Сплин

На следующий день я не подошел к нему, хотя за ночь все передумал. Передумал, что буду на него злиться. Да и не бесит он меня почти. Да это только первый день был. Не знаю, что на меня нашло! Меня так заштормило, так я занервничал, что не смог. Страшно стало. И почему-то обидно. А потом начались длинные выходные. Отчим собирался в командировку. Слава всему, он съебет почти на месяц! Я никогда не чувствовал себя таким радостным. Ходил и от кислорода пьянел. Понедельник. Я опять не выспался, опять снилось что-то глупое и не особо радостное. Мне хотелось застрелиться под звон будильника. А лучше взорвать школу. Не помню как прошло мое утро, но на длинной перемене я начал грызть ногти. В классе сидели только мы с ним. И он стойко делал вид, что ему плевать! Уверен, что ему и правда было плевать, один я как дурак столько надумал, что хватит засорить планету, будь мои мысли пластиком. Вот сейчас-сейчас. Встану и подойду. Только он моргнет еще раза два, чтобы наверняка. И пусть! Пусть я на втором месте, пусть мне хочется плакать от неполноценности. Не могу решиться, черт тебя дери! Я так никогда не рожу. Никогда не поменяюсь. Я жалкий. Все, блять, Дима! Харе ныть, заебал! Раз… Не могу, не могу, не могу. Я сейчас задохнусь! Как это знакомиться первым? Как это подойти и познакомится? Как вообще рот разлепить-то! Два… Так-так-так, не дергай коленом! Нога, успокойся ради всевышнего! Три! Я встаю и не замечаю, как падаю на соседний стул справа от Саши. Нога трясется, но пытаюсь сделать так, чтобы это не было заметно. Не касаюсь пяткой пола. Руки вспотели. Какая пошлятина, черт возьми. Саша вблизи ощущается намагниченным. Наверное поэтому у меня волосы на руках поднялись. Я его не нюхал, но за секунду я уловил запах порошка одежды. Нос в профиль у него ровный. Все больше утверждаюсь, что «человек-геометрия» ему идет. Почему сердце-то так стучит? Неужели я так боюсь? А чего я, собственно, боюсь? Конечно, отказа, издевок, насмешек, но Саша таким не выглядит. Он колкий, но не гадкий. Или я дурак последний и моя интуиция мне гадит под дверь. Хотел было начать говорить, но в горле что-то встало. Я неловко покашлял, на что он поднял голову и уставился на меня. А глаза-то у него голубые-голубые, как у хаски. Это преступление! — Мы не познакомились, — начинаю я. Мой нервяк достиг уровня, когда вот-вот и начнут краснеть щеки. Замечаю — под левым глазом родинка, на щеке и на подбородке. Красиво смотрятся на бледной коже. Беру себя в руки. Молчание бьет по нервам хлеще, чем по пальцам розгами. Мама в детстве так делала, чтобы я ногти не грыз. — Дима, — говорю, протягивая руку. Он протягивает свою в ответ. Пальцы длинные и аккуратные, на руках выступают вены. Засматриваюсь и жму руку слишком долго, а потом вспоминаю о своих руках. О том, что у меня пальцы и ногти искусанные, кривые. — Ты немой? — Выдавливаю смешок. Такой нервный и жалкий, что хочется, чтобы земля потеряла свои физические свойства и отправила меня в тартары. — Нет, не немой. — Тогда почему молчишь? — Так ты знаешь мое имя, — Говорит, смотря на меня. На радужках ни одной крапинки, только по краям темно- синие. Как толща воды с пропускающими лучами солнца. В них хочется залезть, аккуратно раздвинув пальцами. Нежно так, чтобы не сломать, а потом плавать вместе с китами и рыбами. Оттенок красивый, но смотрит он холодно. — Ты мне понравился, — говорю я, забывая думать. Эта фраза вырвалась быстрее, чем фильтр в моей голове пропустил бы до функции «озвучка». Если так, то это преступление так меня подставлять! Это худшее, что я мог сказать от безысходности. Я, конечно, часто туплю, часто нервничаю и выдаю чушь. Очень часто, но сейчас я бледнею и краснею с высокой частотой. — Я что? — А? Что? — Я притворяюсь дурачком. О, да это худшая тактика, болван! — Я имею ввиду как человек. Для дружбы! — Улыбаюсь я, делая вид, что я со всеми веду себя как клоун. О да, сейчас я ощущал себя именно им, ибо смотрели на меня явно как на невменяемого. — А…а если ты мне не? — Спрашивает он, расслабляя лицо. — Исправим? — Неуверенно тяну я. Он хмыкает и отворачивается от меня, перелистывая учебник. И замолкает. Обливает волной негодования. Не волной, а самой настоящей лавой, потому что как объяснить то, что я краснею, как рак. — Больно надо, — мямлю (боже, какая я мямля!) и встаю со стула. Выхожу из класса, когда звенит звонок. Учителя нет, поэтому спокойно-неспокойно иду на лестницу. Сажусь на ступеньки, упираясь локтями в колени, сканируя облупленную и потрескавшуюся краску на противоположной стене. Ну нереально бесит!

***

Саша оказался умным и талантливым, сука такая. Он быстро решал в уме, чего я не умею, он помнил те формулы, которые не помнил я. Он был чертовски хорош. Я завидовал этому. Но имел смешанные чувства. Меня тянуло к нему. В голове звучало: он сильный, сильный, сильный. И это не могло не восхищать. Люда шарит в биологии — хочет идти на ветеринара, половина идет на юристов и бухгалтеров, а Саша… Куда он пойдет, когда эта монета с двух сторон имеет выигрышный результат? И с литрой, и с историей, и с правом, и с чертовой физикой… На фоне этих размышлений идет нижняя строка крупным шрифтом: куда пойду я? В голове отдается болью от воспоминаний разговора с мамой. Они вообще с ней когда-то были приятными? Блять, они вообще когда-нибудь приятные? Такие, чтобы в конце мне не хотелось разрыдаться и спрятаться в шкафу? Такие, после которых я бы не грыз ногти? flashback … — Тебе через год выпускаться, а ты… Мама не поднимала на меня взгляда. Она смотрела в телефон с таким сосредоточием, что было удивительно как она формулирует мысли. Мы сидели на кухне, воняло мясом. В руке кружка с мокрым пакетиком чая на дне. Возле нее несколько маленьких крошек от печенья. Я разглядываю скатерть и свои пальцы, которые вертят бесшумно кружку, наматывая ею круги по столу. — А я? — Кружка уже не вертится, я начинаю кусать заусеницы на указательном левой руки. — Ерундой страдаешь. Я тебя ни разу не видела за учебниками за лето. Ты вообще куда собираешься, а? И перестань ногти грызть! Убираю руку под стол, но не выдерживаю того, что приходится сидеть без движения. Начинаю ногтями расчесывать запястье. — Ты издеваешься? Никто за уроками не сидит летом. — Ты же понимаешь… — Она молчит. Через секунд десять поднимает на меня глаза, — У меня нет денег, чтобы ты учился на платке. Бабушка болеет, много уйдет на лекарства, не дай бог помрет, — надсадно завершает мама. Сердце бухает вниз. — Ты, — в горле предательски сухо, — серьезно? Серьезно? Я же… Я поступлю сам, ничего мне не надо. — Тогда начинай уже сейчас готовится. Лучше, конечно, было бы идти на врача, там такие деньги, — протягивает она, вставая и забирая у меня кружку, — но ты не сможешь, да и неинтересно тебе — ты же у нас с цифрами возишься. А ведь у Нинки пацан пошел, сейчас ей деньги присылает, практику проходит… Я ушел, ничего не сказав, а она и не заметила. Ей и не нужно ничего отвечать, потому что все не имеет значения. Лег в кровать, не видящими глазами прошелся по стене. Плакат Наутилуса. Сейчас бы послушать альбом, успокоится… На другой стене, выше шкафа с книгами висела «доска почета». Грамоты, фото детства скрывали обои, которые не менялись уже лет шесть. Все это не я. Нечестное и фальшивое. Дурное доказательство, что я не «блин комом». the end of the flashback Куда я думал… А куда я вообще годен? — думаю я. В этот момент я подпрыгиваю, и еле удерживаюсь, чтобы не закричать от толчка крепкими короткими пальцами под ребра. — Дура, ты че делаешь? — Было не так больно, как неожиданно. — Дим, что с тобой? У тебя скоро ногти в мясо будут, ебнутый! — Зло шепчет, чуть ли плюя ядовитой слюной в лицо. Понимаю, что все это время грыз ногти. Смотрю на пальцы левой руки и кривлюсь. Только сейчас, отодрав их от своего рта они начинают болеть. От слюны пальцы обдает холодом и болью в содранных местах. Ногти кривые, на безымянном пальце сбоку нет кусочка кожи. Я думаю: почему кровь не идет, ведь надо бы. — Не заметил. — Говорю я, убирая руку под парту. Она щурится, потом отворачивается от меня, обращая внимание на доску и шепчет тихо: — Поговорим вечером. В семь возле магазина «Добрый» встретимся. Выхожу из дома без единой мысли. Смотрю вокруг, отмечая, что таких теплых дней, как сегодняшний, остался мизер. Скоро начнутся дожди, грязь и холод. Снова состояние апатии и обреченности. Как же ужасно на меня влияет погода! Оделся я сегодня в синюю ветровку. Нравилось мне в ней то, что она была большая и карманы были большие. Я взял с собой платок и завернул саднящие пальцы в него. Я еще не настолько люблю себя, чтобы мазать пальцы мазью. Дохожу до магазина, где меня уже ждет Люда. Люда стоит в джинсовке отца, в черных джинсах и кедах. На голове бардак, и глядя на ее вид, вспоминаю, что опять забыл расчесаться. Мы идем не спеша. Она рассказывает о своем дне, опять упоминает кота и то, что будет с ним в следующий раз, если он не прекратит носится по дому. Идем в сторону заброшенного стадиона на краю села. Стадион давно зарос травой и колючками — на нем никто не бегает. На краю вытоптанная лужайка рядом с футбольными воротами. Сетка порвана и дергается на ветру. С другой стороны роща и река. Чуть дальше дамба, а за дамбой кладбище. По левую сторону стадиона продолжение поселка, за ним слышен звук колес — там трасса. За трассой, в метрах тридцати железнодорожная дорога. Мы забираемся на самый верх трибуны. Пока поднимались все доски трещали и опасно прогибались. Люда откидывается назад, кладя себе под голову руку. — Грязно же, — говорю я. — Все равно шмотки не первой свежести. Вдалеке слышен поезд. Смотрю и пытаюсь сосчитать вагоны, но сбиваюсь и отвожу взгляд на березы. Люда смотрит на небо. Облака мерно плывут, то закрывая, то открывая лучи солнца. — Как бабушка? Я забываю спросить. — Лучше, — впрочем, я и сам забываю. Надо будет к ней сходить на выходных. За ней приглядывает мамина сестра, иногда приходит моя мама, чтобы помочь продуктами. А я не хожу. Мне не по себе. — А ты знаешь к кому он приехал? — спрашиваю я, не называя имени. Не могу произнести — оно застревает где-то в области ямочки между ключиц. — К бабушке. Я же говорила. — Люда закрывает глаза, сгибает ноги в коленях и кладет одну на другую. Ноги худые, будто переламываются в изгибе. — Видимо, забыл. — К бабушке, которая ненормальная. Помнишь такую, что живет на Школьной в конце? — И нахера он приехал… — Этого я не знаю. А может он тоже, — говорит Люда, поднимая голову, смотря мне в глаза, — ну… того? — Пф, не думаю. У него в голове целая библиотека. — Говорю я. Спусковой крючок обрывается. Трансформатор не выдерживает и перегорает. Авария. Люда вся подбирается. Руки у нее в карманах джинсовки. Сверху вниз видны бледные веснушки на носу. — Не-не-не, я знаю. Не надо меня анализировать. Не надо. — Надо. — Нет, Люда, я не буду обсуждать это. Люда резко садится. Резко разворачивается, крутанувшись на заднице и садится по-турецки. — Ты грыз ногти в последний раз на экзамене. В девятом классе. — на последней фразой она делает ударение. — И че? А может летом еще, ты ж не знаешь, — говорю я, начиная мямлить. — Нет, знаю. Тебе опять мама что-то сказала? — Нет. — Что сказала? — Блять, ну Люда! — Я жду. Набираю воздуха, смотря на нее, она смотрит на меня. Я сдаюсь. — Люда… — Смотрю на нее умоляюще, но она непреклонна. Сдаюсь. — Сказала, чтобы я пахал на платку. В этом нет ничего необычного, просто честность. У нас правда не будет лишних денег. У бабушки сердце и это же траты и на больницу и на лекарства… — А… Люда проводит рукой по лицу, уставившись себе на кеды. — Твоя мама немного ебнутая. Зачем говорить об этом, сука, в начале учебного года? — Она это все лета мне говорила. — И ты молчал? Криво улыбаюсь, прячась за улыбкой, как за ширмой. Люда молчит, обдумывая, что говорить дальше. По лицу вижу, что ее ситуация тоже поставила в тупик. — Ну и че ты нервничаешь? — Наконец говорит она, почесывая кончик носа. -Ты же дохуя умный, просто в лишний раз они тебя дергают. — Не умный. — И поступишь ты! Я тебе отвечаю, мизинцем клянусь — я его откушу, если ты не поступишь. К тому же, у тебя есть отец в городе. Я не права? На крайняк можно и у него попросить помощи, а вообще ты не должен думать об этом заранее. Весной, в феврале я еще понимаю. Побереги себя, а? — У отца семья, мелкий магазин техники. И двое детей. Подступает противная обида, которая вертит внутри желудок, сворачивая его. Надо взять себя в руки, надо быть сильным. Надо быть как… Саша лезет в голову, разбивая ее, как копилку, молотком. От него уже все ноет, хотя с того дня мы с ним не разговаривали. — Ладно, спасибо, Люд. Я постараюсь. — Выдыхаю я. — Я же вижу, что тебе трудно. Мне не… Дергаюсь. Не хочу я на нее смотреть. Когда мне начинают говорить такие вещи, я не могу нормально это воспринимать. — Знаешь, — говорю нарочито громче, чтобы не поникнуть окончательно, — может пройдемся? Мы встаем, а после около получаса бродим по улицам. Говорим обо всем: о сериалах, актерах, фанфике, который она недавно прочитала. — Давай свернем на Школьную? — Предлагаю я. Люда кивает, мы сворачиваем. Улица длинная, красивая. В конце стоит огромная двухэтажка, а так все дома частные. Красивые сады с цветами под заборами, аккуратные домики. Я глазами ищу дом той бабушки. — Че, хочешь «случайную» встречу? — Довольно тянет она каждое слово. — Э-э-э… Нет. — Говорю я. Вообще-то да. Пока идем, пересказываю наш с ним диалог. Не знаю почему я не говорил ей до этого. При рассказе не упоминаю, когда мы с ним говорили. Больше не чувствую такой неловкости. Во мне проснулось какое-то упрямство в отношении Саши. Как будто общение с ним является трофеем. — Ну чел серьезный, — говорит она, — Мне Оля рассказывала, что он ее послал. Хотя…может и не в серьезности дело, а он просто импотент. А вообще по рассказу он какой-то душнила, нет? Нафиг ты паришься? — Не переоценивай Олю. Проходим мимо его дома. Люда начинает говорить о чем-то, но я не слушаю. То и дело посматриваю во двор. Забор низкий, аккуратно покрашен синей краской, деревянный. Возле него стоит скамейка. Небольшой сад: яблоня и не особо ухоженные кусты малины, которую давно забросили. Вишня разрослась и уходит вглубь двора. Возле калитки растет Ива. Сам дом очень маленький, с маленькими окнами. Наверное, от силы, комнаты две. — Пс, ты под ноги смотри, а то носом дыру в асфальте сделаешь! — Говорит она с весельем в голосе. — О… В красной жеваной футболке (как из жопы, ей богу) стоял Саша, поливая вянущие цветы. Долго смотрел. Он увидел, мы пересеклись взглядами. Он посмотрел на меня и на Люду, а потом помахал. Люда махнула ему в ответ, на что он кивнул и ушел за деревья. Помахал! Он мне ладошкой! Мне и Людей! Но главное — мне! — Ты втюрился? — Невинно спрашивает Люда, делая брови домиком. — А ты может нахуй пойдешь? — Говорю, копируя интонацию. А радости у меня столько, что можно идти работать в благотворительности. — Хочешь об этом поговорить? Громко вздыхаю, оставляя вопрос висеть в воздухе. А все-таки он крут. Чертовски крут тем, что ему линейно на все. Он выглядит так, как выглядит человек полноценный. У которого внутренний мир яркий, правильный. И он знает чего хочет. В молчании мы дошли до ее дома. — Почему он такой? — Спрашиваю глухо. — Какой? Симпотный? Секси шпекси? Мега ультра сексидол? — Да харэ! — чувствую, как щеки начинают гореть. — А ты из тех, которые краснеют от слова «секс»? Больше не буду! — Говорит она с визгом делая пару шагов от меня подальше. — Я же серьезно. — Раздраженно шиплю. — Почему он, почему не такой я? — Какой? Умный? А… может тебе хуй забить? С такими заебами ты в лет двадцать лопнешь и сторчишься в подворотне. — И все же — что ты о нем думаешь? Люда сделала боле менее серьезную мину. Помолчала, подбирая слова, а потом резко развернулась ко мне и положила руку мне на плечо. Замечаю, что стоит мы как раз у ее дома. — Думаю, что он неплохой парень. Он умный, самоуверенный и целеустремленный, да и симпатичный. А еще у него не было детства, где за четверки пиздят ремнем. И скорее всего не было твоего отчима. — А… — А вообще вы два сапога пара! Не смотрел бы ты на него через зависть, то увидел бы себе подобного. Оба отбитые и дрочите на мс^2! Ты дурак, ой как же ты дурак… Дима, у тебя в голове совсем не то, что надо. Там, чес слово, одни черви, что пожирают тебя. Почему ты не думаешь о другом? Ты же рисовал, играл на гитаре, так почему забросил? Самое время начать снова, чтобы хоть как-то тебе успокаиваться. Замираю, смотря в ее глаза. Столько доброты и заботы в них сейчас, и направлено это все прямо на меня. Обнимаю ее и мы стоим так секунд десять. — Люда, — протягиваю я, — какая ты хорошая. Люда отодвигается от меня, улыбается и целует в щеку. — Это только сегодня! — говорит она на прощанье, и уходит. Пару минут стою, глядя как она заходит на веранду. Назад решаю пойти по Школьной улице. Может я его опять увижу? Как же тупо. Иду, но стараюсь не смотреть в его дом. Нет, это уже паранойя! И не стоит он на том же месте, чтобы я прошел мимо же? Не стоит. Сидит. На скамейке. Опять начинаю нервничать. Вижу, что в руках у него книга, в ушах наушники. Подойти? Не подойти? Он ведь мне помахал! Значит… Что же это значит? Что мы друзья? Выдохни, блять! Хочется и не хочется смотреть в его сторону. Сажусь рядом. Как? Почему? Без понятия! Я сижу и чувствую внутри себя целый шквал эмоций. А ведь и правда, почему я так тянусь к человеку, который ощущается по ауре как бетонная стена? Он берет телефон в руки, выключает музыку и кладет телефон в карман штанов. Смотрит на меня с ожиданием. — И не холодно тебе в одной футболке? — Да нет. Не успел остыть. Ты сел, чтоб это спросить? — Он упирается руками в лавочку и начинает раскачиваться. Книгу он отложил. Смотрю на книгу, думая зачем я вообще сел рядом с ним. — Ты что-то хотел? — Спрашивает он, а потом зевает. — Хотел спросить, что ты читаешь. — Да я отчаянный. Я прям чувствую, как безнадежен этот разговор. — Это Достоевский. — Тебе что, нравится Достоевский? Он смотрит мне в глаза, а потом отворачивается и разглядывает соседний двор. — Ну да. Мне нравится. — Никогда бы не подумал. И что это? — Киваю на книгу. — Это — «Записки мертвого дома». — А вот это уже ожидаемо. — Думаешь, что людей насквозь видишь? — Говорит он, смотря мне в глаза как тогда в классе. Открываю рот, но что ответить я не знаю. Опять эти глаза, уставленные в мои, которые ждут ответа. Ответа, который так сложно сейчас придумать, который совершенно не лезет в голову, а лезет лишь то, что я все еще хочу плавать вместе с рыбами в его море. Опускаю взгляд себе на руки и тихо выдыхаю. — Нет, не думаю. Просто доверяю своему предчувствию. Ты выглядишь так, что в твоих руках хорошо бы смотреть книга по психологии или «Капитал». А! — Восклицаю слишком громко, — Или Пушкин, Лермонтов там… — Не люблю Лермонтова. — Отвечает он. — И «Капитал» у меня есть. — Че? Я ведь прикалывался. Ты его читал? Он ухмыляется. — Не-а. Там все шибко умно написано. Да и Пушкина я только по школе читал. Мне нравится Булгаков, Бунин и Пастернак. Хотя и это спорно — я у каждого не больше двух произведений прочел. Даже неловко как-то. Молчу, не зная, что говорить дальше. Думаю, что можно и уйти со скамейки. Потираю ладони об штаны — они стали слишком мокрыми. — А тебе? Ты что читаешь? — Спрашивает он, садясь поудобнее и обхватывая руки в зоне плеч. — А ты угадай. — Выдаю я и сам охреневаю от того, что сказал. Саша передергивается, пряча ладони в карманы штанов. — Ты замерз? — Ну…я схожу за кофтой, подождешь? Или ты уходишь? — Подожду. Он встает и уходит в дом, забирая с собой книгу. На улице уже начало темнеть. Сижу, смотря на свои липкие ладони. Какого, мать его, хрена? Почему я сижу тут, жду его. Ссука. Когда в моей голове возникает мысль, что он профессионально свалил от меня, и мне бы тоже пора уходить, я услышал как хлопнула дверь. Он вышел в черной куртке на распашку, неся в руках что-то печеное. Нет. — Держи, — протягивает одну булочку мне и садится рядом. — Э-э…я не… ну л…э… спасибо! — мямлю я, теряясь. Все спуталось. Все не так, как должно быть. Он в ответ кивает и начинает жевать. Я тоже пробую на вкус. Я так давно не ел чего-то печеного. Бабушка почти перестала готовить, а мама очень редко пользуется духовкой. — Вкусно, это бабушка пекла? — Ну…да, бабушка. — Говорит он, мешкая. Ветер приятно касается волос, обдувая и охлаждая почему-то горящие уши. Сегодня ко мне слишком много хорошего отношения. Мы едим какое-то время в молчании. — Ну так? — Спрашиваю я. — А? Что? А… я же должен угадать. — Говорит он, растягиваясь на скамейке и вытягивая ноги, — Так… Булгаков? — Читал. — Пушкин? Хотя стой, может Гоголь? — Только в школе. Ладно, на самом деле я не много читаю. Читал Ремарка, Кафку пару книг и в том духе. Еще Чехова люблю. — О, я и забыл про существование зарубежной классики. А Чехов хорош, одобряю. Детективы читаешь? — Спрашивает он, доедая булочку. Я смотрю на него и мне хочется смотреть. Хочется скользить по его чертам лица, потому что он привлекательный. Хочется его рисовать. Зря Люда упомянула про рисование. Отвожу взгляд. На улице включают фонари. — Неа, и фантастику не жалую. — Гарри Поттер? — Прикинь, нет. И «Властелина колец» не смотрел и не читал. Я и матрицу не смотрел. Он картинно хватается за сердце. — Даже матрицу?! — удивленно говорит он. — А тебе нравится фантастика? Серьезно? — Я и сам не смотрел ничего из этого. — Ха-ха, вот ты говнюк. Мы еще немного поговорили, а потом мне позвонила мама и я ушел. Я шел по улице с такой легкостью, какую не испытывал очень и очень давно. Мы могли бы быть друзьями.