Syrena

      

Мне надо всё успеть,       И я опять на ощупь опускаюсь в бездну.       Наверное, только там найду ответы       До того, как я исчезну.       Так надо всё успеть       И всё будет, но ничто не будет прежним.       Я просто подмигну,       Ты всё поймёшь до того, как я исчезну.

･༓☾　☽༓･

      Дальние раскаты грома мощно сотрясали воздух — казалось, что земля под ногами заходится дрожью, будто тысячи исполинов вышагивали по ней во мраке низко клубящихся туч. Жалобное, тоскливое завывание ветра лишь подтверждало догадки о том, что грядет беда.        Все в Королевстве знали: шторм и гроза — предзнаменование Зла.       Скрежет чего-то стального остро прошелся по слуху. Это было дребезжание океана — нарастающий гул, от которого вся земля под ногами на самом деле пошла дрожью.        Мальчик, задрав свои холщовые, плохо заштопанные на коленках штаны, заторопился. Шум дыхания и шлепанье его босых ног по мокрой земле тонуло в лязге, заполнившем воздух. Разбитые в кровь пальцы ног его не волновали, как и ливень, холод которого казалось, омывал не только кожу, но и кости.        Он жаждал одного — поскорее добраться до отца, который ушел проверить, не смел ли ветер своим беспощадным дыханием деревянный пирс. Мужики из деревни не успели починить его полностью — нижние бревна безвольно стояли прямо в воде, и их могло унести в море. Черт бы побрал благородство отца, который решил, что сможет в одиночку вытащить ценный материал из воды.        Мальчик спал, когда отец уходил из дома — глупый, ужасный промах. Будь он в сознании, то обязательно бы остановил его, обязательно…        Каждый шаг сопровождался громкими всплесками, голые ступни беспощадно хлестал острый, как стекло, песок, камешки грозились застрять под ногтями, либо сорвать их полностью. Но боли не было, она не ощущалась — в висках у него пульсировала лишь одна-единственная мысль: добраться до отца быстрее, чем это сделает Она.        Ветер беспощадным зверем вгрызался в лицо, поднимал пыльцу песка, который лез в глаза, нос и глотку. Он оседал поверх красных разбитых губ и царапал кожу. Сначала мальчику показалось, что это именно песчинка царапнула его ухо, но в следующую же секунду он понял, что его худшие догадки подтвердились.        Это было иное — нечто неосязаемое и жуткое, пробирающее до глубины души своей свирепейшей жаждой крови.        Напев из нечеловеческих уст — дурманящий разум, он был обманчивым, колдовским, завораживающим. Порочным. Что-то нечеловеческое из самой преисподней взывало к людям. Шум волн разбавлял глас демониц — темный, пенящийся морской прилив выл и был схож с самой бездной, которая заглатывает беспощадно, без сомнений и чувств, как пасть хищника, наконец нашедшего свою жертву.        Голос всегда влек — неизвестностью, тонким воем, что устремлялся к небу и пускал дрожь по даже самому крепкому телу. Жуткая, адская бездна, готовая поглотить неосторожного — вот что такое голос сирены.        Бойся бездны — главное правило для живущих на этой земле. Не подходи к воде, не приближайся, особенно в шторм — иначе это будет стоить тебе жизни.        Адский вой уже сотрясал эту проклятую землю — громко-надрывные, манящие завывания, рассказывающие о лучшей жизни, проникали прямиком в сердце, парализуя его своими силами.        Притягательность, обман, загадочность — и погибель, кажущаяся жертве самой сладкой усладой. Время таяло, как холодный снег в воде — прошли тысячелетия, но ничего не изменилось. Зов сирен, взывающий оттуда, где на изнанке моря сияет Луна, всегда манил мужчин. Сладостные песни, льющиеся из их ярких уст, восславляли с античных времен: они завлекали каждого, как запретный плод Адама.        Мальчик несся вперед, захлебываясь дождем, пока ноги кровью умывались. Но кровавые дорожки сразу же смывали крупные капли соленой воды — как и надежду на спасение.        Морские обитательницы, прекрасные и одновременно ужасающие существа из легенд и мифов существовали в самом деле — мальчик это знал. Они прижились в этом мире, научились подплывать к самым берегам, очаровывать, убивать…       Не счесть, сколько жизней они  унесли в чернильную пучину океана; не счесть, сколько мужских сердец они украли и закопали глубоко в песок, пряча в самом надежном месте.       Не счесть, сколько счастья и семей они погубили: ради сочащихся жизнью сердец. Убивая ради удовольствия и жизни — долгой и сладостной. Они чувствовали наслаждение, когда разрывали плоть своей жертвы, — быстро бьющееся в руке сердце, налитое теплом и алой человеческой кровью, которая так манила обитательниц морской глубины, было для них отрадой из отрад.        Дьяволицы обещали все, о чем грезила жертва — деньги, мудрость, власть, знание, — но их, глупых, интересовала лишь плотская утеха, влекла внешняя красота, что им, хоть и на самое коротко-сладкое мгновение могли дать сирены, — перед тем, как разорвать грудную клетку, мгновенно обрывая жизнь. И очередное сердце оказывалось в руках прекрасной хищницы, влекущей своим сказочным голосом.        Сирены предлагали не только себя — они готовы отдать мудрость всего мира, — но лишь на одно сладостное мгновение, что покажется несчастному целой вечностью. Да и эта секунда всех знаний могла разорвать людей на мелкие щепки — потому что знание всего сущего всегда убивает душу.        Так слагали легенды старики, пугая и предупреждая сгрудившихся вокруг них детей о смертоносной опасности.        Мальчик добрался до темнеющего пирса — море жалобно стенало, изрыгая из себя плач и рыдания. Волны беспощадно омывали берега, словно стихия хотела затопить все вокруг — и обод пены казался его слезами. Ветер выл настолько сильно, что казалось — мир пронзительно кричит.        Темнеющий на фоне неба силуэт казался иллюзией — но, протерев глаза, мальчишка понял: это его отец. В груди екнуло от облегчения, но оно не продлилось долго; отец качался, словно был готов замертво упасть в кипящую холодом воду.       Осторожно, чтобы не напугать отца, мальчик перебирал ногами, чувствуя под ними влажный песок — до пирса еще бы дойти. Теперь соленые брызги омывали его со всех сторон, ослепляли, забивались в нос и рот, но мальчик упрямо бежал вперед. Он снова услышал ужасающий вой из самой преисподней — жутко-прекрасный, анафемский, притягательный. И тело его начало крупно трястись от воспоминаний о прошлом разе — том разе, когда он спасал отца.        Он и сейчас спасет. Обязательно спасет.         Но голос сирены становился все выше, все тоньше, все пронзительнее, все неотвратимее. Тело от него пронизывало тысячью ядовитых игл.        Сирена его заметила — и теперь не было смысла скрывать себя.        — Папа! — голос мальчика сорвался на болезненный визг, светлые сиреневые глаза широко распахнулись, как и рот — в отчаянном крике, словно у подстреленной птицы, которая вот-вот рухнет мертвой тушей на землю.        Отец стоял на самом краю, а он захлебывался криком где-то перед пирсом, не в силах двинуться: внутренности словно кромсало острым лезвием, а легкие драло от крика боли. Он уже давно не мог удерживать равновесие, продолжал рваться вперед полком — как червь, как практически падаль, как раненый калека.        Сбивая ногти об острые выступы грубых досок, сдирая кожу до мяса, пока морская вода солью разъедала каждый дюйм кожи и мышц — но продолжал упорно ползти и отчаянно желал ухватить отца за штанину, ударить так, чтобы он пришел в себя.        Но колени предательски разъезжались в стороны, локти горели огнем от адской боли, глотку сковало железным ошейником от едкой солености морской воды и собственных слез.        Невыносимо больно, сложно, страшно, в конце концов.        Однако страх за практически единственного родного человека придавал ему огромных сил — заставлял забывать о том, что боль имеет хоть какое-то значение.        Набрав в легкие побольше воздуха, малец, пошатываясь, поднялся на ноги — тело зашлось крупной лихорадочной дрожью, голова безвольно повисла, — и сделал первый шаг.        Первый всегда сложен, но вот последующие делать с каждым разом легче и легче.        Мальчик зашагал быстрее и закричал что есть сил:       — Отец! Отойди от края! Не делай этого! Подумай о нас! Не делай этого, отец!        Мужчина попытался обернуться на знакомый голос — но воздух тут же разрезал другой крик — пронзительный, высокий настолько, что мальчик снова обессиленно свалился на колени, заткнув руки ушами. Изо рта ручьем хлынула алая кровь, которая во мраке показалась ему черной, голова начала раскалываться, разрываться изнутри, словно на его череп давило что-то нечеловеческой силой. Но это казалось неважным — перед глазами мальчика маячила фигура отца, стоявшего на самом краю причала, блаженно запрокинув голову и слушая зов из черных пучин залива.        Мальчик, отхаркнув сгустки крови и задыхаясь от едкого вкуса железа на языке, снова пополз, начал с надрывом кричать, безуспешно пытаясь заглушить вой ветра и зов адских отродий:       — Отец, пожалуйста! Заткни уши! Пожалуйста! Отец! Заткни...        Блаженно прикрыв глаза, мужчина полетел вниз — прямиком в бездну, пенящуюся и черную, заглатывающую без остатка. Перед глазами мальчика все застыло на несколько долгих мгновениц: он не успел.       И сейчас он смотрел, как отец падал вниз, — падал вниз, в аспидную воду, как будто он ждал этого момента все это время. Вода поглотила его, словно пасть животного.        Бойся бездны.        — Отец!        Собрав остатки своих сил, мальчик поднялся на ватные ноги, пока кровь хлестала во все стороны черными сгустками и тонкими струйками стекала по дрожащему подбородку. Мир в его глазах расплывался от боли — звон разорвал кожу до мяса, по ней побежали кровавые трещины, рот в уголках порвался и кровоточил. Теперь уже все тело обливалось кровью, болью и пережитым кошмаром.        Но мальчик продолжал ползти, игнорируя мучительные судороги, туда, где несколько секунд назад стоял его отец. Невероятным усилиями добрался до края ненавистного пирса, обхватил дрожащей кистью самый край доски и посмотрел вниз.       Настолько неземного-прекрасного и одновременно ужасного, леденящего душу зрелища мальчик никогда не видел — происходящее казалось лишь дурным сном; сейчас он проснется и увидит, что младший брат греется, прижавшись к нему под тонким одеялом, а отец что-то мастерит, сидя возле полыхающего теплом очага.       Это ведь все сон… Всего лишь сон…        Сирена была прекрасна, как ангел, и коварна, как сам дьявол. Красные, практически огненные волосы прожигали движения чернильных волн, на которых вились длинные кудрявые концы. Глаза — темно-зеленые, как листва в разгар лета, но с мрачным дном, — казались ему пучинами, что были глубже Мертийской впадины. Белая, фосфорическая кожа, сине-зеленые разветвления вен под ней и ярко-красные губы, густо запачканные в крови отца.        Теперь мальчик увидел и его лицо, — неживая, белая гримаса, — на котором навечно застыло выражение неземного блаженства и умиротворения, как будто мужчина своими огромными сиреневыми глазами увидел нечто, что было самым волнительным и прекрасным из всего существующего на свете.        Отец. С окровавленной грудью и струнами белых ребер, торчащими наружу, с бессмысленным взглядом, устремлённым куда-то ввысь, в непостижимое и прекрасное.        Его отец.       Мертвый.        Окровавленный.       Без сердца.        Женщина в воде улыбалась — хищно, остро, обнажая белый ряд ровных зубов с двумя клыками. Они тоже были выпачканы в багряной крови. Крови его отца. Казалось, она была везде — на нем,  в воде, растекалась густой черной лужей на самой поверхности. Мальчик почувствовал подкатывающую к горлу тошноту.        Кровь. Кровь. Кровь.        Везде.        Крик из груди дьяволицы сменился на торжествующее сладостное пение: оно запутало все мысли в голове, обвязывало  разум в свои путы, околдовало. Обещания лились рекой: сирена обещала, что совсем скоро он увидится с отцом — если прыгнет вслед за ним в воду, она совсем не холодная...        Дыхание в легких сбилось: мальчишка смотрел в ярко-зеленые глаза, зная, что им нельзя верить, но все равно слушал. Слушал песни самого дьявола, предлагающего яблоко искушения; вкуси — и познаешь прекрасное, высокое, запретное.       Он сопротивлялся, скуля и брызжа во все стороны густой кровью — мальчик понимал, что нельзя поддаваться искушению, знал, что все сказанное ею — это грязная, отвратительная ложь. Но колдовское пение манило-манило-манило, обещая ему райские кущи, встречу с отцом и давно умершей матерью, обещало, что брат будет счастлив, как никогда…        Внезапно гипнотическое пение сменилось острым для слуха шипением — таким же высоким, как до этого, разрывающим барабанные перепонки.        Мальчик резко отстранился от края, и, захлебываясь визгом, попытался перекрыть высокие волны, исходящие из груди демонического отродья. Из носа и рта густо потекло, отвратный запах железа и болотной тины жарко ударил в голову, не давая мыслить здраво; он вызывал кислую тошноту — вязкая слюна во рту смешалась с желчью и кровью, вызывающей ужасающий рвотный рефлекс. Но желание прыгать вниз, к отцу, ушло в небытие — и вновь пришло осознание.        Теперь разворошенное нутро мальчишки начало глодать совершенно другое чувство. Перед глазами все расплывалось — от дикой, разъедающей мысли ненависти. От ужасающей, разрывающей все внутренности ярости и отчаянного, практически слепого отвращения  к дьявольскому отродью.        Желание убивать, разорвать сирену голыми руками, наблюдать, как грязная кровь вытекает из отвратительного тела… Какой-то частью себя он осознал, что больше не сможет жить, как раньше: будущее пролегло перед ним так ясно, как никогда.        Он не успокоится, он будет убивать этих существ, будет уничтожать детей Сатаны, не умрет, пока не истребит всех  — убьет до всех, до единой, убьет-уничтожит-истребит, отомстит за отца…       Его тело остановилось где-то на середине пирса — не выдержав чудовищного давления, он упал на доски безвольной куклой. За секунду из него изверглись все внутренние соки — ему казалось, что он вот-вот захлебнется и сдохнет, пусть ему и не позволено. Дома остался брат, за которого он в ответе. Дома осталась его семья. Дома...        — Смотри, малец совсем плох.        Неожиданно раздавшийся сверху голос ополоснул его, точно ведро холодной воды, вернул его в реальность. Мальчик понял, что сирена уже уплыла, а сам он валялся в луже собственной крови и рвоты, дрожа от пережитого ужаса. Выжил. Он выжил.        Перед глазами сновали какие-то люди в черных одеждах — причина бегства красноволосой сирены.        Его шея тряслась, тело ломило, язык был готов вывалиться изо рта — но мальчишка упрямо поднял окровавленную голову и сразу же встретился взглядом с другим человеком. Он посмотрел в синие бархатные глаза, бесконечно глубокие, как ненавистный океан, однако эта бездна казалась... желанной?        Мужчина наклонился к нему, так и не оторвав своего проникающего в душу взгляда. Эти глаза за мгновение разглядели его слепую ярость, животный страх и разрывающее грудь чувство тоски, боли, отчаяния. Чувства осели на глубине мальчишеских глаз, и его взгляд — взгляд четырнадцатилетнего ребенка, — за несколько только минут навсегда покрылся черными трещинами.        В их глубине поселилась пока еще не до конца осознанная, но истинная ненависть ко всему дьявольскому,  колдовскиму.       Настоящая ненависть — что и было нужно для убийцы сирен.        — Это был твой отец? — поинтересовался мужчина. Другие люди уже вытащили на пирс труп еще молодого мужчины — с разорванной грудной клеткой, где пустовало место, предназначенное для сердца. Лицо его было блаженно.        Мягкий голос говорящего не вязался с окружающей обстановкой: он медленно струился, подобно горному ручью, внушал не только лишь успокоение и тепло.        В нем мальчишка отчетливо слышал скрытое: я спасу тебя. Я помогу тебе.        Помогу отомстить.        Спасение.        Месть.        Отомстить за отца.        Истребить каждую, до последней.        Мучительно. Беспощадно. Медленно.        — Да, — хрипло выдохнул мальчишка, смотря в блестящие синим бархатом глаза. Демон. Но он практически полностью был уверен в том, что этот мужчина станет его спасением.       — Наверное, ты думаешь, что все происходящее — лишь дурной сон, верно?        Голос у мужчины был до умопомрачения гипнотическим, мягким, будто бы вязким — заглатывал. И мальчик хотя бы на секунду отчаянно хотел поверить ему, уязвленный разум сейчас яро цеплялся за малейшую надежду. Это же просто сон, правда? Такого быть не может.        Голые доски, обрызганные его кровью, отец, лежащий в ее руках, как бездушная кукла — ничего не было, это всего лишь сон…       — Так вот, это далеко не кошмар, малец, — безжалостные слова не дали окунуться в сладостные грезы. — Ты же знаешь, что это за дрянь?        — Сирены, — пересохшие кровавые губы неприятно потянуло.        — Верно. Твари, питающиеся человеческими сердцами.       В глазах у мальчика на секунду потемнело.        — Отец... в прошлый раз я успел. Успел спасти его.        Теперь лицо мужчины поменялось: на нем отчетливо читалось недоверчивое восхищение. Восхищение торговца, который, сам того не ведая, приобрел ценный антиквариат.        — Знаешь, я немного удивлен, — сухие мозолистые пальцы приподняли его подбородок — черное столкнулось с сиреневым, затянуло в омут: и светлая радужка потемнела, налилась свинцом, превращаясь в терпко-темный аметист, по которому прошли первые трещины.        — Я не знаю никого, кто оставался бы живым после дьявольского визга сирены без этого, — мужчина  постучал по стальной дугообразной вещи, прикрепленной к сухожилию уха. — А ты выжил, хоть и встречался с сиренами уже во второй раз. Конечно, если ты говоришь правду… Дьяволицы никогда, — голос понизился до хриплого шепота, — никогда не отпускают свидетелей своей красоты живыми, а особенно — она.        — Я не понимаю, — обессиленно произнес мальчик, прикрыв налитые кровью веки.       — Поймешь позже, — снисходительно похлопал его по плечу мужчина, говоря о том, что разговор пока исчерпан. Он помог мальчику подняться с мокрых досок и перехватить себя за шею, чтобы не свалиться. — У тебя есть семья?        — Был только отец. И остался брат, — сглотнул мальчик, вспомнив о том, что младший ждет его и отца дома.        Мальчик не знал, куда его отводят, да и это было не столь важно. Толпа мужчин, прикрикивая друг на друга, смотрела на место преступления. — они напоминали ему священнослужителей, которых он видел в церквях. Желание стать таким же, как они, не интересовало его. Мальчик желал стать самым сильным из них всех — кем бы они ни были.        — Мы — убийцы сирен, — объяснил мужчина, перехватив его взгляд. — Зови меня Токагэро.        Мысли мальчика путались и спотыкались, но слух отчаянно зацепился за слова «убийца сирен».        Так вот кто они такие — священнослужители, расправляющиеся с нечистью…         — Я… Хайтани Ран.        Токагэро медленно поволок его к берегу.       — Хорошо, Хайтани Ран. Скажи мне, чего ты теперь хочешь?        — Вы имеете в виду, хочу ли я убивать этих тварей?        В синих глазах промелькнуло удовлетворение его ответом.               — Да. Именно это.        — Хочу…        — И сможешь пожертвовать на это ремесло всей своей жизнью?        — Сейчас… я уверен, — прокашлял он сиплым голосом. — Я смогу все.        — Так значит, я могу назвать тебя своим учеником? В искусстве убивать сирен мне нет равных на целом свете, — Токагэро хищно улыбнулся, блеснув синими глазами. — Сможешь ли ты меня превзойти?        Это был вызов. В первую очередь — для самого себя.        — Смогу, — прохрипел Ран, сплевывая кровь. Дождь уже практически не моросил. — Я стану сильнейшим.        — Станешь, — убийца сирен утвердительно кивнул. — Потому что рожден убийцей.