза за дверь своей комнаты, теперь имея в запасе пару минут тишины и спокойствия, чтобы накинуть на себя ярко-голубую куртку, надеть голубую шапочку с бомбошкой и белые кроссовки, и, ещё раз бегло окинув своё отражение в зеркале, бережно поправляю ластящиеся по куртке волосы, озорно подмигивая самой себе, после чего выключаю везде свет и, выбравшись в коридор, ожидаемо натыкаюсь на приткнувшегося к стене у моей двери Мартена, с претенциозно оскорблённым видом надувшего щёки, но на самом деле из последних сил сдерживающего себя от улыбки, и это умиляет меня настолько, что я чуть склоняю голову вбок, сочувственно кладя ладонь на его плечо, и, слегка стиснув его, очаровательно улыбаюсь, почти невинно роняя: – Ну ладно, не обижайся... Наклонись ко мне, пожалуйста. Моментально уловив зажёгшийся в глубине его карих глаз огонёк, инстинктивно улыбаюсь ещё шире, когда Мартен послушно наклоняет своё лицо до удобного для меня уровня, и нежно касаюсь его правой гладко выбритой щеки губами, оставляя на ней очень даже зримый след своего сладкого вишнёвого поцелуя, отчего сам Фуркад расплывается в обворожительной улыбке, и, не сумев побороть своё желание оставить точно такой же трепетный поцелуй на моей щеке, распаляюще мажет по ней своими мягкими губами, дразняще выдыхая мне в ухо: – Это моё вознаграждение? – Это моя предоплата за предстоящий урок, – ещё более дразняще парирую я, покрываясь предательскими мурашками от обжигающего шёпота Мартена в моё ухо, и, как обычно подлезая под его сильную и надёжную руку, доверчиво позволяю ему вести меня по полусумраку коридора к лестнице на первый этаж, а оттуда уже и к выходу из отеля, потому что сейчас мои ноги практически волочатся по полу, и это всё из-за него, из-за Мартена Фуркада, нежданно-негаданно заявившегося ко мне около пятнадцати минут назад и своевольно растормошившего весь мой физический порядок и душевный покой, но я нисколько не жалуюсь, потому что ещё буквально позавчера была готова отдать за это всё, что у меня есть, а сегодня сполна получаю это – то, что действительно заслужила и то, что должно принадлежать только мне. Его бесподобные прикосновения и его опьяняющие поцелуи. Его рассудительные мысли и его большое сердце. Его крепкое тело и его хрупкая душа. Мой... Весь мой. По-свойски обнимая меня за плечи, Мартен не спеша выводит меня, руками обвившую его поперёк живота, на подсвеченное в темноте улицы крыльцо отеля, где давным-давно собрались все русские и французские желающие пойти на награждение, вмиг оборачивающиеся на наше долгожданное появление как на восход солнца, и я взволнованно поджимаю поблёскивающие как глянец губы, смущённо ловя на нас обоих несколько потрясённые взгляды наших братьев, сокомандников, сервисёров и тренеров (скорее, не на нас, а на моих губах и щеке Мартена и на наших чересчур удовлетворённых лицах), и, сладко вздрогнув от ощущения сжимающихся на моём плече пальцев француза и его задорно брошенного на английском «Теперь вся компания в сборе, можем идти!», умиротворённо чувствую тепло обволакивающего нас с ним кокона, ограждающего нас двоих от остального мира после того, как мы как ни в чём не бывало проходим мимо молча уставившихся на нас Лопухова и Бутьё, видимо, обескураженно осознавших, что мы с Мартеном вот так бессовестно обвели их вокруг пальца, даже не поведя бровью, но такова прихоть чемпионов мира, что уж поделаешь... И вы оба должны с этим смириться, потому что мы не можем вам пообещать, что это больше никогда не повторится... Наше громкое русско-французское сборище медленно и с энтузиазмом продвигается в направлении отеля по слабо освещённой улочке Рупольдинга, по обе стороны плотно заставленной невысокими уютными домиками, только в этот раз помимо наших команд с нами возвращаются и наши близкие: чуть поодаль от нас с Мартеном, Антоном и Симоном, возглавляющих этот напевающий мотивы немецких песен караван, нерасторопно идут мои родители с Настей, Даниелем и Елисеем, а совсем рядом с ними родители Мартена с его младшим братом Брисом, с которыми я лично ещё не знакома, но больше всего меня в этой ситуации поражает то, что я вообще разрешаю себе об этом задуматься без какого-либо на то обоснованного повода (хотя повод, наверное, есть, особенно учитывая, как крепко их сын и брат держит меня за руку, словно боится отпустить), и, чуть сильнее стиснув его пальцы в своих, невзначай напоминаю ему о своём существовании, пока он излишне забалтывается с нашими братьями, сегодня тоже достойно пробежавшими пасьют – Симон занял шестое место, а Антон вообще прыгнул выше головы и выиграл первую в своей жизни медаль Чемпионата мира. Но это всё молниеносно отходит на второй план, потому что Мартен воспринимает мой посыл слишком буквально. – Я надеюсь, вы не сильно расстроитесь, если мы с Соней покинем вас немного раньше, – чуть повысив громкость голоса, оживлённо уведомляет всех обернувшийся вокруг себя француз, будто намереваясь прочесть одобрение в глазах каждого, кто нас сопровождает, и в эту же секунду, с одного непредвиденного мной движения взяв меня на руки, невольно заставляет меня сдавленно вскрикнуть от мимолётного испуга, бережно придерживая меня под лопатками и коленями и существенно ускоряя свой шаг, отчего я инстинктивно прячу вспыхнувшее лицо в изгибе его шеи, всё-таки исподтишка глянув на стремительно отдаляющиеся от нас силуэты ошеломлённо таращащихся нам вслед ВСЕХ из этой интернациональной толпы, и, потуже обвив шею Мартена своими предплечьями, пленённо провожу губами по его челюсти от подбородка до мочки уха, двусмысленно хихикая прямо в него: – Ты играешь с огнём, Мартен. Фуркад улыбается мне так, как улыбается только на верхней ступени пьедестала – победно, триумфально, со своей фирменной ухмылкой, – осторожно прижимая меня к себе ещё сильнее как свою самую хрупкую драгоценность, и, наконец зайдя со мной за поворот, с необычайной нежностью чмокает меня в кончик носа, непринуждённо всматриваясь в мои поплывшие от счастья глаза и смело озвучивая то, что не осмеливаюсь озвучить я: – Потому что тебе это нравится, Соня. Да, нравится. И я хочу, чтобы этот огонь сжёг нас с тобой дотла.