Вейла в шкафу

      У Джинни — День рождения.       Лето в самом разгаре, жара стоит невыносимая, и Гарри жалеет уже в который раз, что не успел доделать артефакт для охлаждения главных комнат до того как стало настолько жарко. Он предлагал Джинни когда-то давно купить маггловские способы охлаждения, но она раскритиковала приборы, как только они зашли в один из маггловских магазинчиков в Лондоне.       Поттер тяжело дышит, чуть прикрывая глаза. Пот скатывается по лицу, он не успевает его стереть рукой — жена тянет его на себя, чтобы он глубже толкнулся в неё. Она прогибается в спине, стонет, маленькие набухшие груди трутся об обнажённый торс Гарри.       У Джинни — День рождения. Гости уже давно ушли, и они сейчас занимаются сексом на диване в гостиной.       Джинни хотела помириться. Но только вот примирительный секс — это то, чего Гарри никогда не понимал. Ему бы лучше помогло просто сесть и поговорить об их проблемах, где-то честно, где-то — умалчивая что-то слишком личное. А секс, когда они оба обижены друг на друга, не давал того единения, которого Поттер глубинно желал. Гарри презирал поверхностные связи, которые, в сущности своей, обречены на недолгое существование. Но Джинни мало заботило его мнение.       А может, это Поттер просто слишком сдержен? Легче ведь подстроиться под кого-то, чем отстаивать свои личные границы. — Жёстче, Гарри, — требует Джинни, впиваясь пальцами в его плечи и двигая бёдрами навстречу его толчкам.       Поттер стискивает челюсти и повинуется. Он слышит вздохи и тихие стоны жены, но воспринимает их отрешённо, так, будто бы это и не он её трахал на их диване, в их новой гостиной, цвет обоев которой его раздражал. Джинни так и не дала ему выбрать тот цвет, который он хотел, и теперь их окружает кислотно-оранжевый.       Гости ушли давно, а на столе, рядом — куча грязной посуды и остатки еды. Можно ведь было бы и помыть — это не так уж и сложно, даже быстро, они же волшебники, в конце концов.       Мухи слетаются на запахи и жужжат над столом, садясь на кусочки мяса. Поттер готовил сам парочку блюд, Джинни взяла порцию его курицы в меду — и так и не съела. Вон она, грудка, самая вкусная часть, валяется на тарелке, и на неё садятся мухи.       Поттера это так раздражало — привычка Джинни не убираться сразу. Нет, это даже не раздражало его, это его выводило из себя. Такая же, как и её мать.       Нет, Гарри любил Молли как кого-то вроде тёти, а в детстве и вовсе считал её эталоном матери. Но в более зрелом возрасте он стал подмечать то, что раньше не видел через призму влюблённости в Джинни и в принципе во всю семью Уизли — такие искренние, весёлые, ну просто замечательные. Уизли замечательные, конечно, но сейчас, порой заглядывая в Нору, Гарри часто испытывал отвращение — дом настолько неопрятный и грязный, что находиться там дольше пары часов он не мог. А Джинни, смотря на мать, погрязшую в быте и заботе о многочисленных детях без особой поддержки по хозяйству со стороны мужа, игноривала само понятие о порядке, считая это чем-то второстепенным.       Для Гарри порядок не был второстепенным.       Тем более, в их совсем новом доме.       Тем более, в особенные моменты — он любил чистоту, и его била крупная дрожь, если он, ступая по полу босиком, натыкался на засохшие крошки хлеба или печенья.       Джинни постанывает и царапает его спину. А ему душно и жарко, воздуха не хватает — окна все закрыты, и летняя жара проскальзывает внутрь помещения, нагревая стены и воздух.       Лоно жены мягкое, горячее и обволакивающее. Поттер пытается сосредоточиться на этом ощущении, которое должно быть приятным, но оно лишь вызывает в нём более глубокое раздражение.       Волосы на лобке жены тоже его раздражали — жёсткие и колючие. Он много раз ласково просил её что-то с этим сделать, понимая, что она вовсе не обязана следовать его желаниям, но всё же надеялся на какой-то компромисс — сам он магией брился во всех интимных местах, испытывая в этом потребность из гигиенических и эстетических соображений.       Но Джинни его не слушала. Нет, не так, она слушала, конечно. Но не слышала. — Ну же, Гарри, сильнее! Вечно мне нужно руководить тобой даже в постели, — ворчит Джинни, неудовлетворенная темпом снова, сильнее впиваясь ногтями в спину Поттера. От её прикосновения кожу неприятно покалывает и саднит от лёгких оставленных ранок.       Глаза у неё лихорадочные — напряжённые, жаждушие разрядки, недовольные. У Гарри же глаза, в которые жена сейчас смотрит, наверное, тоже не передают тех любви и наслаждения, которые они оба когда-то испытывали, занимаясь любовью. — Я и сам знаю, — огрызается Поттер, жёстче вбиваясь внутрь. — Нет, не знаешь, раз мне приходится говорить, чего мне не хватает! — Для нормальных пар это естественно — говорить о своих желаниях! — Это секс, ради Мерлина, Гарри! Ты что, хочешь вести беседы, пока мы трахаемся?!       Она двигает бёдрами сама, смазка хлюпает в её лоне, а у Гарри этот звук сейчас вызывает только спазм в горле и рвотный позыв. Он дрожит всем телом и пытается ускорить темп, чтобы было всё так, как ей хотелось. — Блять, может, мне нравится медленный темп. Ты никогда об этом не думала?! — и все же, Гарри не выдерживает и ядовито выплёвывает эти слова, грубее трахая её, почти ожесточённо, а потом — резко останавливается, не в силах совладать с эмоциями. — Да плевать мне на это! Ты мой муж, ты должен приносить мне удовольствие в постели. Тем более — сегодня. Но нет, опять ты всё испортил!       Джинни отталкивает его от себя и, презрительно морщась, соскальзывает с члена, поднимается с дивана, одергивая юбку — она даже не потрудились снять её, когда они начали заниматься сексом.       Поттер, словно ужаленный, тоже вскакивает и натягивает на себя нижнее бельё и штаны. — Только я должен? — начинает он на повышенных тонах, смотря, как Джинни отходит к кухонной стойке, чтобы отпить из какого-то бокала пару капель оставшегося алкоголя. — А ты что — под Империусом, ничего не можешь дать в ответ?! Половая жизнь — это то, чем оба партнёра занимаются, Джинни! Когда ты уже перестанешь быть такой инфальтильной?       Джинни вся краснеет от гнева и швыряет в него пустой хрустальный бокал. Поттер успевает увернуться, и бокал с громким звуком разбивается об стену, осколки живо катятся по полу.       Гарри оборачивается на неё с дикими от ярости глазами и орёт: — Как ты смеешь! Ты, неблагодарная, поганая ведьма… — Ах, это я инфальтивная и неблагодарная? — задыхаясь от возмущения, истерично кричит Джинни, перекрикивая Гарри. — Я горбачусь на работе сутками, приношу домой все деньги, коплю нам на отпуск, на дом, плачу за нас обоих налоги, кормлю нас, ухаживаю за моим больным отцом в Мунго. А ты что?! Просиживаешь штаны в лавке, мастеря эти свои хреновы великие артефакты, которые нам, дай Мерлина, принесли хоть пятьдесят галлеонов за всё это время! — вопит Джинни, снова замахиваясь и кидая в него уже вазу из-под конфет. — И да, мне хочется расслабиться хотя бы в постели и почувствовать себя, сука, желанной и лелеемой. А ты, тварь такая, не можешь засунуть своё мнение куда подальше хотя бы в эти моменты!       Ваза даже не долетает до него и разбивается об пол у его ног. Поттер тяжело дышит, смотря на жену.       Он криво улыбается и качается чуть вперёд. — Рот закрой, — тихо начинает Поттер, хотя его тон лишён любого намёка на нежность или мягкость. — И не надо мне говорить, как ты, бедная-несчастная, работаешь и обеспечиваешь нас. Забыла, кто тебе оплатил твою дорогущую учёбу в Магической Франции, а? Ах, это, ты, конечно, уже и не помнишь. Забыла, как растрачивала моё наследство в первые годы нашего брака?! А твои платья от модных домов, а наш медовый месяц в Египте, а все эти твои стажировки по всей Европе, м?       Джинни пятится назад, к столешнице, и дрожит от гнева и одновременно — от чего-то другого. — Ненавижу тебя! — внезапно шипит она, и эти слова окатывают Поттера как ушат ледяной воды.       Он стремительно подходит ближе, наплевав на то, что осколки впиваются ему в ступни. А Джинни продолжает, вся трясясь, лишь выше истерически поднимая голос: — Ненавижу твоё самомнение, твою уверенность в том, какой ты правильный, добрый, милосердный. Ненавижу, твой голос, твою походку, твои манеры. Ненавижу то, как ты громко ссышь, когда встаёшь ночью с постели и не опускаешь сидение после себя, а я потом сажусь на это всё. Ненавижу, как ты громко дышишь у меня под ухом и храпишь, когда спишь. Ненавижу, как ты чавкаешь, когда ешь с утра на ходу, опять просыпая все на свете.       Поттер в ответ выдыхает и трёт себя по лицу, смеясь. — Ах, вот как ты теперь заговорила, — шёпотом начинает он, смотря чуть в сторону, а потом снова поднимая взгляд на жену. — Открою тебе маленький секрет: твоя неприязнь взаимна, дорогая. Меня раздражает то, как ты постоянно думаешь только о себе. У нас в доме вечный бардак, как бы я ни прибирался. Ты, как и вся твоя семейка, просто не знаешь, каково это — наводить чистоту и поддерживать её. Тебе просто нравится жить в грязи! А как ты одеваешься на твою любимую работу? Без белья, соски торчат, вырез на юбке чуть ли не до вагины. Всегда было интересно, это ты для себя или чтобы тебя не уволили, поскольку журналистка из тебя точно такая же, как из меня артефактор!       Джинни начинает трясти ещё сильнее, вены на её лбу и шее сильно пухнут. Она тычет себя в грудь дрожащий рукой и осипло говорит, сорвав голос от прошлых криков: — Я хочу, чтобы ты просто умер.       Поттер стискивает челюсти, молча какое-то время, смотря Джинни в глаза, а потом — враз переворачивает стол, грязная посуда с остатками еды и алкоголя летит на пол и разбивается, громко хрустя фарфором и хрусталём.       Джинни тут же судорожно отворачивается, прикрывая голову руками, вжимаясь в столешницу.       Поттер бьёт рядом с ней кухонный шкафчик, разламывая деревянную дверцу голыми руками, занозы впивается в руки, кровь маленькими ручейками стекает по его руке. — Не трогай меня! Не трогай! — задыхаясь, вопит Джинни, прикрывая голову руками и всё так же жмясь к столешнице, застыв от эмоций и колотящего её страха.       Поттер хватает чугунную сковороду, на которой пару часов назад жарил никому ненужные блюда ко Дню рождения жены; посудина вся жирная, почти вываливается у него из рук, но он покрепче ухватывается за ручку и ударяет по плите и кафельной отделке стены. — Ты просто чудовище, — страшным голосом говорит он, выплёскивая свое эмоциональное разочарование физическим способом. — Ты высосала из меня все мои деньги, все годы моей молодости. Ты заставила меня быть удобным, быть всепрощающим. А теперь ты же и желаешь мне смерти?!       Он швыряет сковороду куда-то на пол и нависает над рыдающей женой, цепляющейся одной рукой за юбку, а другой — за голову, словно он хоть когда-нибудь бил её, а она вот так вот привыкла стоять, дрожать и ожидать удара.       Поттер чувствует, как его потряхивает, а рука слегка приподнимается. Но он удерживает себя немыслимыми усилиями, и вылетает из гостиной, прочь от этого дома, захватив с собой лишь волшебную палочку, которая давно упала на пол, закатилась и затерялась в осколках.

* * *

      Ночь Поттер проводит в своей лавке. Он в раковине смывает кровь, магией обрабатывает порезы, вытаскивает из рук и ног осколки и занозы. Осунувшееся серое лицо в зеркале кажется ему незнакомым. Он не узнает сам себя. Умывается. Как в тумане выходит из подсобки, садится за стол и что-то мастерит.       Поттер не знает, сколько проходит времени. Он не следит за магической кукушкой, и разговаривает с клиентами как призрак — заученные фразы, безэмоциональное лицо, монотонный голос.       Он настолько погружён в себя, что едва замечает, что его плечи сзади уже давно массируют тонкие сильные мужские пальцы. Пухлые губы опускаются на его шею и оставляют дорожку из влажно-сухих поцелуев.       Том Реддл, господин заместитель Министра магии, бормочет ему в ухо, словно воркуя, проводя носом по шее к затылку: — Ты какой-то напряжённый сегодня. Что такое?       Поттер сглатывает. Голова словно набита ватой, он не то что ответить ясно не может — даже мыслить не в состоянии. — Всё хорошо, — лжёт он, слегка мотая головой, чтобы отстраниться от прикосновений.       Том приподнимает на это брови, а потом и вовсе хмурится, выпрямляясь во весь его рост и обходя стол так, чтобы смотреть Гарри в глаза.       На мгновение Поттеру кажется, что он видит в глазах Реддла оттенок яростного багрового вместо спокойного ярко голубого.       Это пугает. Поттер оттягивает ворот рубашки, снова глядит на Тома: багрового оттенка там будто и никогда не было. — Смастеришь мне кольцо? — шепчет Том, опускаясь локтями на столешницу и тяня губы в лёгкой улыбке.       Переводит тему. Впрочем, так легче. Оба они знают, что у Поттера проблемы с женой. Но Джинни Гарри никогда и ни с кем не обсуждал, даже с Томом. Поттер не был предателем, и не хотел сплетен.       А, впрочем, если говорить о предательстве… Поттер сжимает челюсти, не желая развивать эту мысль в своей голове. — Да, конечно. Какие свойства для артефакта хочешь? — Бессмертие.       Тон Тома совершенно серьёзен. И Гарри даже на мгновение теряется, одновременно с этим полностью сосредотачиваясь на разговоре, а не на мыслях о Джинни.       Реддл громко смеётся, смотря Поттеру в лицо, а потом тянется и целует его в губы — поцелуй выходит слегка неряшливым и вялым со стороны Гарри, но со стороны Тома — как всегда страстным и глубоким. — Шучу, любимый. Просто немного шучу.       Реддл отстраняется и облизывает чуть припухшие губы. Потом слегка перестукивает пальцами по столешнице, улыбаясь острыми зубами. — Ты редко шутишь, — вздыхает Гарри и откидывается на спинку кресла. — Мне захотелось.       Реддл отзывается почти лениво, но взгляд его очень далёк от веселья. — Так какие свойства для кольца ты хотел бы? — повторяет Поттер, чуть потирая переносицу. — Хорошие сны. — Хорошие сны? — Да.       Поттер хмурится, пытаясь придумать, зачем Тому нужен подобного рода артефакт: Том всегда казался довольно бодрым. Да и, в принципе, это была слишком лёгкая связь нитей в артефакторике, чтобы для неё создавать целый новый артефакт — можно было бы и воспользоваться простым зельем Сна, которое есть в любой магической аптеке.       Однако Гарри не успевает конкретно задуматься над этой мыслью — Том утягивает его в новый поцелуй, снова подаваясь вперёд и мягко удерживая руками за щёки.