Вернуть упущенное.

      С тяжестью вздоха разбивается и скорлупа о стену. Акито смотрит на растущую оболочку со склонным к самоубийству организмом. И всё ради той, которая когда-то бесила хуже самого сильного раздражителя. Шинономе качает головой, выходя из их с сестрой комнаты, чтобы просто притронуться к статуе, стоявшей в дверном проёме ванной.       Действительно теплеет.       Так почему, почему же в груди растёт тревога? Акито уверен, что привык к этим снам. Хуже того, что случилось, быть уже не может.       «Не будь так самоуверен. Жизнь преподносит порой самые неожиданные сюрпризы.» — Голос Аки из зеркала.       — Да помолчи ты!       «Ну-ну, Акито, тебе уже пора — жертва вылупилась».       Справедливое замечание. Шинономе должен защищать дитя из яйца, а не стоять рядом с полумертвой сестрой, ожидая, когда всё само уладится, так что, проведя в последний раз по волосам сестры, Акито возвращается в комнату. …       Хочется убежать оттуда в ту же минуту. Хочется закрыться руками, выцарапать себе глаза ногтями сестры — лишь бы не видеть новую жертву. Сплит цветов неба — Шинономе хочет упасть с лестницы, ломая свой позвоночник. Лунные глаза — парень готов приставить к виску включенный на всю мощность перфоратор. Тойя Аояги здесь, и Акито хочет просто умереть на месте, душа себя его руками, отдавая должное своей вине — органическую оболочку.       Тихое «Зачем?» срывается с губ в такт хлопнувшей двери где-то на втором или третьем этаже — единственный случай, когда отвратительно плохая звукоизоляция действительно была полезна. Не будь та к самоуверен. Жи знь преподносит п орой сам ые неожида нные сюр пр изы.       Нет времени спросить, разозлиться — чертовски сильные монстры размером с ребёнка уже совсем близко. Шинономе молча хватает запястье, которое никогда не станет чужим, хоть теперь и вешает на сердце лишний вес вины. Отбивая пока ещё небольшое количество мелких тварей, Акито бежит на крышу, таща за собой Тойю.       Скрип петель, порыв ветра — открытое пространство крайне удобное для сражений. Кажется, у Аояги сбилось дыхание — всё-таки физкультура не была его сильной стороной и всегда раздирала нежную трахею.       — Почему?       Тон сушит воздух вокруг, а вопрос, словно нож, вонзается в чужую тяжело вздымающуюся грудь. Тойя испуганно отступает на шаг назад. Опять за своё? Почему ты не можешь перестать быть таким грубым грубыМ ГРУбым грубымmМмM?       — Просто скажи, что стало причиной. Мне с этим сражаться. Это ведь.. я? Ты боишься услышать правду.       Медицинское серебро глаз тухнет, пряча ответ. Губы открываются в аритмии, пытаясь издать хоть звук — не выходит. Кивок ватной головы, которая вот-вот отвалится от вины.       «Я виноват перед тобой» — произносит без слов каждый.       — Тойя, я же попросил не попадаться мне на глаза.       Голос искривлённый, визжащий на высоких тонах, но слишком сильно похожий на Акито. Изуродованная фигура Шинономе. Настоящее лицо с бездонным ртом то и дело закрывается масками гнева и пьяного веселья.       Настоящий Акито знает, что делать. Знает, как сражаться, но… Рука не может даже сдавить как следует рукоять. Разбухшие от вины пальцы роняют оружие, с громким звоном упавшее на плитки. Губы, ставшие тонкой линией, безбожно сильно дрожат, выдавая слабость. Он ближе ближе ближе БЛИЖЕ.       Сзади — армия мелких тварей. Спереди — то, чему Шинономе не осмелится взглянуть в лицо. По сторонам — бездна. Это всё твоя вина. Твоя вина, твоя вина, твоя вина. На шею вешают камень, затягивая петлю покрепче. Он ближе.       Истошный, громкий, но такой отрезвляющий крик Тойи возвращает в реальность этого сна:       — Акито, я никогда не винил тебя! Никогда! Ты не виноват в этом, слышишь!       Он вообще до этого кричал хоть раз?       Зелёные глаза смотрят с недоумением на Аояги, который в свою очередь, крепко сжимая оружие Шинономе, старается отбиваться от своего же кошмара. Почти получается, но Акито сам должен завершить это. Чудище неосторожно оступается, после чего парень спешит перехватить оружие из тонких пальцев. С громким криком, словно бы это придавало удару сил, Шинономе ударяет острым концом прямо в лицо. Один, два, трипятнадцать раз. Кошмар, издав последний свой мерзкий вздох, разлетается брызгами. Времени мало.       Акито со всех ног бежит к Тойе, заключая его хрупкое тело в свои объятия. Он никогда его больше не увидит. Никогда.       — Прости меня, если сможешь. — Лихорадочный шёпот и поцелуй как в полнейшем бреду. Аояги лишь молча улыбается, прикрыв глаза.       — Я прощаю тебя, Акито. Спасибо за вс-       Пыль летит в глаза. Нужно убрать, убрать, пока не началась истерика. Но с какой бы силой не протирали её кулаки — по щекам уже неумолимо катятся слёзы. Ком из Феназепама не даёт вдохнуть и толики воздуха без рвотного сожаления. И снова я потерял тебя.