Паническая атака

      Миша чувствовал себя не хорошо в последнее время, и Ноэль понимал это. Но он не мог смириться с тем, насколько несносным Миша стал и как тяжело было спокойно реагировать на всё, что происходило между ними. Это была их первая тяжёлая ссора, и уже во время того, как Ноэлю приходилось повышать голос, он чувствовал себя дискомфортно, словно коснулся того дна, которого зарекался никогда не видеть.       Это было тяжело для них двоих, по уши влюблённых друг друга, до истощения и истления собственных сердец, до изнеможения и до потери реальности. Но это было чем-то неподконтрольным, эта попытка обороняться, когда никто не нападает. Им двоим было плохо, но они ничего не могли сделать. Миша хлопнул дверью, когда уходил из квартиры. Было семь вечера, кухню уже заливал свет уличных фонарей, пробирающийся сквозь туманную прорезь холодного сумрака ноября, а в воздухе витала меланхолия старого нуара и уныния крохотного бесперспективного города. Слыша лишь то, как тихо стрекочут стрелки часов, отмеряя циферблат, Ноэль думал о том, что где-то в этой тьме затерялась сейчас его надежда на то, что всё будет хорошо. Образ идеальной пары моментально померк перед его глазами, а сердце разбилось в колкую пудру, как шестиугольные пластиковые блёстки, отражающие всё происходящее так исковеркано, что не поймёшь, что из этого было реально, а что сюрреалистично.       Миша Бачински ушёл из дома в 19:21 и вернулся почти в час ночи, когда Ноэль сидел на краю ванной и пусто глядел на слив раковины, в который непрекращающимся потоком сливалась струя воды. По телу прошлись мурашки, его щёки напитались солёными слезами, а глаза так жгло без единого намёка на то, что капелька влаги вновь сможет вырваться из его организма, чтобы напитать зрачки. Казалось, он выплакал все слёзы, когда думал о Мише. А думал о Мише он с 19:21.       Дверь громко хлопнула вновь, как в первый раз, и Ноэлю показалось, словно что-то упало. За тем звуком последовало нелепое бормотание. Он уже вылетал из ванной, обеспокоенное лицо не могло держать в себе и толики того разочарования, обиды и гнева, которые были у него тогда, когда случалась словесная перебранка. Если Миша слышал, как тогда Ноэль называл его скверными словами, помнил его повышенный злобный голос, лишь изредка превышающий по скорости расстановочные высказывания диктора с телеканала, то сейчас, услышав беспокойный извиняющийся тон, похожий больше на скороговорку, Миша бы сильно удивился. Если бы мог понимать, что происходит.       Украинец сидел на обитой мягкой скамейке рядом со входом и пытался разделаться с обувью, когда Ноэль накинулся на его с извинениями.       — Пожалуйста, никогда так больше не делай, Миша, я умоляю. Я думал, что с тобой что-то случилось, mon amour, любовь моя. Прости меня, я... Я...       Он его не слушал, а Ноэль продолжал подходить ближе, нетерпеливо ковыряя заусенцы. Его пальцы по бокам были в крови, он снял почти всю выпирающую кожу с фаланг за эти шесть часов, так что его руки раскраснелись и горели от касания с воздухом.       Лишь подойдя к Мише ближе, преодолев половину дистанции между ними, он остановился как вкопанный, осознав, почему украинец его игнорирует. От него за метр несло перегаром, словно он ограбил весь бар в клубе, закурив при этом всеми сигаретами, которые продавались на заправке. Ноэль знал, что Миша мог изредка выпить, но несмотря на то, что украинец часто говорил про обыденность алкоголя в его родной стране, Ноэль никогда не видел, чтобы Миша пил часто или много, особенно при нём. Он никогда не видел Мишу пьяным настолько, чтобы тот едва мог разобраться с тем, как расстегнуть ботинки. Это был первый раз, и Ноэль отдал бы всё, лишь бы этого первого раза никогда не было. Его колени поджались и начали трястись, а сердце забилось так быстро и громко, что он слышал, как предсмертным маршем отбивала такт кровь в ушах. Холод пронзил его и заполз костяными пальцами под рубашку, заставив мелко дрожать, когда послышался громкий пьяный голос:       — Ноэли-и, — он попытался встать на ноги, но едва мог удержать равновесие и чуть не упал.       Ноэль съёжился и сквозь приставленную от ужаса ко рту руку, пронзительно вскрикнул, постаравшись беспокойно позвать по имени. Он хотел помочь ему, но страх сковал его, оставив наедине с бесконечной болью воспоминаний, от которых заныли руки и рёбра, а воздух перестал поступать в лёгкие. Он словно начал задыхаться.       — Ноэль, мій любий, я тебе так кохаю, ти би тільки знав.       — Я не понимаю тебя...       — Дідько, — выругался парень, когда старался подойти к Ноэлю и вновь не справился с тем, чтобы правильно использовать ноги. — Який же ти гарний, — тут же отвлёкся, продолжая передвигаться к нему ближе.       Он рухнул ему в объятия и Ноэль скривился. Страх не позволял ему двинуться с места, но в глазах застыли слёзы. И одна капля, скатившаяся по его щеке, была его единственной возможностью пошевелиться.       — Люблю тебя так сильно, — его губы с трудом выговаривали английские слова, он едва мог контролировать то, как они двигаются.       Миша попытался поцеловать его, дотянуться вверх, на пару сантиметров, опущенная голова должна была подняться вверх чуть больше, но, казалось, она перевешивала его так сильно, что он просто не мог пересилить себя. И если любовь была показателем его силы, то он поднял голову и точно поцеловал бы Ноэля, коли бы тот вовремя не среагировал и не отстранился. Миша едва не полетел вперёд от потери равновесия, и снова выругался на родном языке.       — Пожалуйста, иди спать.       — Не хочу. Я скучал по тебе. Всё время. Думал о тебе. Хотел тебя видеть. Не пойду.       Между его словами были такие длинные паузы, словно он всё это время просто старался вспомнить те выражения, которые когда-то знал. Сердце Ноэля разрывалось на мелкие кусочки, когда он видел Мишу таким. Он искренне хотел помочь ему, позаботиться о бедном мальчике, который явно перебрал из-за того, что перенервничал от злости, и частично по его вине. Он искренне волновался о Мише, его чувства пылали внутри, бились о рёберную клетку чёрными воронами и, желая выбраться, крушили всё на своём пути. Когда его парень так страдал, он просто не мог сделать ничего, что помогло бы ему сгладить мучения Миши.       — Ты пьян, тебе нужно в кровать, Миша.       — Я пьян?       — Ты пьян.       — Я пьян?! — его голос повысился.       Ноэль, желая казаться всё так же неприступным в ответах, всё-таки дрогнул голосом от страха, стоя впереди и смотря на возлюбленного напуганными глазами:       — Т-ты абсолютно точно пьян, Миша.       — Я не пьян!       — Миш...       — Ты меня не любишь?       — Люблю.       — Не любишь?       — Люблю!       — Не любишь ты меня. Не уважаешь.       — Миша, хватит... Пожалуйста, иди спать...       — Я не пойду до тех пор, пока ты не пойдёшь. Я люблю тебя, Ноэль. Так сильно, что... Что... Я даже слов не могу подобрать насколько!       И вновь прижался к нему так крепко, что Ноэлю пришлось задержать дыхание. Он аккуратно вырвался из его хватки и начал пятиться назад.       Он не знал, как Миша переносит алкогольное опьянение. Помнит ли он что-то на утро после того, как протрезвеет, или наоборот забывает всё, что было за пару часов до того, как он напился. Ноэлю было боязно навредить юноше ещё раз и так бесконечно страшно, что после неправильных слов вновь, Миша поступит тем же способом и так же с помощью алкоголя начнёт забываться, уходя из этого мира в мир простраций и большего веселья.       Он просто был напуган тем, что Миша начал пить.       Несомненно, Ноэль знал, что украинец пил до того, как они начали встречаться, пил, чтобы забыть всё плохое прошлое, поголовно преследовавшее его и так больно давящее на сердце, что того и гляди не оставило бы и мокрого места, стерев все существующие чувства с лица Земли. Но он не думал, что Миша начнёт пить вновь. Ноэль был крайне напуган и не знал, что следовало делать. Он просто скрылся в ванной комнате, продолжая делать вид, словно смывал макияж, который не наносил с того самого дня, как Миша впервые увидел его в образе Моник. Хоть Миша и остался в восторге, Ноэлю нужно было время, чтобы обдумать всё, а сама Моник лежала в глубине его сознания как надломленная маскарадная маска, которую он страшился надеть в повседневность.       Так ватный диск с мицеллярной водой прожигал подушечки пальцев злобным напоминанием его лжи и желанием исчезнуть из мира на неопределённый срок, пока всё не образумится само собой. Ноэль Грубер боялся Миши. Он боялся пьяного Миши больше, чем огня. Он боялся, что пьяный Миша Бачински, несмотря на искреннюю сильную и нескрываемую любовь к нему, очень умело прикрывается маской рассудка, когда пьян, в отличие от отца. Но у всего есть предел. И он надеется, что за черту того предела сегодня ничего не перейдёт, поэтому вёл себя тихо, как мышка.       Когда Миша прильнул к двери с другой стороны, Ноэль сглотнул образовавшийся в горле комок и сжал диск в пальцах настолько сильно, что обгрызенные ногти остались в подушечках пальцев полудуговыми следами боли и разочарования от того, что он не имел силы воли что-то исправить. Миша Бачински не послушает его, он слишком упрям, а в алкогольном опьянении ещё и до ужаса непредсказуем.       — Ты почему от меня уходишь? — хмуро вопрошает парень, опираясь на ручку двери, выглядывая из-за неё. — Не скрывайся.       И почти резко отперев её, заходит внутрь, чуть перевесившись из-за того, что дверь стукнула его по плечу. Он всё так же хмуро глядел на Ноэля. Мальчик сжался и испуганно застопорился на месте, когда Миша вновь прижался к нему и так нетерпеливо нечаянно толкнул назад, заставив голенями прочувствовать пронзающий холод бортов ванной, из-за чего Ноэль почти взвизгнул.       — Хватит, Миша...       Но Миша не прекращал. Он так тяжело и грубо сдавливал в объятиях его хрупкое тело, что Ноэлю приходилось задерживать дыхание, и это при том, что он из-за запахов перегара и без того почти не дышал. Мишина рука начала водить по его лопаткам, проникая под чёрную шёлковую майку, из-за чего тело Ноэля напрягалось ещё сильнее. Он постарался отстранить Мишу от себя и не думать ни о чём, что могло бы вызывать дурные воспоминания, но не получалось.       Большие горячие пальцы спускались по его спине, по пояснице, хватаясь за шёлковую пижаму так, что ткань складками сдавливала его кожу.       Как будто раны на бёдрах и коленях снова заныли. Как тогда, когда вода обжигающе струилась по его лёгким, а вместо того, чтобы видеть что-то, он чувствовал, как сквозь нос и глотку струятся пузыри, после возвышающиеся над разъярённым верхом водной поверхности грязной ванны. С его рук капала кровь, он чувствовал, как пальцы отца впиваются в его шею, сдавливая за позвонки, норовя переломить вблизи пятого, чувствовал привкус крови, который ему приходилось глотать вместе с водой вместо воздуха, чувствовал как ныли ноги от бесконечных ран и синяков, как спина горела в заклеймённых местах. Он почти потерял сознание, почти перестал вырываться, почти забыл как дышать, когда перед наступившей темнотой услышал крик ужаса, исходящий от матери, что оглушил и отключил его, словно она была аппаратом, оповещающим о сердечном ритме и предопределила его конец.       И сейчас, чувствуя стенки ледяной ванны, его огненные пламенные руки, запах перегара и пьяные громкие самоуверенные речи, Ноэль постарался вырваться вновь, едва сдерживаясь. Но Миша был сильнее.       — Никуда ты не пойдёшь. Не пущу.       «Куда ты собрался? Разговор не был окончен»       — Ноэль Грубер, мой самый любимый сладкий мальчик.       «Ебливый пидор. Ты позор семьи!»       А руки так же ползут по бёдрам.       — Никогда не отпущу.       «Прекрати орать. Никто тебя не спасёт, дома никого нет»       Запах. Отвратительный запах раскуренного дешёвого табака и литров сожжённого спирта прямо изо рта, которым он шепчет ему на ухо. Так близко, что хочется треснуть и развалиться на куски как фарфоровая кукла. Чтобы просто выкинули и никогда не вспоминали.       — Ни-ког-да, — неумелым шёпотом прямо в ушную раковину говорит Миша. Слишком громко, слишком пьяно, слишком пугающе. Ноэль кричит.       Он вырывается, стараясь забрать себе свои руки, но Миша жмёт его ближе, сдавливая запястья так, словно его хватка была крепче наручников в самой строгой колонии.       — Не вырывайся, я ничего тебе не делаю, — он пытается его поцеловать, прижимая к себе. Акцент стал таким сильным, что разобрать его было сложнее, чем слова двухлетнего ребёнка.       — Пожалуйста, Миша... Отпусти меня...       — Я никогда этого не сделаю.       «Я никогда не позволю тебе уйти безнаказанным. Ты получишь за тот позор, который навлёк на нашу семью»       Горло затряслось, машинально вспомнив то раздирающее чувство, когда он почти не дышал, но в надежде продолжал глотать воду и разводы собственной крови, как они же резали глотку, вновь поступая в организм. Как по лицу лились слёзы за все те невыплаканные года, как волосы прилипали ко лбу, а ресницы склеивались чёрными треугольниками.       Начало всплывать всё. Память была кладезью страха, прикрытого безудержным желанием забыться. Словно ужасающие погоревшие фотокарточки, причина всего того, почему он сейчас был так несчастен и не мог совладать собой. Всё вокруг казалось слишком громким.       Крики матери, злобные вопли отца, сорванные голоса и гул соседей. Попытка переехать, забыть всё, что могло пойти не так. Голодные вечера, бесконечные хриплые, звонкие крики, звуки бьющейся посуды, нарастающее напряжение, окружение из таких же пьяниц, то, как отец засиживался допоздна с коллегами по работе и как звенели до четырёх утра бутылки, горел свет и как невозможно было уснуть, а с утра зайти на кухню. Вся квартира пропитывалась запахом перегара, стены эхом задерживали в себе брань и мат, обои пропитались дымом сигарет. Опять крики, громкие, оглушающие, бесконечные, от которых не спрячешься ни под одеялом, ни в шкафу, ни во влажном подвале дома, не убежишь от них в дождь и в туман, в мороз, не замедлишь и не прекратишь. Побои, сначала страдающая мать, её красное от пощёчин лицо и шея, её разодранные руки, синяки на запястьях и предплечьях. А потом и он сам.       Оплеухи, оглушающий звон в ушах от ударов, звёзды перед глазами, глубокие раны от кожаного ремня, горящие бёдра, вздымающиеся, едва ли не сломанные рёбра, ни живого места на детском теле.       Крики.       Звон в ушах.       Вода в горле, изнывающее тело, слёзы и кровь, растрёпанные вырванные волосы и мурашки по всему по телу от холода и страха, невозможность сказать хоть что-то не заикаясь.       Страх.       Бесконечный безудержный страх.       Крики матери, гудки, звуки разбитой плитки в ванной, плесень над треснутой раковиной и осколки стекла, впившиеся в ноги.       Горящие глаза, пустота впереди, и яркий свет, крики, крики, потухающие на фоне крики.       А потом только пустота.       Когда он кричал, это не помогало. Сейчас он больше не пытался. Его голос так сильно дрожал, что был почти неслышимым.       — М-миша... Мне больно...       Он почувствовал, как его тело тяжелеет, и ему пришлось приложить усилия, чтобы удержаться на месте самостоятельно, а не прижимаясь к Мише, потому что украинец отпустил его. Моментально и беспрекословно, при том глядя ему в лицо таким напуганным и пустым взглядом, что самому Ноэлю стало страшно. Из глаз мальчика продолжали по щекам струиться горячие слёзы, а дрожащие ноги почти не слушали его. Но он старался. Старался уйти в другую комнату, цепляясь за стены, оставляя на кафеле следы сего собственных слёз, словно сам он был более пьян, чем Миша, что смотрел на него в таком забвении, не свойственном даже мёртвому, явно боле не думавшему о земной жизни. Ноэль тоже не думал. Словно что-то отмерло внутри, а страх атрофировал всю любовь, и не ясно, вернётся ли искренность, а не напускная досада и тоска от того, что что-то в жизни он потерял.       Он сел в кресло, единственное место, где он мог провести время, не считая дивана, что покоился на занесённом холодным ноябрьским ветром балконе. Руки дрожали, ноги так явно трясло, что даже прижав их к себе ладонями, он почувствовал лишь то, что эти самые колени, голени, ступни и бёдра, всё, что находилось обычно ниже, а сейчас, сидя, выше чресел, задрожало сильнее.       Из-за закрытой двери послышался растерянный голос:       — Ноэль... Давай поговорим...       Паузы меж словами были такими длинными, что он трижды мог произнести «Отче наш» в пробелах, если бы знал молитву.       — Любий...       И молчание. Он больше не пытался. А Ноэль сдерживался, чтобы скрыть всхлипы и истеричные конвульсии, словно перед смертью. Его трясло, будто он не сел в кресло, а прислонился к проводам в трансформаторной будке. Ему никогда не приходилось думать о том, что эти воспоминания вновь всплывут, и тем более о том, что их контекст будет связан с самым любимым существом среди всех на этой планете.       Холод пронзал его ледяными от сожаления копьями и раскалёнными стрелами отчаяния. Дрожащие руки опустошённо прижимали к груди края пледа, пока он надеялся согреться. Ноэль слышал, как что-то свалилось за дверью, стукнулось о пол сухо и тупо, представлял, а точнее, не хотел представлять, что это было, но в глубине души сердце подсказывало — такой тихий тупой звук не бывает от предметов, от вазы или антикварных глупых статуэток, от пульта или утяжелённого одеяла, от пиалы или корзинки с фруктами. Он не хотел знать. Не хотел думать, не хотел плакать, не хотел дышать или слышать, видеть или чувствовать. Когда все чувства обостряются, он ощущает себя одним, да настолько, что хочется отречься от всего земного, выплакать все слёзы, вылить всю кровь, снять всю кожу и бесконечно греметь костями, стараясь вызволить из рёбер и черепа останки замшелой бестелесной, но заточённой в остатках материального души.       Ноэль плакал, глядя в стену. Он не понимал, когда это прекращалось, а когда возобновлялось вновь. Казалось, это длилось до самого утра, до рассвета, до семи, до восьми, до звонка утреннего будильника, до хриплого дождя и до звуков автомобилей за окном. Он проплакал всю ночь и не понял, как дрожь, как все слёзы и остатки страха до сих пор не устранились. Словно целыми часами перед ним сидела живая фигура, воплощение всех ужасов и бесконечного разочарования в происходящем, и выжимала из него последние капли на потеху окружающим, смачивая при том теми же каплями слёз, что из него с таким трудом высвобождались. Вечная, непрекращающаяся система, которая умрёт лишь тогда, когда чувства остынут, когда всё поломается, когда волокна как у старой тряпки отойдут друг от друга.       Но он не мог ничего слышать. Тишина, пустота, опустошение и затишье. Всё было так однообразно, будто секунду зациклили на повтор до тех пор, пока от единообразия не треснет вдоль череп, словно грецкий орех.       И тогда за дверью послышалось что-то. Что-то отличающееся от звуков дождя и машин, будильника и тишины. Нечто более знакомое и родное, то, что он так сильно любил.       Тихий щелчок чайника, кипящая утренняя вода и мягкие, но неуверенные шаги. Словно он сидел за обеденным столом, а Миша спокойно расхаживал по кухне, засыпая в утренний чистенький блестящий от холодных капелек стакан с Велмой и Рокси из «Чикаго» две ложки кофе и три с четвертью сахара, едва ли не с точностью до десятка гранул. Две трети крышечки сливок, а остальные приходилось выливать себе, хоть он и терпеть не мог кофе с чем-либо. Но ради Ноэля... Он сделает всё.       К горлу подступил ком. Ноэль постарался отойти от всех мечт, которые пробуждали в нём надежду на то, что прямо сейчас всё будет хорошо. Он с дрожью слушал беспокойные шаги по квартире, то, как Миша непонятливо звал его, и как тяжело было бы вновь смотреть ему в глаза, пара минут, и придётся — от того он хотел ослепнуть.       — Ноэль... Ноэль, моє серденько, мій коханий... Ноэли...       Дверь в комнату раскрылась, запутанные кудри показались из-за прохода, и Миша тут же кинулся к нему.       — Мальчик мой, Ноэль, любий, Ноэль, Ноэль..! Я думал, ты на кухне, или на балконе... Тебя там не было, я так испугался, Боже!.. Я так рад, что ты дома, в безопасности, Ноэль...       Миша кинулся к нему, и остатка былого опьянения не было — он удивительно быстро перескакивал между состояниями, словно это были поля, разделённые тонкой паутинкой, серединка которой вот-вот разорвётся ветром и грань между разным вовсе сотрётся.       — Я так люблю тебя, милый мой, мій янгол, Ноэль, — и почти обнял его, как увидел на его лице непроглядное отчаяние. Такое глубокое, вцепившееся в него паразитом, клещом, что высасывал всю надежду. По щекам продолжали течь слёзы, сами собой, из испуганных красных глаз, так долго и мучительно, что казалось, словно зрачки, прикрывшись, разобьются, как хрустальные.       — Пожалуйста, — он выдвинул руку вперёд стараясь создать между ними преграду, но выходила она такая нелепая и дрожащая, что и самому стало страшно это видеть.       Миша остановился как вкопанный, не понимая, что происходит. Но он уважал его личное пространство, и если возлюбленный не желал того, Миша, в здравом рассудке, никогда бы не сделал ничего, что могло бы выйти за рамки его комфорта и желаний.       — Расскажи мне, что случилось, пожалуйста, Ноэли...       — Ты не помнишь?       С дрожью в голосе спросил юноша. И сам он продрог, словно только что был принесён в дом и укутан в плед, чтобы отогреваться от самого сурового Саскачеванского мороза.       — Нет. Ноэль, я клянусь, что не помню ничего, что было бы связано с тобой после того, как мы с кричали друг на друга. И мне очень жаль. Я не должен был позволять своему гневу выходить за поставленные границы. Мне действительно очень жаль, что всё это превратилось в такое отвратительное событие, когда мы могли просто спокойно поговорить и разобраться. Прости меня, Ноэль...       — Да... Я тоже думал об этом... Прости и ты меня, Миш... Мне следовало понять, что твоя работа действительно не делает тебя настолько счастливым, и тебе нужен отдых...       — Спасибо, — Миша слабо, но так искренне улыбнулся, что улыбка на лице Ноэля треснула, так и не появившись. — А теперь, пожалуйста, расскажи мне, что было дальше.       — Ничего особенно важного.       Он постарался заверить Мишу в этом, словно желая доказать себе, что эта ситуация не разворошила его старые детские травмы и не довела его до истерики, длившейся почти непрерывно столько же, сколько Миша пропадал непонятно где. Но украинец был не глуп.       — Если ты плачешь, это чертовски важно.       — Не совсем.       Миша хмуро исподлобья глядел на него:       — Если бы у меня не было твоего запрета на касания, я бы давно раздавил тебя в объятиях и показал бы насколько сильно это, чёрт возьми, важно. Слова — не моя сильная сторона.       Ноэль сглотнул слюну. Знать, что Миша действительно считает эту просьбу явным запретом, было так неопределённо странно. Тем более знать, что Миша хочет сделать это вновь, не желая навредить ему, а наоборот — защитить, пускай и от самого себя, доказать, что количество его любви безгранично.       — Так что, пожалуйста, Ноэль, расскажи мне, что заставило тебя плакать. Я знаю, что напился, я помню, как шёл в бар, но больше ничего не помню... Скажи мне, что произошло, милый?       Миша едва не коснулся пальцами его колена, но так быстро отдёрнул и успокоил руку, положив её рядом, что Ноэлю вновь стало не по себе. Он и сам хотел, зная, что Миша сейчас отличается от пьяного Миши, позволить ему обнять себя. Ноэль нуждался в его успокаивающих объятиях, но та воссозданная граница между ними была столь неприступной, что Ноэлю становилось плохо.       Ему было физически противно от себя, зная, что он томит и запрещает Мише пользоваться физическим контактом, осознавая, что тот почти на девяносто процентов состоит из касаний. Нелепых и странных, но таких чувственных и страстно успокаивающих, что складывалось ощущение, словно эмоции сочатся из его рук, наполняя другого мальчика теплом и лаской, которую украинец старался передать.       — Это не связано с тобой, не волнуйся. Это мои собственные тараканы в голове, я справлюсь, — Ноэль слабо улыбнулся, поднимаясь из кресла. — Пойдём позавтракаем, отдохнём. Слишком много всего произошло, я хочу загладить свою вину перед тобой.       — Какая вина, Ноэль..? Глупости, — он было потянулся к его лицу, но приостановился и почти шёпотом произнёс: — Ноэль, можно мне...       Ноэль даже не дослушал. Он едва заметно кивнул, продолжая смотреть Мише в глаза. Украинец коснулся пальцами его лица и нежно стёр слезу, что застыла на его ресницах.       — Пожалуйста, расскажи мне правду, Ноэль. Не важно, что тебя беспокоит, и не важно насколько незначительным тебе это кажется. Твои проблемы важны для меня, потому что ты плачешь. Потому что это делает тебя несчастным. Поделись со мной, в чём причина.       Мальчик больше не глядел на него. В горле застрял ком, он почти не дышал. Если бы ему пришлось сказать больше слов, он бы наверняка задохнулся.       — Я просто... Боюсь слишком пьяных людей...       Миша не мог поверить своим ушам. Что-то внутри него щёлкнуло так громко и разочаровывающе, но Ноэль не позволили ему высказаться и продолжил, стараясь объясниться:       — Они бывают невменяемыми, ничего никогда не слушают. Мне просто страшно, когда я нахожусь рядом...       — Я не знал, Ноэль... Боже, прости меня, пожалуйста... У тебя была паническая атака из-за моей глупости, господи, Ноэль...       — Всё хорошо, Миш, ты же действительно не знал... Я всё понимаю, ты не виноват.       Слова застряли в горле, и украинец не мог ничего выговорить. Всё казалось лишними и не правильными, а так хотелось сказать хоть что-то, чтобы не выглядеть безучастным. В тот момент ему показалось, что, если бы они могли читать мысли друг друга, между ними не произошло бы такой завесы недопонимания и сейчас всё было бы гораздо легче. Но они не умели, и приходилось выкручиваться по-другому.       Но к счастью, или большему сожалению Миши, Ноэль вступил первее. Неуверенными и дрожащими казались его слова, всё было таким странным и высосанным из пальца, но он чувствовал, что слова сами сочились из его уст. У него была потребность поделиться этим. Он чувствовал, что это была не прихоть, а необходимость, ведь закрой он тему сейчас, она до самого конца занозой в пальце будет напоминать ему о том, что он не раскрылся и не поделился. Эти воспоминания будут разъедать его внутренности плесенью, как кариес в зубе от крохотной точки разрастается до огромной воняющей гнили. Ему пришлось совладать с собой и тихо, безумно тихо начать, стараясь делать паузы как можно реже.       Не получилось.       — Мой отец... Он часто пил... Я не знаю, с чем это связано... Возможно, это не так, но мне казалось, что я не был таким уж ужасным ребёнком... Мама была хорошей женщиной, я до сих пор не могу понять, почему он был так не счастлив с нами... В любом случае, он пытался забыться. А забывался вином, водкой, чем-то покрепче...       Миша слушал так внимательно, почти после каждого слова Ноэля поддерживающе кивая, что самому мальчику стало неловко. Но украинец видел, как тяжело ему даётся попытка открыться. Миша понимал, что ему нужно поделиться этим опытом с кем-то, потому что держать в себе для него после нескольких часов непрерывной истерики свою травму было сложно. Миша просто старался стать для него тем человеком, с которым Ноэль может поделиться всем, не важно плохие это были эмоции или радостные. И потому украинец поддерживал его как мог.       — Когда он узнал, что я... Г-гей... Он почти... Он выпорол меня, а потом... Почти утопил меня в ванной... Я думал, что он сломал мне нос, и это было страшно... А потом я понял, что это было не так страшно, как дышать водой, знаешь...       Он старался не моргать, но глаза настолько заплыли слезами, что Ноэль больше ничего не мог видеть. Лишь веки дрогнули, как разлились по щекам капли слёз.       — Я боюсь пьяных до дрожи... До истерики... Я просто не могу ничего с этим поделать...       — Ноэль...       Он никогда не слышал, чтобы Миша так тихо говорил. В его голосе слышна была такая сильная потерянность и незнание, что следовало делать, что казалось, словно она граничила с отчаянием.       — Ноэль, милый, пожалуйста... Позволь мне тебя обнять...       Миша смотрит на него глазами, полными скорби и сочувствия, что-то внутри него так сильно изменилось и словно надломилось. Ноэль никогда не мог слышать такой дрожащий потерянный голос у Миши. Он мог поклясться, что не думал о том, что обычный рассказ сможет довести украинского мальчика до слёз, едва державшихся в его глазах.       — П-пожалуйста, — отвечает Ноэль, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Он не мог контролировать это сейчас, все эмоции обострились как звуки тогда. Казалось, любая незначительная вещь сейчас выведет его из остатков равновесия и вновь заставит истерично плакать без остановки на протяжении двух, а то и трёх часов.       Смущённое непонимающее лицо тут же уткнулось в плечо Миши, а сам мальчик так яростно вжался в него и так крепко обнимал, что Ноэль непреднамеренно вдохнул воздух от неожиданности.       Он всхлипывает, шмыгая носом, пока Миша продолжает водить кругами по его сгорбленной трясущейся спине. Голос охрип, а щёки загорелись, раздражённо протираясь о мягкий, но слегка колючий свитер юноши.       — Когда ты рассказывал о том, что в вашей семье в Украине много пили... Я был готов к этому, честно. Я думал, что всё будет хорошо и я справлюсь с этим. Но когда всё так произошло... Ты внезапно ушёл, я ждал тебя часов пять, не зная где ты... А потом ты приходишь пьяный, обнимаешь, целуешь...       Он не мог остановиться. Ему было необходимо говорить, объясняться, для собственного спокойствия, надеясь на то, что его наконец поймут. Он словно старался оправдаться перед ним, показать причину, помочь нырнуть в глубь собственных чувств и посмотреть на мир его же глазами. Но в этом не было необходимости. Одни его слёзы заставляли Мишу осознавать, насколько тяжёлой была ситуация.       — Миш, я люблю тебя, так сильно, что ты даже представить не можешь, но... Тогда я правда боялся. Очень сильно. Я просто не думал, что это заставит вспомнить травматичный опыт семилетней давности...       — Я понимаю тебя. Всё нормально. Сейчас всё хорошо. Я обещаю, что так и будет. Тебе не придётся больше сталкиваться с этим, и вспоминать против твоей воли. Клянусь, что больше никогда такого не повториться, я не позволю себе напиваться и оставлять тебя.       Руки продолжают скользить по его спине, пока Миша ощущает, как голова Ноэля прижимается к плечу ближе, а сам мальчик льнёт к нему в желании раствориться где-то в глубине комфортных объятий. Украинец проводит рукой по его растрёпанной голове, собирая волосы в более привычную приглаженную причёску. А пальцы изредка спускаются ниже и спокойно оглаживают кожу лица, переходя на мягкие щёки и так нежно касаясь, стараясь убрать все слёзы, что Ноэль от этой ласки непреднамеренно начинал плакать всё больше.       — Пожалуйста, прости меня за то, что заставил тебя вспоминать об этом... Ноэль, если бы я знал...       — Но ты не знал. Всё хорошо, не переживай.       — Если бы всё было хорошо, разве ты бы плакал? — непонимающе спрашивает Миша, чуть сгорбившись.       — Не знаю...       — А я думаю, что вряд ли.       Ноэль утыкается лбом в его плечо, устало выдыхая. Он был измотан. Глаза горели, а бессонная ночь хоть и показалась короткой, остатки утра развеяли это чувство. Он хотел спать, и слишком сильно. Настолько, что от нежных касаний до спины его больших мягких рук, он буквально расплавился в Мишиных объятиях и уснул. Настолько быстро, что украинец не успел среагировать и предпринять хоть что-то, чтобы мальчику было комфортно. Но ему было достаточно хорошо просто находясь в объятиях Миши.       В действительности же его не на долго хватило. Сон Ноэля был достаточно чуток, чтобы проснуться от того, что украинец старался, не разбудив мальчика, слегка подвинуться. Не разбудить не получилось.       — Ой, прости, Миш...       — Нет-нет-нет, всё круто, — успокаивает он, помахав руками. — Просто можем перейти в кровать, серденько? Уже нормально спать.       — Нужно сначала позавтракать. Заварить кофе, тосты...       — Никакого кофе перед сном. Только чай, Ноэль, я не позволю тебе пить кофе сейчас.       Он нахмурился, перехватывая руку мальчика в свою и заставляя тем самым держать два края пледа, скреплённые вокруг его шеи как плащ. Ноэль тихо смеётся, а Миша быстро хватает мальчика и поднимает на руки, заставляя самого Ноэля тихо взвизгнуть от неожиданности.       — Держись крепче, — подмечает Миша, после чего чувствует, как крепко Ноэль обхватывает его за шею, прижимаясь всё ближе.       И только он посадил мальчика за стол, ожидая, когда тот отцепит руки, Ноэль поцеловал его в щёку, мягко улыбнувшись. Миша не сдержался. Он положил руку на его плечо и, притянув на себя, вовлёк юношу в длительный поцелуй, из-за которого Ноэль сильно раскраснелся, и, отстраняясь, отвернулся.       — Ты такой красивый, — шепнул ему на ухо Миша, улыбаясь. А после начал отходить к скипевшему чайнику.       — Ага. Особенно когда ревел половину ночи.       — Хоть всю. Это не отменяет того, что ты совершенен.       Миша заваривает ему чай и перетаскивает чашку на их обеденный стол. Кружка смотрит на Ноэля лицом Рокси Харт и улыбается. Он тоже, но сам уже смотря на Мишу.       — Ты простишь меня, милый? — украинец размешивает сахар в кружке Ноэля, и только всё оказалось готово, передвигает её ближе к мальчику.       — Только если ты возьмёшь меня на руки.       Миша улыбается и встаёт с места, вновь перехватив лёгкое тело Ноэля. Вместе с ним на руках он садится на то место, где сам мальчик раньше сидел.       — Теперь простишь?       Ноэль жмётся к его плечу, сидя на коленях полубоком, в коконе из пледа. Рука тянется к его щеке и мягко ненасытно водит по челюсти, ближе к уху.       — Я простил тебя с самого начала. Я не обижался на тебя, Миш. Я люблю тебя и просто не могу обижаться.       Украинец меланхолично улыбнулся, так же не глядя на парня. Он просто поцеловал его в висок, прижав рукой с противоположной стороны его голову к своим губам. А после те же губы примостились на его голову и были спрятаны в растрёпанных волосах, продолжая шептать что-то напрямую в его мозг, не посылая сигналов в уши, как истинно верные аффирмации:       «Я люблю тебя»       «Больше никогда не сделаю тебе больно»       «Никому не позволю тебя обижать»       А также:       «Пей чай, остынет»       И:       «Кровать ждёт Ноэля Грубера. Самого прекрасного мальчика на свете»       Ноэль опять обвил его шею руками и так нежно, но страстно поцеловал, что у Миши затаилось дыхание.       — Ты знаешь, насколько сильно я люблю тебя?       — Думаю, что да, — Миша улыбнулся, так же оставляя руки на его затылке.       — А я сомневаюсь. Тебе ещё многое предстоит узнать об этом. Большую часть того, чего я не показывал.       — Буду с нетерпеньем ждать. А пока ещё пара глотков и сон. Скорее, мне не терпится отнести тебя в кроватку и спеть колыбельную.       — Колыбельная от лучшего репера? Реп-колыбельная?       — Вообще планировалась нет, но, если ты хочешь, — Миша засмеялся, и Ноэль ответил тем же, обнажая ямочки на щеках. Он был слишком красивым, когда был счастлив.       — Хочу. У тебя есть около минуты, чтобы придумать реп-колыбельную, пока я буду допивать чай. Успеешь?       — Ради тебя управлюсь за половину.       Оба смеются, пока Ноэль забирает в руки чашку и делает последние глотки самого сладкого конца чая.       А после этого Миша вновь хватает мальчика и несёт в кровать, ложась рядом. Укутанный в плед, он уже не нуждается ни в чём, кроме тепла от тела Миши. Он нуждался бы в нём, даже если бы был укутан в трое одеял. И Миша исполнил его желание. Дважды.       После того, как Ноэль удобно устроился в его объятиях, уткнувшись в мускулистую грудь, он услышал, как почти без акцента из уст украинца спокойным темпом разливался текст репа.       Он едва мог вымолвить «О боже» тихим шёпотом. Ноэль восхищался его воображению. Ему достался самый невероятный, восхитительный и прекрасный, самый любящий и заботливый парень на этой планете.       И даже если между ними были разногласия, они учились на тех ошибках, которые совершали. Они говорили об этом, и то было главным.       А пока мелодично разливался из его уст подобный колыбельной тихий реп, Ноэль, сдерживая улыбку и пряча её в Мишином плече, медленно проваливался в сон.       «Восхитительный», — только и смог вымолвить мальчик, перед тем как полностью пропасть из мира и скрыться в его объятиях, как в густых мягких облаках. «Люблю», — осталось почти незамеченным, но факт его существования позволил им двоим быть гораздо спокойнее.       — И я тебя.