Сплин

Погано. Как же погано. Сами поганки не такие поганые, как это утро. Мой сон больше походил на то, что называют писатели «как в бреду», проснулся в четыре утра. За окном кричали петухи, чтоб их. Я не спал все это время, наблюдая, как солнечные лучи становятся все ярче. Наблюдал — мягко сказано, я просто смотрел в потолок, отмечая изменения в яркости. Вставать не хотелось, лежать тоже. Даже думать не хотелось. Но болезненные вспышки воспоминаний все равно проносились. Обычно я думал о подобном перед сном, но сегодня джекпот — я думал об этом два раза, считай, за один день. Или ночь. Перед глазами, как на пленочных кадрах был я. Мне тринадцать и я улыбаюсь после ночи полного раздрая. Я тогда хотел умереть. Забавно, да? Мне еще тогда говорили, что я рано начал, что надо радоваться жизни, доживать детство. И где сейчас те, кто мне это говорили? Давно уже и в глаза друг другу не смотрим. А в тринадцать уже что-то во мне поломалось. Каким же я был дураком… Мне четырнадцать и я впервые влюбился. Как полнейший дурак в старшеклассника. Так и не признался. Да и зачем, если он со своей Диной на каждой перемене на лестнице сосался. И смотрел на нее так, как смотрел на него я. В то время я часто плакал по ночам. Думал, что я мусор и в меня никто никогда не влюбится. Мне пятнадцать и я начинаю дружить с Людой. Дохрена мыслей, да? Иногда меня пугает, что я прокручиваю свою жизнь за какой-то там час. Четыре года уместились в воспоминания, которые уместились лишь на шестьдесят минут. И все они не особо радостные. Но ведь с годами худшее забывается, да? Скажите мне да или я снова захочу сдохнуть. Люда в то время тоже была не в порядке. Наверное, людей сближает горе. Она плакала по своему брату, я плакал от низкой самооценки и ужасной семейной ситуации. Н-да… Мне шестнадцать и я планировал суицид. Господи, думать об этом в полшестого утра так угнетает! Особенно, когда в глаза начинает светить солнце. Так ярко, что становится больно. И все же шарманка уже запела. Я тогда хотел летом умереть. Очень хотел. Черт… Я каждый день думал лишь о том, что я возьму и перережу себе вены. Я был дурак, даже похлеще, чем в тринадцать. Думал, что по мне будут плакать. И это единственное, что меня подначивало. Все со мной как с дерьмом общались. Что дома, что в школе. В школе иногда до них доходило, что срать там, где ешь — не прокатит. Ведь я отличник, а списывать у нас никто не стеснялся. И не общались со мной никто, кроме Люды. Люда не знала всего дерьма в моей голове. Сколько же может быть в ней, да, Дим? Сколько же дерьма… Я тогда копил деньги, чтобы маме было легче меня хоронить. А потом у бабушки случился инсульт и мне было не до смерти. Смерть помахала мне, улыбнулась и растворилась на горизонте. Я испугался. Я понял, что думать о том, что меня будут оплакивать совсем-совсем не охрененно. Бабушка болела и я видел, как страдала мама. А может по мне она бы так не страдала. Переворачиваюсь на бок, затыкая себе уши. Хватит! Хватит думать об этом! Блять. И вот мне семнадцать. Одиннадцатый класс. Помнится, я вообще не рассчитывал, что доживу до него. Не рассчитал. Что я из себя представляю к своим семнадцати, будучи выпускником? Просмотрел базовые фильмы, прочитал базовые книги, влюбился, не был любимым. Я просто ходячее клише неудачника. Жаль, я в игры не играю. И ем мало. Не так. Как же хорошо, что я ем мало! Не представляю, как бы я себе в глаза смотрел, если бы был еще и жирным… Не хочу никого обидеть. Вообще никого, кроме самого себя. Я потерял надежду на то, что меня полюбят. Как вообще можно найти гею пару в ебаном, блять, поселке? Никак. Я жду университета, жду, когда уеду в город. Мысли о переезде теперь становятся моим наркотиком. Уеду подальше от мамы, подальше от отчима, подальше… От всего. Чтобы каждый не знал друг друга в лицо, чтобы о тебе не судачили, если ты надел мятую футболку, чтобы не смотрели косо, не плевали ебучие шуточки, чтобы… Чтобы, чтобы, чтобы, чтобы… Заебало думать. Все заебало. А ведь нельзя с такими мыслями в первый учебный день. Лениво встаю с кровати, скидывая одеяло на пол. И оно заебало. Я его никогда не кидал, поэтому от лежащего на полу одеяла я себя странно чувствую. Пусть лежит. Главное, чтобы в него не залезли двухвостки. Фу! Поднимаю одеяло, злостно кидая на кровать. На носочках иду в ванную, обходя скрипучие доски в коридоре. В доме тишина — еще один признак, что маму я обидел. Вечная машина контроля вчера напоролась на иглу. Я не пошел на первое сентября. Знаете, я ведь никому не говорил почему не пошел. Никто не знает какой я комок комплексов. Сказал, что не хочу, Люда меня поддержала, хотя сама пошла. И фото в группу скинули, где все красивые и радостные. Вчера, правда, пасмурно было, но все равно. А я на двадцать пятом таким уродом везде получился… В общем, я решил, что в этот раз не пойду. Да и тупо это: стоять и слушать поздравления, желания, наставления… Мне и дома их хватает. Чистил зубы дольше обычного — казалось, что во рту воняет даже после пасты. Где-то в горле. Умывался я холодной водой, поэтому к концу процедур у меня немели руки от холода и пальцы не чувствовались вообще. Я не позавтракал, лег обратно в кровать. Разозлился на самого себя, потому что лежал я уже, если верить часам и своей памяти, уже четыре, мать его, часа! Встал, походил по комнате. Раздался звук уведомления. Подскочил к телефону, включил его и прочитал, что писала мне Люда. «Кстатиии, я вчера забыла сказать, у нас новенький!!!!!» И вслед за этим: «Кидалово, ты хоть седня заявишься?» Я ответил, что заявлюсь. Пожевав губу, потянулся к наушникам. Включил себе не особо унылые песни и начинаю одеваться. С проводами наушников это делать неудобно, но мне стало все равно. Я боролся с усталостью, настраивая себя, что сейчас я выйду в социум и буду другим человеком. До начала занятий еще сорок минут. Мне не сиделось и я то и дело дергался. В голову лезли мысли о новеньком. Надо же! На последнем году, с другой местности. Слаба всему, ведь он разбавит на некоторое время мою скуку. Я ведь все рожи вызубрил, что у нас в классе имеются. А тут новенький. Новое мышление, новые взгляды, новое… В голову лезут странные предположения о его внешности. Представлялся он мне или замухрышкой или принцем. Чистенький, маленького роста, застенчивая улыбка на лице… Черте что в голову лезло с утреца попозже. Когда я вышел на улицу, я захотел спать. Мимо меня проходили люди и я вглядывался нет ли среди них того самого новенького. Идти мне было минут пять, если быстро, то я мог и за три. Когда из-за угла я увидел школу, то спать захотелось еще больше, а бороться с усталостью хотелось все меньше. А как же сиять желанием покорять и грызть науку, Дим? Как же лучезарный вчерашний пинок от матери, который должен был вызвать во мне продуктивность? Но чувствовалось все так, как будто я несу свою задницу для траха во всех возможных и невозможных позах. Внутри пахнет краской, цветами и приторными духами. В коридоре школы дохрена людей. В глазах пестрит от белых рубашек, бантов на голове девочек и гольф. Все наглаженные и напомаженные. У парней волосок к волоску. И все незнакомые. И маленькие. Больше нет старшеклассников, нет тех, на кого смотришь с восхищением. Черт. Я забыл расчесаться. Подхожу к зеркалу, возле которого стоят две девчонки и о чем-то хохочут. Смотрю на себя, выдаю вердикт — катит. Вполне сносный вид, просто на затылке топорщится. Лицо, правда сдает позиции по гладкости моей же рубашке. Помятое от недосыпа и глаза, как у трупа. Как у самого свежего трупа. Видимо, мне не хватило тех полчаса умываний для преображения в принца. Встречаю Люду на лестнице. Она стоит с какой-то девочкой, которую я вижу впервые, но когда замечает меня, то сразу от нее отходит, напоследок обнявшись. Люда красотка. Но худее, чем я! Она прямо-таки скелет и кожа, но она выше меня на пару сантиметров и никогда не горбится (еще одно очко не в мою пользу). Она выглядит не особо празднично, хотя отовсюду в глазах пестрит от белых рубашек и фартуков. Подруга вся в черном: черные в обтяжку брюки, черная широкая рубашка со смешными огромными карманами. Волосы светлые, что делает ее похожей на падшего ангела (ну уж простите, что у меня такие ассоциации). На крыле носа блестит кольцо. — И кто это был? — Спрашиваю я, после того, как мы с ней обнялись. — Ема… я ведь имя забыла! — Говорит она, прикрывая рот и таращится на меня. — Вот кукушка! Улыбаюсь, смотря на ее растерянность. — Мне показалось, что вы вполне мило болтали. — Она милая, но мне не о чем с ней болтать. Как будто с воздуха куличи лепишь. Ты как, кстати? — Я еще не понял как я. — Хреново. — Пиздец! А я сегодня до трех не спала. Вертелась и крутилась. Вся извелась от мыслей, прикинь. А потом в пять утра мамин кошак ебаный начал носится. Он мне на живот прыгнул, я думала, что умерла! — Она театрально хватается за сердце, а я хихикаю, представляя жирного кота, который носится по ее комнате, где буквально ВСЕ заставлено тем, что можно смахнуть на пол. — А мне нравится Барсик! — Говорю, начиная фыркать от смеха. — Да пиздец, а я его прям обожаю! — Такой срач в доме, просто охуеть! Он мне воду разлил, цветок чуть не перевернул. — Говорит она, раздражаясь, — А самое главное, он буквально сел, чтобы начать в него срать! Начинаю хихикать, пока Люда приводит доводы, что это вообще не шутка, а покушение на сакральное в ее мире. — На моем еблете тоналка, чтобы скрыть мои краснючие глаза. Видно? — Она приближается к моему лицу, а я начинаю изучать. Лицо у Люды всегда было бледным, а веснушки на носу никогда не сходили. Сейчас они бледнее, а глаза и брови контрастнее. Брови тонкие, изогнутые. Особенно сейчас, когда она их приподняла в ожидании моего мнения. Я невольно глянул ей в глаза. При свете они были очень зелеными. Как у ее Барсика, который срет куда не надо. На солнце они были цвета зеленого раннего сена, болотного, немного грязного оттенка — в темноте, а прямо сейчас что-то среднее. Ресницы у нее короткие, не накрашенные. Губы упрямо сжаты в тонкую нитку, почти не отличались оттенком от кожи. — Ну… Видно, что есть тоналка. — И выглядит стремно? — Как у всех, у кого на еблете тоналка. А вообще у тебя ночь насыщеннее, чем все мое лето. И жизнь, наверное. — Да не гони. Мне бы в твое царство спокойствия. А стоп! — Она поднимает указательный палец правой руки, — У тебя предки е-ба-ну-ты-е. Беспокойствия! Мы заходим в класс. Сканирую лица и понимаю, что новенького нет. Внутри то просыпается, то снова выпадает в осадок чувство предвкушения. Мы садимся за вторую парту третьего ряда. Нас в классе двенадцать. Больше половины я ненавижу. Хотя странно думать об этом, скорее я не испытываю к ним симпатии. Мне даже привет им говорить противно. Будто язык не двигается. Захожу молча, махая рукой Кате, которая улыбается мне. Она из другой половины, она хорошая. Староста, хотя много на себя берет. Рано повзрослела, хотя я этого не понимаю, хоть тресни! Как ей не влом делать все за нас, таскаться за учителями, за учениками, делать дохрена работы по дому вместо своей мамы. Я слышал истории про таких «Золушек» и они кончаются депрессией к тридцати годам… — Слух, а ты новенького видела? — Спрашиваю я, поворачиваясь к Люде. — Видела, — кивает она. — И что? И как? Какой? — Воу! — Люда поворачивается, улыбнувшись, — Обыкновенный. Но самое стремное — он городской. Думаю, что высокомерный. На линейке ни с кем не болтал, стоял в сторонке. Даже не знаю… — Какой-то отбитый, раз с города, — ответил ей я. — Отбитый к отбитой. Он же у той бабки поселился. Ну, которая, ну… — Что ну? Люда замешкалась. — Ну у которой крыша тютю. Она еще приходила к нам в школу и пела «Мальчик хочет в Томбов». — Нихера, — выдохнул я, — у нее внуки есть? А че она тогда одна живет? Пиздец, родственнички. — И не говори. Интересно, где так накосячить надо, чтобы тебя в поселок к бабке отправили. И зачем он переехал, если не косячил. А с другой стороны — какая нахер мне разница, ну! Я замолкаю, еще больше раззадоривая себя на фантазии, и насрать на Люду с ее характеристикой! Достаю учебник, Люда достает тетрадь. — В край оборзела? В первый день с пустым портфелем? — Но-но! Я взяла с собой алгебру. — Ну и сучка ты. Прозвенел звонок. С грохотом в класс ввалился Вова. Он низкий, страшный, упитанный гопник. После школы собирался в армию, да и ради всевышнего пусть валит. Вова-то ввалился, а учителя не было уже семь минут. Я смотрел на часы, наблюдая как красная отсчитывает секунды, Люда копалась с безучастным лицом в телефоне. Застучали каблуки в коридоре по плитке. Литераторша кому-то трындела про школу. «На первом этаже в левом крыле столовка, а спортзал левее от входа. Впрочем, щас с ребятами познакомишься, они покажут». Или в ответ говорили очень тихо, или не говорили вообще. Слышно не было. В дверях появилась учительница. На ней была нарядная сиреневая блузка, с веревочками на рукавах и юбка-карандаш, что сидела на бедрах очень даже неплохо. Я слышал в туалете, как Вова со своими друзьями говорят о желании присунуть русичке. Красная помада на губах, широко раскрытые глаза и лисья улыбка. Вслед за ней зашел парень. Они оба были одного роста и подошел он к ней близко. Я даже не дышал, когда смотрел на него, хотя я все еще хотел спать! И меня, между прочим, все заебало! Но черт, это как увидеть новую шоколадку на полке обоссаного ларька. Новенький смотрел куда-то вдаль. И это у меня-то глаза, как у трупа? У него они и вовсе затуманенные были, как у ежика из мультика. Он смотрел, но видел перед собой ничего. Вот так это я почувствовал. Ему плевать! Ему на все плевать! Вот почему Люда сказала, что он высокомерный. И правда, может и высокомерный. Сидели мы далеко, но я видел его лицо. Оно было такое, что взгляду не за что зацепиться. Ему бы дилером работать — никто не просечет, что он мутный. Вот посмотришь и как открытая книга. Никакой зажатости, хотя он под столькими взглядами, которые как мухи на говно так и липнут, пытаясь разглядеть изъян. Блондин. На голове короткие, чуть ли не наголо стриженные светлые волосы. Лицо худое, но челюсть немного…квадратная? Брови темные и ровные. Губы тонкие, сжатые в нитку. Обычная белая рубашка, обычные штаны. Значит не богатей. Глаза мне разглядеть удалось плохо, с третьей парты и минусовым зрением. Не человек, а геометрия. В классе стало тихо. — Здравствуйте, — говорит учительница, — Че сидим? Встаем. Мы лениво отнимаем жопы со стульев. — Здравствуйте, Марина Сергеевна. — хором. — Я вчера его уже представляла, но для тех, кто не присутствовал (об этом мы еще поговорим), — на этом моменте она посмотрела на меня, отчего я съежился, — но оглашу еще раз — это ваш новый одноклассник — Александр Барт. — Еще один немец, — хмыкнул Вова. — Вов, закройся! — Говорит Катя. — Э, да тебе че, я о Димке — не о тебе. — Говорит он, переступая с ноги на ногу. — Это было неуместно. — Говорит Марина Сергеевна. — К тому же, сказал как нацист. — Говорит Люда. — Че вы гоните! Я прост сказал. — Он хмыкнул зыркнул на Сашу, потом на меня. Улыбнулся. — Они даже как браться. Оба белобрысые. — Варежку закрой. — Говорю я, начиная раздражаться. — Садись к Денису, — говорит Марина Сергеевна новенькому, кивая на вторую парту второго ряда. Денис убрал с соседнего стула портфель, сгреб учебник с тетрадью на угол парты. Он был ровным парнем, правда меня немного клинило, когда они с Вовой вместе общались. Вова на Дениса действовал так, что Денис становился отражением ебанутости Вовы. Еще он был из разряда людей, которые могут носить свитера с шортами летом, осенью и весной. Саша сел за парту, достав сначала учебник, потом тетрадь, потом ручку, карандаш, стерку и линейку. — Чудной, — сказал я Люде. — А? — спросила она, а я кивнул на новенького. — А… кажется это называется не так ласково, но будь по-твоему. Выхожу из класса последний, чуть ли не упираясь на стены. Перенервничал. К тому же, на меня сейчас очень профессионально надавили. Так только мама может — словами припечатать. А, оказывается, так еще может Марина Сергеевна. Чтоб ей пусто было! Подумаешь, не пришел! Да и насрать мне, что я на красный тяну, насрать, что директриса в бешенстве, насрать… Помимо этого Саша оказался не таким застенчивым, чтоб и ему пусто было! В классе всегда был и останусь главным умником я! Блядство, это единственное, что не давало мне скатится к уровню, когда смотришь в зеркало, а в голове только «я чмо, я чмо, я чмо». Потому что я был хотя бы самым умным в школе. Как бы тупо это не было, но мне это льстило! До сегодняшнего ебланского утра! До Саши! До того, как он раскрыл рот и разговаривал с Маринкой десять минут о произведениях, которые я не читал! Можете представить, что я чего-то не читал, что читали бы мои одноклассники??? Ладно, Люда тоже умная. И я не такой уж король, но все же какого хуя?! Тихо бешусь. — Че, он тебя бесит? — шепчет мне Люда. — Нет. Новенький как специально идет впереди. С ним идет Оля по левую сторону, а справа Вова о расспрашивая его о жизни. — Че они прилипли к нему, — спрашиваю раздраженно, — как мухи на свежее… — Говно? — Заметь — ты сказала. — Да не парься ты. — Говорит она, стукая меня по плечу. Рука у нее костлявая и тонкая. Пальцы короткие, а ногти очень аккуратные. — Тебе же литра не всралась. — Он мне не всрался, — говорю я. — И прекрати анализ, Фрейд ебучий. А Оля его охмурить настроена. Смотри, как лицо корчит, — киваю вперед, Люда поворачивает голову в их сторону, но никак не комментирует. — Или всрался. Ты же кренишься от синдрома отличника. Он нашу Маринку на стихи раскачал, а она редко выпадает в нирвану. Если так продолжится, то тебя надо будет откачивать валерьянкой, а то убьешь своего соперника голыми руками… Пихаю Люду локтем. Та лыбится, удовлетворенная своей внимательностью. — Завали варежку, пожалуйста. — Правда глаза колит, — говорит ехидно и заходит в дверной проем английского первой. День проходит медленно. Часы, будто издеваясь, тащатся, а не идут. В первый же день считаю минуты до конца каждого урока, поглядывая то на доску, то на Сашу. Вот же сука. На алгебре мне становится боле менее нормально. На меня и кабинет, и учитель, и цифры действуют отрезвляюще. Урок начинается с повторения. Я пытаюсь думать, но выходит со скрипом. В девятом классе, как раз перед моими заебами о суициде, я очень усердно готовился к экзаменам. Начал с января, каждый вечер сидел над примерами. Удивляюсь самому себе, ведь я чуть ли не блестел от знаний. А что же со мной стало?! В голове если не перекати-поле, то сверчки, которые дохнут от голода, ведь чтобы жить в голове надо что-то есть? А у меня все мозги за лето на солнце изжарились. — Как вы знаете, если мы сейчас подставим число, то ничего не выйдет. Это называется неопределенностью, — говорит она, строча на доске пример. — Итак, ребят, как мы должны поступить? Делить на старший член, — проносится в голове, но я сомневаюсь. Все еще придавленный речью о пропуске линейки я решаю промолчать. А вдруг неверно? А может сказать? — Надо разделить на х^3, — говорит Саша, как только я открыл рот. Ебануться. Я смыкаю челюсть так, что становится страшно за сохранность зубов. Учительница кивает, по-любому, про себя отмечая, что Саша еще один способный ученик. Ну, почти половина класса идет на физмат — и так достаточно. Достаточно, черт возьми, Саша. Тебя нам не надо. Не надо. После алгебры замечаю, что с новеньким все перезнакомились. Даже Люда подбежала и пожала ему руку. Он мало проявлял в этом участие и никак не проявлял заинтересованность. Ничего не проявлял. Абсолютное затишье эмоций. Надо же так себя держать. Саша уходит самый первый и идет быстрым шагом. Прихожу домой. Не раздеваясь, падаю в кровать, которая осталась не заправленной с утра. Мамы дома нет, отчима тоже. В ушах собственное сопение. Дышу громко, так, что самому начинает мерещится, что вот-вот и слезы пойдут. А он ведь ни разу в мою сторону за весь день не посмотрел. Конечно, глупо. Да, по-идиотски. В эту игру — гордый/не гордый играю только я. И я знаю, но думать прекратить не могу. Не могу, хоть тресни моя голова на два полушария. Сделайте мне дырку во лбу, может у меня появится шестое чувство и исчезнет кретинизм — как бонус? Нужна фея или джин. Потереть лампу, сказать: Джин, я хочу себе самооценку на адекватном уровне, и бац — уровень Бог активирован. Теперь Диме не страшны никакие конкуренты, теперь мы совершенствуемся смотря на себя прошлого, а не на соседние парты. Помнится, что все зародилось еще в младших классах. Когда я еще горел желанием учиться, хотел быть умным. Боже, я смотрел Барбоскиных и думал, что я буду Геной. Буду самым умным и в моей комнате тоже будут висеть плакаты с формулами. А потом Папины дочки... А что, думаете пацаны такое не смотрят? А я смотрел и думал, что буду Галиной Сергеевной, но только в мужском поле. А потом Веник. Черт, Веник был моим первым любимым киноперсонажем. Самым любимым. Я даже хотел носить очки не от плохого зрения, а от того, что очки носил Веник. Пересмотреть бы сейчас их, но я уже взрослый и пойму, что все их умные фразочки просто умные фразочки. Мне и в пингвинах нравился тот, что длинный и всегда с блокнотом. Он был самым умным, если я не ошибаюсь. Мне всегда нравились умные, всегда хотел быть таким же. И как же тупо было думать, что если я хорошо учусь, то становлюсь умнее! Маленький глупый мальчик, четырнадцатилетний влюбленный дурачок! Даже пятерки кажутся обманов, моим главным обманом в оценке знаний! Но ничего не могу с собой поделать. Как бы я не устал, в голове вырисовывается один из болезненных диалогов с мамой. Это был класс третий или второй: — Почему у твоей однокласснице первое место, а у тебя третье? — Спрашивает мама, глядя на меня и перестав чистить картошку. Повисшая тишина давит так, как будто давление воздуха умножилась на десять, а в конце приписали приставку «кило». Ни единого движения, только ее холодные глаза. Я ощутил в тот момент, что тишина имеет массу. Огромный вес, что придавливает тело к стулу. Подавляю желание сбежать в комнату, закрыться и разреветься. Третье место досталось мне через слезы. Экзаменаторы меня пожалели, когда от незнания я расплакался. Я был последним в аудитории, поэтому они и пожалели. я и так еле занял. Я и третьего не достоин. — Дим, че ты молчишь? Я спрашиваю! — Она начинает сжимать и разжимать губы. — Не знаю. — В смысле ты не знаешь? Как эта Саша учится? — Она на тройки… — тихо, одними губами говорю я. Перед глазами скатерть тонет в разводах. Только не сейчас. — Тогда какого хрена, я спрашиваю, ты не первое занял, а! У тебя что за оценки? Так на пять ты должен был занять первое место! Почему ты так плохо готовишься, а! В жизни чтобы чего то достичь, надо… Отгоняю мысли. Только сейчас и копаться в детских обидах и травмах. Усмехаюсь сам себе: надо же, его ведь тоже Сашей зовут… Все Саши умные, что-ли? Закрываю глаза, мысленно обещая себе позаниматься вечером и подтянуть алгебру. Я ведь хотел на математика идти, а в голове дыра знаний. Перед тем как уснуть в голове представляю новенького, пытаясь воспроизвести его черты лица, но выходит плохо. Он какой-то мутный персонаж, что где-то под ребрами кроется что-то детское, когда видишь коробку подарков. Так и хочется залезть в него во внутрь. Вот ведь!