Руки во льду

Внезапно кто-то прикасается к моей руке. Осторожное касание нежных рук невесомо проходится по моей ладони и тут же растворяется прямо в ней же. До боли родные пальцы вмиг исчезают, будто распылившись по ветру и, в попытке вновь ощутить это касание, я пытаюсь ухватиться за желанную руку. — Мам… — произнеся одними губами, я резко открываю глаза. В панике я вскакиваю с места, принимаю сидячую позу, и тянусь руками в пустоту перед собой, будто пытаясь зацепиться за обрывки мелькнувшего видения. Сердце колотится с бешенной скоростью. Руки падают на постель. Осмотревшись по сторонам, я наконец начинаю приходить в себя. — Агх, опять. — невольно вырывается с уст следом и, тяжело вздохнув, я потираю заспанные глаза, в целях восстановить расплывавшуюся перед собой картину. Когда очертания помещения перестают казаться простыми пятнами краски, а обретают формы и начинают постепенно напоминать комнату, кто-то с силой дернул меня за плечо и влепил подзатыльник, послуживший окончательным и убедительным доказательством того, что происходящее сейчас уже наверняка не может быть сном. — Подъем. — зазвучал раздраженный голос, врезаясь в барабанные перепонки, словно раскаленная игла. Мэтью, явно недовольный моим состоянием, прожигает строгим взглядом и одним движением руки стягивает с меня одеяло, кидая в лицо тяжелую подушку, после, упавшую мне на ноги. — Опять кошмары? — вздыхает тот с ощутимым разочарованием. Вместо ответа, — которого ему, как я могу полагать, не требуется, — мои глаза невольно поднимаются и тут же сталкиваются с его парой бледно-зеленых стеклышек, словно выцветший и истративший всю свою красоту изумруд, от которого осталось одно название. Ощущение, что он выплакал все свои слезы, осушив всю полость глазного яблока, и до того сильно плакал, что горечь в глазах осталась до конца дней в виде покраснений под ними, а соленая жидкость смыла всю красоту и насыщенность прежнего изумрудного цвета. Интересно, такое возможно? Знаю, что нет, но, при виде измученных и грустных глаз, вопрос напрашивался сам. Что-то в привычной строгости его взгляда кажется странным. В зрачках проглядывается сочувствие и сожаление, а в их отражении я, по непонятной причине, не могу разглядеть себя, в его глазах ничего не отражалось. Стоило ему посмотреть на мой вид и ощущение дискомфорта насквозь протыкает мне грудь, застряв меж ребер. — В следующий раз не валяйся в раздумьях по полночи и спи. — наконец выдает Мэтью и разворачивается к выходу, сунув руки по карманам. Мэтью — самый старший в группе, из-за чего наибольшее количество обязанностей тут же перекладывается ему на плечи. Неорганизованные кураторы, не взирая на все свои обязанности, выполнять их, как правило, совсем не горят желанием. Мэтью самостоятельно занимается контролем пробуждения всей группы, а так же, с недавних пор, проводит зарядку и помогает с домашними заданиями. Он полностью соответствует положительным отзывам, которые оставляют о нем воспитательницы и заслуживает всей той редкой похвалы, которую получает за свои труды и присмотр за младшими. Всегда держится гордым и строгим, от того не менее заботливым. Любой ребенок с радостью называет его своим «старшим братом» или «примером для подражания». Один из немногих, кто отлично держится и не ломается, разваливаясь на куски, даже в условиях жизни этого детского приюта. Однако…порой я замечаю, что, как только мы встречаемся взглядами, его вид начинает искажаться. Стоит ему взглянуть на меня, как глаза его наполняются непонятной грустью и неописуемой тоской, будто он вот-вот расплачется. Я никогда не спрашивал его об этом. И не собираюсь. О том, что глаза его отдают именно «грустью» и «тоской» я понял не сразу. И как вообще понял — тоже загадка. — Я пытаюсь… — хриплым, из-за недавнего пробуждения, голосом отвечаю я и неохотно поднимаюсь на ноги. Ощущение, что я разваливаюсь на части, каждое движение стоило мне огромных усилий. Ноги потащили меня в ванную комнату. Пропитанные мрачной атмосферой и сыростью стены помещения давили со всех сторон, заставляя задыхаться. Эта тесная обстановка с носившимися вокруг в ряды расставленных кроватей детей перекрывает кислород. Мне необходим глоток свежего воздуха. Выберусь сегодня на улицу во время дневного сна. — Надеюсь, не планируешь сбегать? — прилетает мне вопрос прямо в лоб, сразу после того, как я поднимаю голову при выходе из ванной. Он скрещивает руки на груди и прислоняется спиной к стене. Я знал, что он захочет поговорить. Следующие несколько секунд были молчаливыми и поставленный вопрос остался без ответа, который и так очевиден нам обоим. — Мэтью. — серьезно обращаюсь я к нему. — Когда ты выпускаешься? Он молчит, поджимая искусанные в кровь губы и опуская свои грустные глаза, устремив взгляд куда-то в пол. Это повисшее в воздухе облаком черного дыма напряжение начинает с силой сдавливать мне горло. — Через месяц. Остальные уже знают, не волнуйся. — выдает он наконец в ответ, будто распыляя душащие меня руки в пыль. Если чувства, которые я ощущаю, можно было обозначить, как волнение или беспокойство… Хочется просить Мэтью об этом, но лучше воздержаться. Он и сам вряд ли много знает о чем-то, помимо боли, как и все остальные проживающие в приюте. Следующие пару секунд проходят в тишине. — Тебе есть, что мне сказать? — А? — будто вырванный из тревожных мыслей, он поднимает глаза. — Ты хочешь поговорить… — ноги медленно ведут меня в сторону моей кровати, — Я же вижу. — мои глаза метнулись в сторону теперь замявшегося у стены парня, как только я плюхаюсь на свой матрас, заставив пружинные крепления под ним издать неприятный и протыкающий барабанные перепонки звук. Мэтью молчит. Молчит и просверливает взглядом своих болотных глаз дыру в полу. — Мэтью. — Да слышал я тебя. — он раздраженно метнул головой в сторону, отвернувшись. Я не понимаю, почему он внезапно ведет себя так и это непонимание туманной стеной выстраивает барьер между мной и Мэтью. Я не нашел в себе силы поднять на него глаза и взглянуть на выражение его лица, точно так же, как и он не сумел отыскать в себе сил повернуться ко мне. Так и прошли еще пару невероятно тяжких и невыносимо долгих минут. — Мэтью! Воспитатели скоро из себя выйдут, если все сейчас же не явятся на завтрак. — врывается в спальню чей-то звонкий голос. Обе пары глаз, моя и Мэтью, метнулись в сторону распахнувшейся двери, и на пороге, строго нахмурившись на старшего, стоит моего возраста девочка с нашей группы, Эмили. Маленький хвостик ее коротких золотистых волос мечется, из стороны в сторону, вместе с движениями ее головы, пока она переводит взгляд своих карих глаз то на меня, то на старшего. — Бегом в столовую. И без того зарядку пропустили. — и мы оба, словно по приказу, двинулись в сторону двери за ней. Эмили пилит нас обоих острым взглядом, оглядываясь назад, пока ноги вели в сторону столовой. — О чем вы двое так долго болтали? Мэтью, ты, между прочим, зарядку должен был вести. — ее голос таким болезненным звоном отдает в ушах, — особенно тогда, когда она зла, — что хочется закрыть их руками. В ответ слышится только усталый вздох. — Виноват, виноват. — рука Мэтью тянется потереть заднюю часть шеи, пока он настолько измученно закатывает глаза, что они словно готовы вывалиться и упасть на пол, как и он сам. Выстроившееся молчание опять обхватывает грудь и сдавливает с такой силой, что меня тошнит, перемешивая ощущения с диким утренним голодом. Меня готово вырвать желудочным соком, привкус которого я чувствовал уже на языке. Не понимаю, почему долгая пауза так выворачивает меня наизнанку. Я не выдерживал виснувшего молчания, сколько себя помню. Только я набрал воздуха, чтобы как-то разбавить обстановку, пока я не задохнулся от повышающейся тревоги, нарастающей камнем между легких, как губы невольно поджимаются и я выдыхаю обратно. Воздержусь. Однако, сразу после этого на моем плече появляется ощущение мягкого чужого касания, пустившее волну мурашек по телу. Нежные руки Эмили обхватывают нас обоих, меня и Мэтью, за шеи и, крепко сжимая в локтях. Мэтью чуть ли не согинается пополам, лишь бы дать девочке обнять его, но и выбора у него особо нет. Эмили просто обнимает нас обоих за шеи и ее звонкий смех, словно музыка для ушей, раздается по помещению, разгоняя в стороны черный дым мрачной атмосферы, повисший в воздухе. Мои глаза широко раскрываются в сильном удивлении и глубоком недоумении. — Какие вы дураки, ребята. Ничего без меня не можете. — светится она в яркой улыбке до ушей. Ярким лучом света пробивается ее счастливое детское лицо, будто я смотрю на само солнце. Тусклое и едва светящее, но перекрывавшее всю темноту вокруг. И Мэтью в ответ тоже, не в силах сдержаться, рассмеялся. Его губы расплываются в мягкой и доброй улыбке и болотный цвет его глаз будто, всего на секунду, обретает настоящий изумрудный цвет, заискрившись под лучами солнечной улыбки девочки Эмили. Никто не понял, что стало причиной столь внезапной эмоции, однако, это стало подобно заискрившемуся неожиданно и так согревающе костру в темном и мрачном лесу, в котором мы обреченно заблудились, не зная пути обратно и есть ли он вообще. — Почему вы смеетесь? — я все-таки решаю хотя бы попытаться узнать, что стало причиной у Эмили, а затем и у зараженного ее смехом Мэтью, столь неожиданной смены настроения. — Просто. — сквозь смех тихо произносит Мэтью. -Я же говорю, дураки вы. — мягкая девичья рука треплет меня по волосам, взъерошивая и без того беспорядочно стоявшие локоны. И именно в этот момент, в это единое мимолетное мгновение, то, что казалось мне невообразимым безумием и бесконечной догадкой ощущается наяву. С широко раскрытыми стеклянными глазами я продолжаю смотреть на этих двоих не перестающих звонко смеяться со своими ужасно уставшими улыбками на вымученных лицах, словно это последнее, что у них осталось из того, что ассоциируется с счастьем. Смех. Улыбки. И в этот момент приют на секунду перестал казаться таким мрачным, а стены — такими сырыми. Люди, которых у меня язык не поворачивался и ломался назвать семьей сейчас ощущаются так по-родному. Как же было хорошо впервые. …И это последнее мое воспоминание из детского приюта. По крайней мере, последнее хорошее. Первое, единственное и последнее. После выпуска Мэтью из приюта по причине достижения совершеннолетия, Эмили растеряла все последние краски, которыми сияла, даже самые тусклые и бледные. А я вернулся к своей мерзкой жизни в приюте, но теперь она казалась еще более отвратительной. Я вернулся к бесконечным побегам из приюта во время тихого часа, в попытке убедить себя, что пределами этих высоких ворот есть жизнь и она не заканчивается в четырех серых стенах интерната. В бесконечных надеждах отыскать знак к светлому будущему, мои ноги вели меня далеко вглубь густых зарослей неподалеку растущего леса и после очередного пустого обещания самому себе о том, что я выберусь на свободу, я вновь разворачивался и шел обратно в это проклятое место. Словно на цепи привязанный пес, не способный отойти от своей будки дальше, чем на несколько метров, иначе кандалы на шее начнут с болью душить сильнее прежнего. Утро в этом аду пережить было пережить труднее всего, ведь самая ужасная часть дня в приюте — осознание, что я, в очередной раз, в нем проснулся. Я просыпался в холодном поту, вцепившись горячими руками в подрагивающие мокрые плечи и крепко сжимал самого себя в объятиях, пока сердце в груди долбило ребра, а сам я задыхался и глотал воздух. Развалившись обратно на упругой кровати, я мог лежать там до тех пор, пока кто-нибудь не столкнет меня с нее сильным пинком и оглушающим строгим криком, который я не мог распознать, ведь это были не Мэтью или Эмили. Постельное белье казалось липким, прилипая к телу и не давая подняться. Порой бывает ощущение, что даже подушка, на которой я сплю, пропитана всеми моими самыми мрачными моими мыслями и ночными кошмарам. Вся жизнь настоящий ад. Каждый день давался тяжелее предыдущего и даже открывать глаза по утрам давалось труднее с каждым разом. Каждую наступившую ночь в моей голове крутилась одна и та же фраза. Заевшая и не прекращающаяся уже несколько лет единая мысль, одна единственная. Каждый раз, ложась на кровать и пялясь в потолок по паре часов перед тем, как сомкнуть глаза, я думал только об одном. Лишь бы не просыпаться…