Руки во льду

Куски того, что секундой ранее можно было назвать головой, разлетелись красными мясными массами по помещению и с мерзким до тошноты смачным шлепком расползлись крупным пятном по одной из стен, медленно сползая вниз и оставляя за собой кровавый след. Зрелище не из приятных. Плечи дернулись. Я закрываю глаза, сжимая дрожащие веки с максимальной силой, и до боли стискиваю зубы, пока не сводит челюсть. Страх парализовал все тело. Если позволю себе больше движений, то точно повторю участь того, чью голову только что раздробили одним только выстрелом из дробовика. Может, поэтому это оружие назвали «дробовиком»? В голове раздается, заглушающий все остальное, громкий звон. Руки невольно тянутся к ушам. Вокруг слишком шумно. Все такое громкое: голоса, хотя никто не произносит ни слова; шаги, хотя никто не двинулся с места; удары, хотя никто не дрался… Конечно, я уже десятки раз видел и даже читал о том, как кто-то разлетается по комнате, будучи разорванным на куски. Но даже самые реалистичные сцены из фильмов, самые детальные описания в книгах, самые пугающие иллюстрации, как оказалось, не способны передать эту до тряски ужасающую картину, когда под ногами валяются куски свежего человеческого мяса, а разбрызнувшая во все стороны кровь испачкала одежду. Атмосфера, воцарившаяся в комнате, сдавливала окровавленные стены. -Пацан, а ты стойкий! И звука не издал. — громко раздалось где-то сбоку. Я отчетливо слышу каждый новый сделанный в мою сторону шаг тяжелых ног. Надо немедленно открыть глаза. -Эй, пацан? Просто открой эти дурацкие глаза, иначе твоя голова тоже разлетится по комнате. -Наверное, тебе очень плохо от увиденного. Это легко поправимо… — я ощущаю, как чужая рука тянется к моему плечу. ОТКРОЙ. И в этот момент тело вздрагивает, отдергивая едва коснувшуюся плеча крупную ладонь незнакомца рядом. Что теперь делать? Кричать и плакать? Или смеяться? Оставаться на месте? Бежать, хочу бежать без оглядки отсюда, но внезапно онемевшие ноги предательски подкашиваются и, только отшатнувшись назад в попытке броситься в сторону выхода, я теряю равновесие и обессиленно падаю, больно ударившись коленями о ледяной бетон. Глаза в панике бегают по комнате и взгляд скользит по кровавым стенам, ухватывая обрывками сцену лежащего на полу, в неестественной позе, трупа без трети головы и разбросанные по всему периметру отрубленные конечности. Я медленно опускаю глаза на дрожащие руки. Лишь разглядев стекавшую с трясущихся пальцев чужую кровь, я ощущаю, как сильно сдерживал подступивший к горлу ком. Сгибаясь пополам, от нехватки воздуха я хватаюсь за грудь. Неприятное ощущение встает меж ребер, затрудняя дыхание и непонятная сила сдавливает кости — вот-вот треснут. Другая рука тянется к горлу, до крови вцепившись в кожу ногтями и в ту же секунду меня рвет. По щекам ощутимо начинают ползти горячие слезы, а тело охватила сильнейшая тряска, и я изнеможенно падаю на пол, не найдя в себе никаких сил хотя бы на попытку подняться. Голова трещала, будто череп сейчас раздробиться на мелкие куски. Хотелось биться о холодный пол руками и ногами, рвать волосы от боли, разрывая в истеричном и болезненном крике голосовые связки, словно это могло обратить происходящее в страшный и кошмарный сон, вернув меня в спокойную реальность. Но тело слабеет с каждой секундой все сильнее. Я ничего не понимаю, все вокруг такое мерзкое и ужасное, что хочется исчезнуть. «Почему меня не могут избавить от этого? Мне очень страшно…» крутится в голове. На долю секунды я пропускаю мысль о том, что лучше и вправду быть пристреленным дробовиком, но следующая мысль тут же сбивает изначальную, потом следующая и следующая…голова продолжает раскалываться. Сколько я уже лежу в таком состоянии? Кажется уже целую вечность. Бесконечно долгую и невыносимо мучительную. В глазах все начинает темнеть и расплываться, а разум затуманивается. В ушах продолжает звучать оглушительный звон. Веки тяжелеют с каждым мгновением все сильнее. Я засыпаю? Вдруг я проснусь, но по-прежнему буду лежать среди крови и человеческой плоти? По комнате раздаются жалостные детские всхлипы. Я не могу перестать плакать… Опухшие глаза постепенно закрываются, когда меня начинают окружать какие-то незнакомые люди (те самые, которые безжалостно наблюдали за тем, как на человека направляют ствол, спускают курок и…), поднимающие непонятный и бессмысленный шум из-за меня. Страшно. Надеюсь, не проснусь. За долю секунды я успеваю в последний раз взглянуть на лежащий по другую часть помещения труп и, в очертаниях четверти оставшейся от кровавого месива головы, разглядываю лицо человека. -Мама… — встало поперек горла, не в силах вырваться наружу. Только неопознанный болезненный стон едва слышно пробрался сквозь стенки гортани, — Мам. — одними дрожащими губами повторил я. Мама лежала напротив, вглядываясь своими изумрудными глазами в мои, темные и пустые, и ее тонкие, бледные губы сложились в теплой улыбке, пока глаза ее наполнялись слезами. Она плачет и улыбается. Я пытаюсь улыбнуться ей в ответ, но губы только едва дрогнули — сил совсем не осталось. Теплое ощущение от материнской улыбки в груди сменилось невыносимо колющим. Сердце защемило так сильно, что я оставил попытки набрать воздуха в легкие и перестал дышать. А сердцебиение с болью отдавало в висках, сильнее с каждым ударом. Пульс замедляется до тех пор, пока вокруг не становится совсем темно. Вот бы не просыпаться. … В глаза бьет яркий свет. Сквозь закрытые веки прекрасно ощущается, как старательно мне в лицо тычут какой-то то ли лампой, то ли фонариком. Рядом с ухом странные промежуточные звуки какого-то аппарата и перебирания металлических приборов. С усилием я открываю глаза, поднимая тяжелые веки, и внезапно обнаруживаю, что никаким прибором мне не в лицо не светили. Свет исходил от лампы на потолке прямо над моей кроватью. Я лежу на мягком матрасе с белоснежным постельным бельем и в странной легкой одежде бирюзового цвета. В нос ударяет стоящий в помещении запах лекарств и медицинских химикатов. Не особо приятно, но, как я понимаю, сделать с этим ничего не получится. Быстро смирившись с участью, я поворачиваю голову вправо, к источнику шума и, к своему удивлению, обнаруживаю подключенную к моему телу аппаратуру. Промежуточные звуки, как оказалось, доносятся из аппарата, считывающего мой пульс, а большой монитор контроля сердечного ритма выявляет, что он вполне стабилен. По крайней мере, на нем не прямая полоска. Из огромного интереса, мне внезапного захотелось немедленно его потрогать и проверить его сенсорность. Только я собрался потянутся рукой, как замечаю на предплечье внесенную под кожу иголку от шприца и закрепленную ее кусочками клейкой ленты. Очевидно, что это капельница, однако, обнаружение закрепленного на трансфузионной стойке пакетика с прозрачной жидкостью, которая вливается в тебя через длинную трубку, конец которой вдет под кожу не приведет никакого ребенка в полный восторг. Даже меня. Никогда ранее ощущать на себе применение такого рода механизмы, используемые в медицине, мне не приходилось. И, пускай я увлекаюсь медицинскими штуками, это до жути страшно. К счастью, я хорошо могу скрывать свои эмоции, наверное… Надеюсь. Пробегая глазами по помещению, чуть далее от считывающего пульс аппарата, перебирает лекарственные препараты и медицинские приборы какая-то незнакомая мне девушка с короткой стрижкой. По белому халату я сразу делаю вывод о том, что она медсестра или врачиня. Решив убедиться наверняка, я обращаюсь к ней: — Вы медсестра? — поставил я вопрос. Захотелось спросить что-то еще, но, как оказалось, говорить сразу после длительного пребывания без сознания тоже трудно. Она резко разворачивается и в руке у нее зашуршал упакованный шприц, который она, по всей видимости, собиралась открыть. Видя, что я уже достаточное время пребываю в сознании, она убирает пакетик за спину и улыбается. К чему это? Я же не настолько глупый и маленький, пусть еще ребенок. — Да, я медсестра, узнал по халату? — ее голос прозвучал так чисто и приветливо, что из головы вмиг вылетает ранняя неприятная мысль о том, что она по-прежнему считает меня малым дитем, — Как ты? Где-то болит? — в пару шагов она оказалась возле меня. Точно, как с трехлетним ребенком. В какой-то момент меня настигает непреодолимое желание подняться с кровати и ответить, что я даже не чувствую боли, но мысль тут же отпадает после того, как взгляд падает на капельницу. Думаю, много двигаться не стоит. — Нет… — лишь только получается вымолвить в ответ. С ее уст слетает легкий смешок и она пододвигает ближе стоящий рядом стул, усаживаясь на него. — Как тебя зовут? — ласково спрашивает она и подпирает подбородок ладонью. Мне хочется ответить, правда хочется. Но только рот приоткрывается в попытке назвать свое имя, как приходит осознание, что, по какой-то причине, я не могу этого сделать. Я не помню своего имени? Нет, я, вроде как, прекрасно его помню. Но, в последний момент, я перестаю быть уверенным в том, что оно у меня вообще есть. Всплывавшие в голове варианты перестают казаться чем-то, принадлежащим мне. Что ответить? … — Трудный вопрос? — спасает меня своей догадливостью медсестра, вопросительно склонив голову вбок и заглядывая в мои растерянные глаза, — Можешь назвать прозвище или любое другое имя, на которое откликаешься. Меня вот зовут Маргарет, — уголки ее губ приподнимаются. — Но я часто откликаюсь на Марго или Риту. У тебя ведь тоже есть что-то подобное на памяти? Имя у нее красивое, ей оно очень подходит, как и сокращенные варианты. У меня тоже должно быть что-то подобное? Но в голове всплывает слишком много различных имен, какое из них является моим? На этих словах я задумываюсь. Задумываюсь на приличное время, растягивая, казалось, секунды в целые часы. Над ответом я думаю мучительно долго. Настолько, видимо, долго, что меня начинает накрывать паника и пальцы едва заметно начали дрожать. Я ощутил стремительно бегущую по венам на руках кровь и они превратились в ватные. Тревога и паника, почему-то, всегда сопровождались влиятельным воздействием на руки и, в особенности, пальцы, которые продолжали безостановочно дрожать. Возможно, поразительно терпеливо выжидающая медсестра и не заметила бы этого, не выдавай меня аппарат, считывавший пульс, который внезапно начинает издавать слишком частый и ужасно раздражающий звук, вбивавшийся мне в барабанные перепонки с каждой секундой все сильнее. От этого я начинаю чувствовать еще больший страх. Голова закружилась и разум туманиться. Медсестра переводит взгляд с экрана на меня и осторожно берет меня за руку, в попытке успокоить. Кажется, я сделал что-то не так… — Эй-эй, малыш, все хорошо… — голос ее оставался все таким же мягким и добрым, — Можешь не отвечать, если не можешь. — но даже это не помогает. Только когда в глазах начало плыть от головокружения, я замечаю, как участилось мое дыхание, а в груди появляется неприятное чувство тошноты, голова становится тяжелой и, в то же время, такой, будто вот-вот взлетит. В попытке успокоиться, я переворачиваю ее на бок, в противоположную от медсестры сторону. Кажется, она уже суетится у подноса с лекарствами, параллельно что-то спрашивая меня о витаминах, но я уже перестаю вникать в ее слова и слушать вовсе. Мне уже не нравится то, что я проснулся, совсем не нравится. В нежелании пребывать в этом аду ни секундой дольше, я закрываю глаза. Темнота. Звуки приглушаются за сердечным ритмом, что отбивал уже в ушах. Я закрываю глаза и пытаюсь выровнять сбившееся дыхание. В этой темноте гораздо уютнее, я всегда любил в ней прятаться: можно представить любую обстановку, в сто раз лучше той, что окружает меня сейчас. Вот бы не просыпаться…