Syrena

***

      — Почему не спишь?       Вендетта, отбросив светлую прядь волос со лба, осторожно зашагала к застывшему возле каменной ограды Рану.        — Не хочу, — бросил он холодно, даже не взглянув на нее. — Не спится.        Где-то внутри тлела мысль, что ему следовало бы немного приласкать ее — он снова был груб и почти не целовал Вендетту в губы, — но он чувствовал себя слишком уставшим, чтобы притворяться и выуживать из себя мягкость.        — Посмотри на меня, Ран.        Подавив раздраженный вздох, Ран покорно развернулся к девушке — за секунду он успел надень на лицо маску умиротворения.        Ран никогда не оголялся душой — только телом, — даже перед Вендеттой, дочерью Токагэро. Она идеально подходила под его пристрастия: светлая, нежная, хрупкая и кроткая. Совсем не похожа на своего хитрого и беспощадного отца — и именно поэтому он позволил ей остаться возле себя.        Иногда он признавал, что Вендетта могла быть для него уголком спокойствия, пусть и сейчас сильно действовала на нервы. Она могла также изредка говорить ему что-то про свою любовь, нежность, страсть — что-то ему незнакомое, чему он никогда не придавал значения. Ран вообще сомневался в том, что нужно верить хоть во что-то, кроме себя и сирен. Большего им никогда не требовалось — для любви он не создан, как ни крути.        Годы беспощадных тренировок, боев и охоты оставили на нем неизгладимые следы: лицо из-за ночного бодрствования было бледным, острым, в глазах зацементирована пустота. Жесткая линия алых, сухих из-за курения губ лишь изредка растягивалась для улыбки — между охотниками ходила шутка, что Ран улыбается лишь трижды в год: когда кто-то, кто ему не нравится, ломает себе руку или шею.        Отлитые из полуночного металла грудь и торс были наполовину сожраны черной татуировкой — меткой убийцы. Это была черта, разделяющая «людей» и «жрецов». Таких, как он, воспринимали больше как церковных служителей, положивших свою жизнь на алтарь служения — к ним благоволили, приходили за советом, безропотно подчинялись любому приказу, но в такой же мере опасались.        Ведь, в отличие от настоящих священников, на них стояло клеймо убийц.         Однако, несмотря на эту метку, ладони Рана были совсем чистыми, без мозолей или рубцов — он ненавидел прикасаться к чему-либо голыми руками.        К предметам. К людям. К столовым приборам. К коже сирен, которых убивал практически каждый день — пожалуй, единственная вещь, которая вызывала в нем интерес. Он убивал всегда с упоением, всегда с удовольствием. Ни беловолосые красавицы в мягких платьях, ни власть, ни перестук монет в мешке, — ничто это для него не могло сравниться с предсмертной агонией бесовского отродья, прячущихся в теле прекрасных женщин.        Поэтому руки Рана были чисты; сверху их всегда облегали тонкие перчатки из кожи единорогов, черные и гладкие. С нанизанными поверх золотыми кольцами: для сирен что огонь, что железо — слабость. Золото и черные одеяния из тонкой кожи, защищавшей тело от когтей и ядовитых голосов, стали его частью.        Перчатки на руках не давали ему испачкаться. В крови тварей, поганящих их мир. Он морщился, когда черная густая кровь пузырилась, когда таяла белая кожа, когда раздавались ужасающие вопли и проклятия на неизвестном ему языке. В такие мгновения Ран чувствовал себя священником, изгоняющим нечисть из мира чтением Библии, — он так же убивал дьяволов, изживал их из мира, подобно святому отцу, взывающему к небу.        Но если бы этот способ действовал, сирен бы уже давно не существовало. Будь то распятие, будь то инквизиция, будь то жаровня, будь сжигание на костре или пытка «аистом», — и молитвы, молитвы, молитвы, способные изжить тварей из человеческого мира.        Тварей нельзя было взять простыми библейскими словами — их убивали сталью, золотом, серебром, медью, огнем. Самой любимой пыткой Рана было подносить крохотные язычки огня к чувствительным кончикам пальцев сирен, сжигая слой за слоем, — и с садистским упоением смотреть на страдания хищниц, видеть их бессильную ярость, их стенания и закатанные от боли глаза.        Наслаждаться их болью было единственной отрадой. Рану нравилось их убивать. Наслаждаться процессом, чувствовать свое превосходство и власть над смертью, которая покоилась в его руках. Токагэро, тогда, в тот самый вечер, далеких двенадцать лет назад, не ошибся: он видел на дне сиреневых глаз отголоски Адского пламени, его кровожадные всполохи.        С каждым годом  огонь становился все ярче — его никто не тушил, а лишь подкармливал. Ран без жажды крови существовать не мог, ведь он родился с этим пламенем.        Однако охота убивать не распространялась на желание уберечь людей от горя — он их тоже не выносил. Не выносил назойливого присутствия назойливых существ, которых интересовали только они сами. Он морщился, когда к нему обращались незнакомцы _ будь это проститутка в таверне или обычный торговец; показательно вытирал руки, если они не были облачены в перчатки.        Исключением являлись лишь те, кого он выбрал» сам, — Риндо, Хаттори, Вендетта, Багира, Десятый, несколько человек из Альянса. Оказалось, что убийц сирен очень много — но еще ни один из них не мог сравниться с ним. Ни в коварстве, ни в жестокости, ни в красоте, ни в силе, ни в уме — но никто и не стремился. Один взгляд на его высившуюся фигуру в черном вызывал в людях трепет, дрожь, благоговение.        Платой за силу служили вечное чувство одиночества, вечные ночные кошмары и боязнь выходить в океан во время шторма.       — Ты выглядишь усталым, — ладонь Вендетты легла на его щеку и мягко погладила. — Тебе нужно поспать, иначе подорвешь здоровье.        Ее силуэт ярко светился в темноте — она была точно ангел, сошедший с небес. Ран какой-то частью себя нуждался в свете, который она источала. Вендетта, невинная, чистая, кровь с молоком, должна была быть в его жизни.        Не черная, окутанная в плотный кокон из мутной воды, покрытой болотной тиной, а ослепительно-белая, которая сможет рассеять его кошмары — они слишком часто преследовали его, кусали за пятки, сжирали душу и оставляли после себя вьющиеся угольной гарью мысли.        Вечный стальной панцирь и сосредоточенность были единственным спасение от бесовских снов и ощущения потерянности. Но он позволял себе немного ослабить их лишь ночью, когда стоял один на один с воспоминаниями двенадцатилетней давности, омываемый холодным соленым ветром. Ран ненавидел океан, — наверное, с таким же отчаянием люди ненавидели чувство боли. Но ему боль приелась уже давно, она стала частью его существования; в стрелянных глазах было выжжено безразличие и только одно-единственное чувство подрагивало а самом дне — жажда мести, в которой смешались ярость, ненависть и отвращение.       — Ты же знаешь, что я отосплюсь днем, — пожав плечами, Ран лениво царапнул взглядом ее взволнованное лицо. — Не получается спать по ночам.        Потому что ночью — всегда охота. А если ее нет — всегда кошмарные сны.        — Это неправильно.        — Это мой выбор, — устало, но мягко напомнил он.        Остальное вряд ли имело значение. Даже она. Ничего, кроме красноволосой сирены — Ран знал, что не простит себе, если не убьет ее. Не простит себе, если окажется слишком слабым и не найдет именно ее — ту, что убила отца.        Он найдет ее. Обязательно найдет. Это лишь вопрос времени.        Теплые руки медленно сползли с его лица. Озабоченность выдавалась на лице Вендетты в складке между бровей — странная черта, унаследованная у отца.        — Ты слишком стараешься. Даже мой отец столько не убивал в молодости, как делаешь это ты. Пора взять перерыв.        — Венди, ты знаешь, что я не могу, —  вздохнул Ран и снова повернулся в сторону океана. — Даже одна ночь без охоты меня убивает.        Океан еле слышно шумел и мягко пенился под покровом звездной ночи — ночь оказалась на удивление спокойна и ясна. Самое то для охоты, ведь сирены любили порезвиться под синим небом и заманить в воду случайных моряков. Но Токагэро приказал ему сидеть на месте и не высовываться — наверное, все жаждал вести о том, что Вендетта наконец понесла от Рана ребенка. Старик спал и видел, как бы обучить своего внука искусству убивать, но Хайтани с наследником не торопился — мысль о том, что на него ляжет и другое бремя ответственности, претила и давила в нем желание заниматься любовью.        Тонкие руки нежно обвили его со спины за талию. Ран на секунду задержал дыхание, прикрыл глаза и...        Ничего не почувствовал.        Он не любил — ни предательской дрожи, ни нежности, ни громко стучащего сердца. Он знал, что не способен — не способен ни на что, кроме как убивать. Уничтожать. Губить. Наслаждаться агонией.        — Даже странно, — тихо засмеялась девушка, пытаясь развеять напряжение,. — Ты сегодня был очень пылким, но даже сейчас почему-то не устал.        — Устал. Знала бы ты, как иногда от этого тошнит.        — Знаю. Поверь, знаю. Я живу с этим всю свою жизнь, — Вендетта оказалась перед ним и требовательно заглянула в глаза. — И я никогда ни на что не рассчитывала, но... когда у нас родится сын, он ведь… Он ведь не пойдет по стопам отца и деда?        Затаенный страх, сквозящий в ее голосе, ясно говорил о том, что Вендетта прекрасно знала об эгоистичных планах своего отца. Но сердце Рана не тронула жалость — лишь разозлила.        — Ты сама знаешь ответ, — отмахнулся он. — Не пойдет лишь в том случае, если я смогу прикончить ту тварь. В противном случае, ему придется отомстить за нас всех.        Если он вообще у нас появится, — подумалось ему.        Подбородок Вендетты дрогнул в обиде, но она не посмела перечить.        — Как скажешь.        Она, казалось, уже давно смирилась с очевидной правдой: Ран не любил, отец разочарован, что она родилась девушкой и из-за этого не смогла стать убийцей сирен, сын пойдет по их стопам, будет оружием в руках отца. Ребенка будут растить не как человека, а как охотника.        Ран взглянул на ее мгновенно осунувшееся лицо и почувствовал странную уродливую жалось вперемешку с отвращением — в конце концов, он никогда не держал ее возле себя, не заставлял спать с собой. Ему было тошно от того, что Вендетта даже не попыталась сопротивляться и высказать накопившееся. Но она была мягкой, как масляный крем — и такая же сладкая до скрежета зубов.        Она могла уйти — он говорил это много раз, — но почему-то оставалась.        Ран, еле сдержав гримасу отвращения, отвернулся от Вендетты и зашел в спальню. Она скользнула следом и опустилась на перестеленные простыни.       — Ложись, Ран, — почти что жалобно попросила она.        Это было неотвратимо; смирившись с мыслью, что придется мучиться от кошмаров, он лег рядом и уткнулся носом в длинные пряди белоснежных кудрявых волос. Руки и ноги Вендетты тут же обвились вокруг него, щеки коснулась алость мягких губ. В голове у Рана привычно всплыли мучащие его мысли.        Что принесёт новый день?        Смерть? Знание? Победу? Чествование новой жертвы? Любовь? Новое знакомство? Что? Что принесет новый день и новая ночь?        Эти вопросы Ран задавал себе каждый день на протяжении двенадцати лет.       И ни разу ответ, который давал ему прожитый день, не успокаивал бушующий в сердце океан потерянности. 

⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺

      — Он безумно красив.        Слова наотмашь ударили Леа в голову — она практически подавилась возмущением и взглянула на сестру широко распахнутыми пестрыми глазами.        Взгляд ее полыхал горячим гневом.        — Я убью тебя, Дебора, если ты снова скажешь это вслух.        — А что-то нет так? — растерянная, Дебора перестала теребить пальцами свой амулет и глупо растянула губы в улыбке. — Ты же сама просила про него рассказать...        — Все не так, — Леа стремительно рассекла толщи зеленоватой воды и оказалась у сестры перед самым носом. Зашипела разъяренно, словно змея: — Везде снуют эти сплетницы, а ты вопишь про красоту убийцы. Если они донесут это до матушки, нам обеим не поздоровится. Я просила, но не здесь же.        Теперь на лице Деборы по каплям растеклись страх и осознание. Русалки — премерзкие существа, которые подслушивают каждое слово, мелькающее в диаметре их острого слуха, а потом выкладывают Морской Королеве, которая не гнушается жестоко наказывать даже собственную дочь, если та вдруг не уследит за языком. И если сейчас они попадутся, Королева вполне может запретить им охоту и лишить Дебору нового сердца.        Быстро оглянувшись по сторонам, Леа схватила сестру за тонкую белую руку и заставила ее плыть за собой. Мелькающие стайки разноцветных рыбок приятно щекотали тело и скользили по коже желанным холодом. Она любила порой с ними играться или прикладывать их тельца к лицу, ведь их чешуя приятно освежала и выводила усталость.       Морские обитатели не боялись друг друга и жили в вечном союзе — Леа была невероятно довольна этим. Единственным исключением являлись русалки, которых ни одна сирена не переносила на дух. Безмозглые и верткие, они слыли сплетницами и сеяли раздор между сестрами. Леа не боялась повздорить с другими сиренами, но вот с матерью — еще как. Одна мысль о ее гневе сковывала сердце в стальные тиски и пускала огненную зыбь вдоль спины.        Найдя под пещерами тихий и тесный закоулок, Леа опустилась на холодный антрацитовый камень и нетерпеливо встряхнула головой — волосы тут же плавно окружили ее голову змейками.        — Теперь говори. Камни заглушат твой голос, но все равно говори тихо. Где ты его видела? — нетерпеливо подавшись вперед, Леа вперилась глазами в сестру и затаила дыхание.        — Когда убили Цецилию, я была за скалами, — запальчиво начала шептать Дебора и наклонилась ближе к сестре. — Он прыгнул прямо в воду и схватил ее за волосы рукой.        Ощерившись, Леа зарылась пальцами в песок и почувствовала, как внутри стремительно набухала кипучая ярость. Цецилия была одной из самых взрослых сирен, славившаяся своей красотой и спокойствием. Как она могла угодить в сети убийц, оставалось для нее загадкой.       — Она хотела собрать ракушки для Никки...        — Об этом я знаю, — резко оборвала Леа и нахмурилась. — Нам всем известно, как и почему она умерла. Расскажи мне о нем.        — Он выволок ее на берег, а я спряталась за отмелью. Не смогла смотреть, как исчезает Цецилия, но потом все равно выглянула... Несказанной красоты человек, — серебристые глаза Деборы вспыхнули  восторгом. — И жестокости в нем даже больше, чем прелести. Он носит черные одежды, золотые кольца и длинную серьгу в одном ухе. Длинные, как у девушки, черные волосы и очень белая кожа.        — Еще что-нибудь? — сказала Леа и начала сверлить сестру требовательным взглядом. — Ничего не утаивай, Дебора, говори. Мне важно знать о нем все.        — Кажется, у него есть брат, — вспомнила сирена и задумчиво пожевала нижнюю губу. — Охотится с ним еще двое, кроме брата. Но это на земле, на корабле их наверняка больше.        — А имя?        — Знаю, — кивнула радостно Дебора, а глаза Леа загорелись. — Они называли его Капитаном. Странное имя.       — Это не имя, а кличка, — голос сорвался на разочарованный стон. — То есть, имени ты не знаешь?        — Значит, нет, — Дебора, явно расстроенная, покачала головой.        — Может, еще что-нибудь?        — Не помню, — почесав шею, сирена вздохнула. — Потом они ушли, а я уплыла вместе с Римой.        — Понятно.        Раздасованная, Леа заскрипела острыми зубами. Она хотела зачаровать случайного  путника и приказать ему привести охотника к Восточному пирсу, чтобы хотя бы раз самой увидеть великого убийцу собственными глазами — а теперь всё пошло крахом. Но успокаивало одно: Дебора подтвердила слова других сирен, которым удалось уйти живыми от рук одержимого — это был именно он.       Мужчина в вечно черной одежде,  с золотыми кольцами на пальцах и длинными волосами. Тот, кто беспощадно убивает ее сестер стаями, сеет ужас и страх в сердца морских обитателей. Если убить его, то можно наконец получить признание матери, унаследовать престол и поменять установленные Королевой порядки.        На задворках скользнула дерзкая мысль о том, что она до сих пор жива лишь потому, что Королева не научилась читать ее мысли.         — Может, тебе просто стоит ближе подплывать к берегам и кораблям? Без убийства? Охотники всегда выходят за головами ночью.        — Думаешь? — с ребристой неуверенностью спросила Леа и перевела взгляд бутылочных глаз на Дебору.        — Я поплыву с тобой, если хочешь, — предложила с энтузиазмом сестра.        Леа весело прыснула.        — Да ты ведь просто хочешь еще раз его увидеть, до меня тебе нет дела.        — Одно другому не мешает, — приятный румянец поцеловал щеки Деборы. — Его сердце наверняка было бы прекрасным трофеем, верно?               — Еще каким, — ярким языком Леа облизнула губы и прикрыла глаза. — Просто представь себе... Сердце великого убийцы в руках. Тогда бы не пришлось больше преклонять голову перед матушкой.        Пронзенная догадкой, Дебора округлила глаза и схватила Леа за руку.        — Ты действительно хочешь его убить? Это огромный риск.        — Я знаю. Первый раз я хочу глянуть на него — какой он вообще, я ведь не знаю. А потом и убить можно… Он часто выходит в море.        — Женщины на суше точно будут рыдать над его прекрасным телом, — мечтательный вздох прилетел в Леа большим недружелюбным камнем, но она сдержанно молчала. Деборе лишь семнадцатый год шел, поэтому и мечтала о всяком глупом.        — Неужели он настолько красив?        — Ты не представляешь, насколько, — собрав в руке завитки лунных волос, Дебора завязала их внизу головы и перехватила тонкой тесемкой из водорослей. — Если бы я была человеком, то без сомнения добилась его любви.        — Веришь в людскую любовь? — Леа иронично вздернула бровь и придушила в горле едкий смешок.        — Люди верят. И если бы я была человеком, то я тоже верила бы.        — Глупости, — пальцы сирены заскользили к груди и почувствовали, как слабо бьется сердце под плотью. На секунду Леа позволила себе слабость поверить в то, что существует чувство, противоположное ненависти. Что-то похожее на то, что она чувствует к Деборе, только гораздо сильнее, как пишут в своих книгах люди.        Но тут же опустила руку и снова фыркнула.        — Такие, как мы, не созданы для любви.        — Такие, как он, тоже.        И Леа не могла с ней не согласиться.