Стерильные чувства

Каким же нужно быть бессовестным болваном, чтобы устроить такую распущенность на глазах у её отца? Или же какой дурой нужно быть, чтобы позволить бессовестному болвану вытворять с ней такие вещи? И почему Исыль было стыдно смотреть отцу в глаза утром за завтраком? Наверное, потому что он выглядел так, будто уже знал, что за старик копался в её рту, где блуждал своими руками, что обещал с ней сотворить. И предупреждал, что если бы её папа узнал — поседел бы ещё больше. Поэтому Сыль, сделав глоток кофе, скользнула взглядом по волосам отца, словно пересчитывая седые пряди на его висках. И, чёрт возьми, их будто стало больше. Или же у неё развились параноидальные мысли. Согласно семейной традиции Пак, они должны есть за одним столом хотя бы раз в день, разговаривать, делиться тем, как прошёл предыдущий день, и планами на нынешний. В будни чаще всего это происходило за завтраком. А ещё чаще — слушая Чимина. Исыль вместе с отцом вставляли шуточные комментарии, ведь трудно было удержаться, когда брат рассказывал о своих приключениях, которые буквально были пропитаны позорными моментами. — Ну, когда я случайно наступил на йорка пятилетней девочки, меня чуть не отлупила её мама, поэтому пришлось прикинуться слепым, — Чимин закинул в рот последний кусок бутерброда, соус с которого коварно стекал по пальцам. Он демонстративно облизал их, не обращая внимания на презрительный взгляд сестры. В таких случаях Исыль с отцом не могли удержаться от колких комментариев вроде того, что логика Чимина находится на грани вымирания и есть угроза, что её похитят учёные, но не для исследований, а чтобы понять, как она вообще до сих пор функционирует. Но на этот раз отец только улыбнулся, хотя его взгляд задержался на дочери ещё на несколько секунд. Он поднял чашку кофе к губам, не отводя глаз, а потом снова перевёл внимание на сына. Исыль почувствовала, как её руки задрожали от волнения. «Он уже знает о заведующем? Зачем она с ним связалась?» — мысли, словно импульсы в перегруженной нейросети, пробивались сквозь её сознание, хаотично вспыхивая и исчезая, прежде чем найти своё место. Но она заставила себя сделать спокойный вид, снова пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то, и начала в голове перечислять элементы таблицы Менделеева: водород, гелий, литий… Её мысли перескакивали с одного на другое, пока она не сбилась на углероде. Сердце сжалось, и Исыль неосознанно посмотрела на отца. Он как раз наливал себе кофе, но снова бросил тот короткий, задумчивый взгляд, который говорил больше, чем слова. «Мне полный капут», — испуганно подумала Пак. — А как твой вчерашний день прошёл, дочка? — отец произнёс это так непринуждённо, что Исыль почти поверила в его спокойствие. — Прикидывалась слепой? Или, может, мне кому-то звездюлей навешать нужно? Ты только скажи. Уровень опасности: повышенный. Ядерный. — Ничего особенного, пап, — наконец пробормотала она, пытаясь выглядеть спокойно. — Никому не нужно ничего навешивать, умоляю. В этот момент Чимин отвлёкся на телефон и что-то невнятно пробормотал про безумные эксперименты с кошачьим кормом. Исыль, глубоко вдохнув, опустила глаза в тарелку, словно могла найти там убежище. Но даже обычный омлет выглядел как приговор. План спасения: • Выйти из комнаты бесследно, желательно прикинувшись невидимой. Если что — подражать слепому Чимину. • Сказать что-то абсолютно бессмысленное, чтобы отвлечь внимание. • Ничего не признавать. Ни в коем случае. Чёрт, третий вариант выглядел худшим, но что ещё оставалось? — Так, может, расскажешь что-нибудь о Ким Тэхёне? — отец произнёс это так ровно, что слова повисли в воздухе, словно петля. Уровень опасности: красный код — эвакуация невозможна. Исыль чуть не уронила вилку. Она испуганно посмотрела на отца, пытаясь уловить его настроение. Ложечка в его руке равномерно кружилась в чашке, создавая маленький водоворот, и этот ритуал выглядел слегка жутковато. — Это тот, что отправляет Исыль подарки и не первый раз подвозил её на тачке? — вдруг оживился Чимин, выглядя так, будто только что открыл для себя новый уровень реальности. Сыль в ту же секунду захотела запустить в него чашкой, но сдержалась. Отец, который до этого казался спокойным, теперь поднял голову, и его ложечка застыла в воздухе. — О-о, — протянул он долгим, неоднозначным тоном. — Это другой, — выпалила девушка, пытаясь отвести взгляд. — Ох, чёрт, их несколько, — отец прищурился, теперь его лицо было смесью подозрения и замешательства. Уровень опасности: чёрный код — операция «рой себе яму» активирована. — Нет, послушай, пап… — начала она, прочищая горло. Но что можно было рассказать? Про весь этот хаос, который клокотал у неё в голове и толкал к решениям, которые точно не были разумными? — Есть… один ухажёр. И один, который мне действительно нравится. Отец сделал драматическую паузу, сжал губы и смотрел на неё так, словно она только что призналась в государственной измене. — Так, вчера кто был? — наконец спросил он, и голос его был на удивление мягким. — Ухажёр, — тихо произнесла Исыль. — Как мне кажется, он старше. С твоей практики, да? — продолжил отец, и хотя тон его оставался спокойным, в глазах промелькнула опасная искра. — Надеюсь, это не какой-нибудь старый заведующий, который бегает за каждой студенческой юбкой? Потому что в таком случае я готов не бить, а убивать. — Нет, всё хорошо, не волнуйся, — быстро ответила Исыль, стараясь выровнять дыхание. — Ты же доверяешь мне? Отец чуть наклонил голову, его улыбка стала шире, но от этого не менее угрожающей. — Тебе — да, а другим мужчинам — нет, — сказал он, положив ложечку на блюдце так тихо, что это прозвучало как подготовка к финальному удару. — Ты честно говоришь, что тебе нравится только один? — отец прищурился, и Исыль энергично закивала. — Хорошо. Потому что я не хочу потом разбираться, кто из них будет прятаться в шкафу, когда я зайду к тебе в комнату. Отец сделал невинный глоток кофе, но в его взгляде появилась едва заметная зловещая искра. — А если это тот «старший», о котором я думаю — задумчиво произнёс отец, — то пусть готовится переживать не за твои чувства, а за целостность своих коленных чашечек. Потому что моя бейсбольная бита очень коммуникабельна. Чимин, который всё это время спокойно поедал свой тост, закашлялся, стараясь сдержать смех. — Пап, ты просто мечта любого тестя, — пробормотал он, но получил такой взгляд, что тут же снова начал жевать молча. Исыль нервно улыбнулась, но чувство, что отец действительно серьёзно готов проверить целостность чужих коленных чашечек, её не покидало. Мужчина поставил чашку на стол и поднялся, пытаясь не слишком серьёзно выглядеть. — Ладно, — сказал он, поправляя манжеты рубашки. — Я отвезу тебя сегодня на практику. Давно не был в больнице. Интересно, что там изменилось. Его тон был почти будничным, но Исыль сразу почувствовала, что за этим стояло нечто большее, чем просто любопытство. Как только отец вышел из комнаты, брат заговорил: — Слушай, а ты проверь, не пакует ли он бейсбольную биту в багажник. На всякий случай, знаешь, вдруг «любопытство» потребует аргументов. Пак закатила глаза, хотя нервный смешок всё равно сорвался с её губ: — Дурак. — Нет, это не я тут устроил любовный треугольник, один из углов которого — папин гнев, — Чимин подмигнул и, снова облизывая пальцы, добавил: — Зато, если что-то пойдёт не так, я первым займусь местом в зале суда. Интересно, за что отца больше будут судить: за нанесённые травмы твоему ухажёру или за любовь к драматическим паузам с ложечкой в руке. Чимин достал из кармана телефон и пошёл к окну. — Куда это ты? — насторожилась Исыль. — Проверяю, не пакует ли папа биту. А если пакует, то делаю фото. Ценная вещь для семейного архива, понимаешь, — он посмотрел на неё с хитрой улыбкой. — Или для полицейского рапорта, если что. Уровень опасности: тёмно-красный код — в зоне конфликта возможны эмоциональные взрывы и физические разрушения.

***

Салон машины напоминал замкнутое пространство, наполненное невидимым напряжением. Исыль постоянно вертела что-то в руках: то телефон, то ремешок на запястье. Её взгляд остановился на бардачке. «А вдруг там… нож? Ну, по крайней мере, что-то режущее?» — промелькнуло у неё в голове. Она осторожно потянула к нему, стараясь выглядеть непринуждённо. Бардачок щёлкнул, открываясь. Внутри — ничего угрожающего, лишь старые CD-диски с романтическими балладами, пачка мятных конфет и почему-то её старый маленький плюшевый мишка. Девушка облегчённо выдохнула, но слегка смутилась, когда отец бросил на неё короткий взгляд, будто всё заметил. Тишина не успела стать привычной, как отец включил музыку. Из динамиков зазвучала такая драматическая органная мелодия, что Исыль вздрогнула. — Пап, это что? Саундтрек к моим похоронам? — пробормотала она, нервно глянув на него. — Нет, это просто классика. Считается, что она успокаивает, — ответил отец, сохраняя каменное выражение лица. — Ну да, особенно когда звучит как призыв дьявола, — пробурчала Пак. Мужчина выключил музыку и, взглянув на обеспокоенное лицо дочери, вздохнул: — А помнишь, как мы с тобой строили снежную крепость во дворе? — начал он, и взгляд его был полон тепла. — Ты была такая упрямая. Три часа таскала снег лопатой, пока не рухнула от усталости прямо посреди двора. — А ты потом положил меня на одеяло и закинул на плечо, как мешок картошки, — Исыль улыбнулась, слегка качая головой. — Меня это так возмутило тогда! — Возмутило, но ты уже спала, как только мы вошли в дом. Я тогда подумал: «Вот она — миниатюрная версия меня». Упрямилась, пока ноги не подкосились. — Ну, теперь понятно, от кого это у меня, — улыбнувшись, Пак обвиняюще ткнула пальцем в отца и вдруг вспомнила один особенно яркий случай из детства, едва не рассмеявшись. — А помнишь, как ты однажды делал мне причёску перед школьным выступлением? Отец сосредоточенно вёл машину, но на её слова посмотрел украдкой: — То есть этот день кошмара наяву ты до сих пор помнишь? — Конечно, помню. Как ты завязал мне волосы так туго, что я видела свои уши без зеркала, — Исыль не удержалась и фыркнула. — Зато причёска держалась, как прибитая! — хмыкнув, возмутился отец. — А каково мне было, когда всё внимание мамочек приковалось ко мне, когда они увидели тебя? — отец вздохнул, и на его лице появилось выражение абсолютного отчаяния. — Я сидел там, потел, как на допросе, и ловил каждый их взгляд. Мне было так некомфортно, будто вот-вот кто-то предложит сделать мне колоноскопию прямо на сцене! Но знаешь, это был ещё не худший момент, — отец снова бросил на неё взгляд со смешинками в глазах. — Думаю, те мамочки помнили тот день, когда ты заставила меня надеть такое же платье, как у тебя. Потому что тебе, видите ли, оно не нравилось, и ты капризничала, что наденешь его, только если я тоже буду в нём. Исыль сперва застыла, а потом удивлённо воскликнула: — О боже, ты правда это вспомнил! — Как такое можно забыть? — ответил отец возмущённо, но с лёгкой улыбкой. — Ты стояла посреди гостиной, руки в боки, как маленькая диктаторша, и выдвинула ультиматум. А я, дурак, ещё и согласился! — Потому что я была права, — огрызнулась Исыль, прыская от смеха. — Понимаешь, — продолжил отец, — мало того, что я выглядел, как гигантский пион в том платье, так я ещё полчаса бегал по школьному двору, ища тебя. И каждый, кто меня видел, смотрел так, словно я ищу не дочку, а потерял какую-то антикварную коллекцию шляпок. — Но ты же был в том же платье, папа! — Да, это придавало образу особого авторитета, — иронично ответил он. — Какая-то мама даже спросила, не новая ли я воспитательница. Исыль почувствовала, как что-то мягкое и тёплое заполнило её грудь. Её папа был настоящим героем в тех мелочах, из которых складывалась их жизнь. Он мог быть неуклюжим и смешным, но всегда был рядом. — Зато ты меня нашёл, — сказала она теплее. — Потому что я мог выдержать всё, даже собственное унижение, но не твой разочарованный взгляд, если бы я опоздал, — добавил он серьёзнее. Исыль улыбалась так искренне, что отец обернулся, чтобы полюбоваться её беззаботностью, вспоминая, что со временем взросления дочь растеряла эту способность — способность быть лёгкой, весёлой, целостной. — Знаешь, — заговорил он после короткой паузы, — я всегда боялся, что не смогу заменить тебе мать. — Пап…        — Послушай меня, дочка, — сворачивая к корпусам больницы, отец на миг обернулся к ней. — Я знаю, что не всегда был лучшим отцом. Не всегда мог подсказать, поддержать так, как это могла бы сделать она. И сейчас, когда ты взрослая, я понимаю, что не могу дать тебе всего, что тебе нужно. Например, объяснить, что значит любить кого-то. Как я люблю твою мать. Я думаю о том, как тебя уберечь. И понимаю, что это невозможно. Разбитое сердце… это то, что каждый должен пережить. Но я, чёрт побери, не хочу этого допускать. Его взгляд оставался прикован к дороге, но по тому, как он сжимал руль, Сыль поняла, что эти слова дались ему нелегко. — Ты не представляешь, как я вас люблю. А ты… ты так напоминаешь мне мать. И, наверное, поэтому я так маниакально реагирую, когда слышу о каком-то мужчине в твоей жизни. — Он улыбнулся грустно, но тепло. — Я будто собственник, да? Исыль выдохнула и закатила глаза: — Ты скорпион, папа. — Ну что ж, — он улыбнулся уже шире, — а твой «тот, кто нравится», тоже скорпион? — Ну… да, — глубоко выдохнула Пак, не дав себе возможности подумать и тем более придать значение этому признанию в мыслях. — Тогда слушай меня, как один скорпион про другого, — начал он, хитро подняв бровь. — Мы никогда не отступаем от тех, кого кусаем. Не перебивай. Мы никогда не отступаем, кого кусаем — тот либо умирает, либо становится своим, — продолжил отец с невинной серьёзностью, не обращая внимания на протест дочери. — И я бы зашёл в отделение к тебе, но не сегодня, — отец перевёл взгляд на экран своего телефона, где вспыхнуло напоминание. — А то, что ты сейчас пытаешься скрыть, что с облегчением выдохнула от этой новости — меня ещё больше настораживает. — Тебе это только кажется, — чмокнув папу в щёку, улыбнулась Сыль.

***

Что она там говорила? Бессовестный болван? В квадрате. Заведующий с самого утра не обращал на неё внимания. Словно это не он вчера бесстыдно целовал её у дома. Словно не он заставил запомнить формулу движений его ладоней под её майкой, которая потом, от одной только памяти, казалась тесной и раздражающей. Словно не он достал из какой-то параллельной вселенной тортик с несуществующими ингредиентами, который она, дура, ела, даже когда после второго куска хотелось спросить себя, есть ли в этом десерте хоть что-то легально съедобное. Злость накатывала волнами. Тепло от воспоминаний — то приятное, то нестерпимое — пульсировало в груди, как чужеродный предмет. Исыль кусала губу, будто хотела уничтожить его вкус, который упрямо держался, хотя прошли уже целые сутки. Запах его одеколона, который, как назло, теперь казался её личным проклятием — вцепился в её воображение так крепко, что даже стерильный больничный запах не мог его перебить. Она в который раз повторяла себе, что ненавидит сахар. «Болван», — думала Сыль, но с каждой новой волной злости это слово звучало в голове с разными оттенками. То остро и решительно, то мягко и чуть обречённо. Нет, это не просто злость. Это какая-то шизофрения чувств. Смешанная с бессилием, ведь она понимала: если бы заведующий сейчас произнёс что-нибудь своим низким, чуть усталым голосом, она снова растаяла бы, как тот чёртов крем на его тортике. Но Исыль заслуживала лишь задниц пациентов для уколов, а заведующий каждый час мчался в кардиологическое отделение с тем же рвущим беспокойством и раздражением. Потому что заведующая кардиологии — та самая Айрин, его теоретическая бывшая жена, — плохо себя чувствовала и не поддавалась словам Мин Юнги немедленно идти домой. Выходит, что дурой была всё-таки Исыль, а не Айрин, даже не та же Валли. Ведь все эти женщины умели держать и удерживать мужчин. А Пак Исыль умела только держать осанку и удерживать штурмовой набег микробов на своё тело — вот её уровень. Даже того несчастного мужчину на тройку не удержала рядом с собой. С натяжкой — запомни уже, Пак Исыль! Но нет. Её мысли путались дальше, будто им кто-то позволил это. Айрин — классическая красавица, которая пахла, как дорогой аптечный крем. Она из тех женщин, что всегда выглядели так, словно только что сошли с обложки журнала, даже если на самом деле их только что привезли из реанимации. Её жалели, её все спасали. И все вокруг говорили об этих двух заведующих. О какой-то там любви, долге, вечной поддержке и «всегда рядом». Да что это вообще? Дайте пакет Сыль, чтобы вырвать. А хуже всего было то, что это уже даже не раздражало. Это жгло. Она наблюдала, как доктор Мин влетел в кардиологию, ещё не успев надеть халат, и ей хотелось крикнуть что-то саркастическое и язвительное, но горло сжалось. Потому что он даже не оглянулся. Не бросил даже случайного взгляда в её сторону. Словно её не существовало. Но она была. И эта злость была. И это бессмысленное, нарастающее раздражение было. Ну всё, заткнись, Пак Исыль. Просто прекрати. Нет, это не ревность. Она что, дура? Это просто… просто возмущение. Возмущение и немножко… ладно, много злости. На него. На неё. На себя. Дайте уже кто-нибудь пакет.

***

Немного физического издевательства над антистрессовой игрушкой и маленький кусочек горького шоколада — и Пак Исыль снова в строю. Её научно-исследовательская работа не должна выходить за пределы самоконтроля. То есть её научный объект (Мин Юнги) обязан находиться в своих пределах. То есть — далеко. Далеко от её обеденного стола. Далеко от её мыслей. Очень далеко. Примерно в другой галактике. Исыль прогрызёт этот день, прожует его вместе с этим горьким шоколадом и запьёт чем-то покрепче терпения. Она не будет думать о том, что её исследование давно пошло не туда. Что она из учёного превратилась в пациента. Всегда оставляет после себя этот проклятый липкий осадок — где-то в голове, где-то под кожей… Она нарочно вышла через чёрный выход диспансера, во время обеденного перерыва — боялась вырвать. Прислонилась к прохладной стене, но потом резко отпрянула — она никогда не теряла бдительности по отношению к объектам, где есть микробы. То есть ко всему. Выдохнув, закинула в рот ещё один кусочек шоколада, чувствуя, как он медленно таял на языке, оставляя горьковатое послевкусие. Она размышляла, заставит ли себя через час вырвать запрещённые сладости или, может, оставит это наказание на потом. А может, её организм сам вынесет вердикт. — Сегодня я видел… — Ким Тэхён ворвался в её пространство внезапно, с непрошеной лёгкостью, — буллёзный эпидермолиз и захотел умереть. Но сейчас увидел тебя, и это уже не кажется такой хорошей идеей. Он нагло пялился на неё, втягивая воздух носом, как собака, что вынюхала что-то интересное. Его присутствие раздражало, но в то же время действовало, как скальпель — разрезая её напряжение ровным движением. — Видишь, какой я травмированный? И какие нелепые комплименты говорю? — он улыбнулся и перевёл взгляд на её руки, в которых Пак всё ещё держала антистрессовую игрушку, которую едва не уничтожила за последние минуты. — У тебя день не лучше? — Звучит так, будто ты хочешь, чтобы я тебя пожалела, — Исыль подняла на него взгляд вяло, искоса, словно раздумывая, стоит ли тратить на это силы. — Я хочу, чтобы ты отвлеклась, — признался он, совершенно не стесняясь своей прямоты. — От чего? Тэхён молчал, просто смотрел на неё внимательно, почти слишком. В его глазах читалось что-то, что она не хотела разбирать. — Давай так, — его голос прозвучал легче, словно в шутку, словно играючи, — если ты сейчас пойдёшь и нормально поешь, я позволю тебе сделать мне больно. Я знаю, что тебе этого хочется. Сыль могла бы скривиться или презрительно фыркнуть. Но что-то в этой глупой фразе заставило её проглотить лишний воздух. — В смысле? — она сжала антистрессовую игрушку ещё сильнее. — Ну, можешь, например, ударить меня. Или сделать укол, просто так, профилактически, — он покачал головой, а улыбка была подозрительно тёплой. — Ты же будущий врач, должна знать какие-то болезненные места. — И что, ты выдержишь? — насмешливо хмыкнула Сыль. — Для тебя? Всегда, — ответил Тэхён без тени сомнения. Его голос упал где-то на уровне её ключиц, вибрировал там, пробираясь под кожу. Раздражал. Но отвлекал, и, кажется, становилось легче. Или это просто хитрость мозга, который искал хоть какую-то стабильность в хаосе. И мысли хватались за Ким Тэхёна. За его беззаботную улыбку, за странный, хаотично симметричный беспорядок во внешности, который выглядел безупречно. На твёрдую восьмёрку. Возможно, в её жизни не хватало Ким Тэхёна, то есть её цели. Потому что есть это стремление — будто подчинить его, и тогда что-то внутри отпустит, станет легче. А может, она хотела что-то у него украсть. То, что он прятал от человеческого глаза, то, откуда черпал своё необъяснимое, почти дерзкое чувство спокойствия. Или, может быть, цель Исыль стояла где-то вне её совести, гордости и оценки последствий. Она не знала. Не хотела знать. Только Ким Тэхён, который каким-то чудом выталкивал её непонятность и возвращал ей саму себя — рациональную, холодную, безжалостную. Она пронзила его взглядом. Бессовестно. Непонятно даже для себя. И тогда Тэхён сделал что-то странное: протянул руки, положил их ей на талию. Медленно, словно колеблясь, а потом скользнул за спину, к пояснице. Обнял — странно, сухо, не совсем уверенно. Исыль не знала почему, но позволила. Впервые позволила кому-то такую вольность. Тэхён, не почувствовав сопротивления (да и наплевать ему, если бы и почувствовал), сильнее прижал её к себе. Сыль полняла руку, сжала его халат, думая, что, может, лучше сжимать кого-то живого, а не эту несчастную антистрессовую игрушку. Это, наверное, было более по-человечески. Поэтому, возможно, поэтому, сквозь ткань провела ладонью по его спине. И что-то странное завибрировало под её пальцами, полнялось вверх, а потом упало в душу. И бесследно растворилось, не оставляя после себя ничего. Абсолютно ничего. Ей снова по-человечески стало почти безразлично. И когда она полняла взгляд, за его спину, столкнулась со взглядом заведующего. Мин Юнги смотрел и с затяжкой втягивал никотин в лёгкие, наблюдая. Стоял там уже, кажется, больше минуты. Улыбнулся ей в ответ. И это попал ей прямо в сердце: сжимая, ломая. А когда он повернулся и исчез за дверьми, которые мягко закрылись за ним, в её ушах хлопнув слишком громко, кажется, что вместе с этим звуком разбилось и её сердце.

***

Это ее бесило и одновременно затягивало. Тонкая грань между отвращением и желанием сводила с ума, превращая каждую мысль о Мин Юнги в отдельную маленькую катастрофу. Это цепляло и выводило из себя. Мысли, одна за другой, как одержимые, крутились только вокруг заведующего. Все. Без исключения. Это уже было не просто навязчивая идея — это превратилось в гребаную обязанность для мозга. В проклятие, от которого не сбежать. У Исыль душа просто не находила себе места, когда что-то существовало в неравном количестве или соотношении. И всё это касалось доктора Мина. Неровное количество её родинок с его поцелуями. Он был должен ей тридцать четыре поцелуя, и это уже даже не обсуждалось в её голове. Неровное соотношение взглядов: его — на Айрин, её — на него. Заведующий был той самой расчетной погрешностью, которую она никак не могла втиснуть в собственную систему координат. Слишком тихий, но в то же время слишком заметный. Слишком ровный в жестах и словах, но именно это почему-то вызывало в ней желание сдвинуть его с места, сбить тот идеальный баланс. А ещё это чертово неровное соотношение её нервов к его безразличию. Он выигрывал, непонятно за счет чего, но со всех сторон. И чем больше она старалась о нём не думать, тем сильнее казалось, что это самодовольное спокойствие Мин Юнги уже стало неравенством в её собственном уравнении. Почти весь день она редко пересекалась с заведующим. Он либо бросал что-то дерзко-смешное, либо отдавал приказы, чем ей заняться. Но после обеда он совсем исчез из отделения и передал свои полномочия другому врачу. Исыль занялась кабинетом, точнее, беспорядком на столе — документацией, которую доктор Мин точно не любил. Она даже не заметила, как начала убираться, и остановила себя почти силой, потому что знала: если здесь будет слишком чисто, он легко сможет понять, что с её душевным равновесием было что-то не так. Пак как раз перекладывала последнюю стопку бумаг, когда почувствовала это — тепло, накатившее внезапно, крепко, дерзко. Руки. Его руки. Спокойные, уверенные, те, что не просили разрешения, просто брали. — Если ты так жаждала объятий, мы тоже можем их практиковать, — немного насмешливо, немного хрипло, так, словно заведующий сам наслаждался моментом. — Они иногда более интимные, чем поцелуй. — В тот момент я хотела обнимать только одного мужчину, что и делала, — ответила ровным голосом Сыль, не отвлекаясь, не реагируя на прикосновения или горячее дыхание в шею с этим его насмешливым фырканьем. Он задержался всего на секунду. Его пальцы будто колебались, а потом медленно отступили, не торопясь, словно изучали её реакцию. Но прежде чем отпустить окончательно, доктор Мин нарочно скользнул по её животу, оставив после себя странное ощущение. Не давление, не ласку — что-то промежуточное, что-то, что заставляло сердце биться громче, а сознание — судорожно искать ответ. Доктор Мин сделал шаг назад, обошёл стол, не сводя с неё взгляда, и медленно сел напротив, развалился в кресле, уставился на неё оценивающим взглядом. — Ты невыносима, — пробормотал он, будто говорил это не ей, а себе. Он выглядел уставшим. Глаза были темными, полуприкрытыми, на лице — легкая тень усталости, не подходившая его обычно самоуверенному виду. Белый халат немного помят, как и футболка под ним. — Ну? Продолжишь игнорировать меня или всё же признаешь, что скучала? — Знаете, я была раздражена, не скрою, — Исыль не смотрела на него, говорила в пространство перед собой, будто всё это адресовалось кому-то другому. — Возможно, потому что не всем позволяю так бессовестно копаться в моём рту, когда за дверью мой отец наблюдает за этим. Так что да, меня огорчало, что только я переживаю по этому поводу. Потом я думала, что несправедливо, что мой объект исследования умеет так легко переключаться на других женщин, — её слова выстреливали резко, с ироничной улыбкой, которую она даже не пыталась скрыть. — Потом я думала, что я ужасная, потому что не думаю о том, что на самом деле случилось с этой заведующей. А это, знаете, только подтверждает, что я холодная сука, — девушка снова выдохнула, на этот раз тяжело, почти с отвращением к себе. — Так что да, — уничтожающее, усталое прозвучало последним гвоздём. — Простите. Думаю, сегодня я много раз думала неприятные вещи о вас, — она подняла взгляд на заведующего — не вызывающий, не извиняющийся. Просто пустой. Как после боя, где уже всё равно, кто выиграл. Доктор Мин молча смотрел на неё, медленно, изучающе. Его лицо не изменилось, но в глазах что-то шевельнулось — тонкая тень интереса, может, даже удовлетворения. — Бессовестно копаться в твоем рту, пока за дверью стоит твой отец, — повторил он, словно растягивая каждое слово, смакуя их. — Ты умеешь подобрать формулировку. Исыль перехватила его взгляд. — А что, не метко? — её голос был ровным, почти равнодушным, но в пальцах чувствовалось напряжение. Заведующий вздохнул, откинулся в кресле, небрежно закинув руку на подлокотник. Он всегда был таким — расслабленным, словно этот мир существовал исключительно для его комфорта. Будто здесь не было ни одной проблемы, кроме тех, которые он сам захочет признать. — Ты мне льстишь, если думаешь, что я вообще переживаю о том, кто стоял за дверью, — Мин Юнги улыбнулся, но эта улыбка не была ни тёплой, ни доброжелательной. Она была… спокойной. Рассудительной. Исиъыль сжала губы, взгляд скользнул в сторону. — Я знаю, — тихо сказала она. — Поэтому и злюсь. Мин на секунду замолчал, а потом наклонил голову, едва заметно приподняв бровь. — Из-за чего именно? Из-за того, что мне всё равно, или из-за того, что тебе не всё равно? Сыль резко вдохнула, сердце стукнуло где-то в горле. — Вам нравится всё упрощать, — сказала, заставляя себя смотреть прямо. — Это позволяет лучше видеть суть, — ответил мужчина. На секунду в комнате воцарилась тишина. Тяжёлая. Заряженная. Доктор Мин снова поднял руку, но на этот раз не для того, чтобы прикоснуться к ней. Просто провёл пальцами по столу между ними, ненавязчиво, словно между прочим. — Если это поможет твоему самолюбию, то знай: я не переключаюсь. Исыль едва заметно нахмурилась, словно это объяснение про Айрин оставило на коже тонкий, но ощутимый порез. — Это ничего не меняет, — сказала девушка почти шёпотом, не отводя взгляда. — То, что вы не переключаетесь, не значит, что не можете. Заведующий улыбнулся, и впервые за весь день в его глазах не было насмешки. — Как она? — спросила Исыль, боясь произнести её имя, и на несколько мгновений её лицо исказило тонкое, едва заметное чувство дискомфорта, которое она не смогла скрыть. Она была удивлена своей реакции — как молчаливое напряжение распустилось в её душе. Проклятое имя, проклятый вопрос, заставлявший её чувствовать себя ограниченной и слабой. Мин Юнги на миг замолчал, его взгляд стал менее выразительным, но не менее глубоким. Он поднял голову, палец медленно скользнул по краю стола, задумчиво глядя на Сыль. — У неё есть проблемы с сердцем, — ответил он без малейшей тени эмоций. — Однажды я проводил реанимацию. Поэтому каждый раз, когда появляются какие-то симптомы, я не могу оставаться спокойным, если не рядом. Исыль застыла на месте. Она даже не могла понять, почему этот факт причинил ей такую боль. Это не было ни его виной, ни чем-то, что должно было её касаться. Но, слушая его голос, который оставался таким же холодным, даже когда речь шла о чём-то настолько серьёзном, она почувствовала, как внутреннее напряжение сжалось ещё сильнее. — Сегодня она уйдёт домой раньше, — продолжил Мин, снова не глядя на неё, а устремившись в пустоту. — Она уже нормально себя чувствует. Пак ощутила, как её горло сжалось. Он не выражал ни капли тревоги в голосе, ни малейшего переживания. Это звучало как обычный отчёт, как что-то, что он воспринимал как должное. — И вы… спокойно воспринимаете, что её сердце может остановиться? — спросила она, пытаясь уловить хоть какой-то проблеск эмоций в нём. Доктор Мин на мгновение перевёл взгляд на неё, его глаза стали острыми, но не такими холодными. Они словно осторожно оценивали её, изучали её реакцию. — Я не воспринимаю это спокойно, — ответил мужчина, и его голос всё ещё был ровным, но в нём звучало что-то сложное. Не совсем беззаботное. Что-то тяжёлое, скрытое. — На моих руках уже умирал человек, не позволю, чтобы ещё и моя сестра. Исыль почувствовала, словно её эмоционально перекинули через плечо и ударили об пол. Она моргнула раз, другой, пытаясь осознать эту информацию, которая влезла в её голову, как незваный гость. Сестра... Айрин, чёрт возьми, — его сестра! — Кто ещё умер у вас на руках? — слова вырвались сами, голос прозвучал тихо, но почему-то остро. — Зачем тебе знать? — прищурился доктор Мин, хмыкнув. В уголке его рта появилась улыбка — не добрая, а та, которая нервировала — Я для тебя просто объект. Но если бы я им не был, мог бы стать чем-то большим… — Нет, не можете быть, — отрезала Исыль, едва не скрипя зубами. Она сама не понимала, чего в этих словах больше — ярости или страха. — Конечно, — без тени удивления хмыкнул заведующий и даже слегка рассмеялся, кивнув. — Так что бери, что хочешь, и я могу быть свободным, — он резко раскинул руки, будто отдавая себя на казнь. Театрально, беззаботно, до раздражения. — Я хочу ударить вас, — после паузы твёрдо ответила Исыль, и голос её даже не дрогнул. Доктор Мин на секунду замер, а потом внезапно рассмеялся — громко, открыто, без малейшей попытки сдержаться. Смех был почти заразительным, если бы не тот факт, что Пак сейчас хотелось скорее не смеяться, а воткнуть ему стетоскоп в глаз. — Это не входит в мой прейскурант, — заведующий провёл пальцами по челюсти, будто обдумывая что-то. — Но если губами… — Я не хочу вас целовать, — отрезала она, нервно облизнув губы — Тогда хочешь, чтобы я поцеловал тебя? — наклонил голову, его глаза опасно сузились, но в них всё ещё блестел этот чёртов невыразимо весёлый свет. — Я хочу, чтобы вы провалились сквозь землю, — голос Исыль почти сорвался, но она устояла. — Прости, я здесь по контракту. Земля пока меня не берёт, — доктор Мин подмигнул и растянул улыбку ещё шире. Он выглядел так, будто ему и правда было весело. Создавалось впечатление, что он готов развлекать её до последнего вздоха — своего или её, неизвестно. — Вы невыносимы, — прошипела она. — А ты упрямая, — заведующий смотрел, оценивая её, словно это был их особый, искажённый танец, и он знал все шаги наперёд. — Знаешь, — он чуть склонил голову, будто искренне задумался, — ты мне напоминаешь котёнка, которого облили водой. Вся мокрая, злая, но всё равно гордая. — Странно, — она подняла подбородок, — я думала, что больше похожа на человека, которому осточертела ваша рожа. — Тоже вариант, — мужчина рассмеялся тихо, приглушённо. Исыль возненавидела этот смех ещё сильнее, потому что он заставлял её чувствовать тепло где-то глубоко внутри. Исиль ненавидела, как он заставлял её чувствовать себя живой. Особенно сейчас. Живой — не красиво и вдохновенно, как в кино, а грязно, хаотично, почти с болью. Будто её выдернули из холодной, привычной тишины и бросили в обжигающий водоворот эмоций, которых она не просила. Сыль не нужна была эта горячая волна под кожей, это проклятое дрожание в груди и колючий ком в горле. Мин Юнги смотрел на неё так, словно развлекался. Словно знал. Его улыбка — немного кривая, наглая, но, чёрт побери, тёплая — била по нервам точнее, чем любые его слова. Она ощущала, как сгорала под этим взглядом, и это сводило с ума. Исыль ненавидела, как её сердце спотыкалось из-за него. Как лёгкие будто забывали, как правильно дышать. Как хотелось одновременно ударить его и задержать дыхание, когда он наклонял голову и смотрел на неё именно так. Так, будто она — единственное интересное, что он нашёл в этом проклятом мире. И это было худшим Потому что, наверное, она чувствовала: этот объект вызывал больше интереса, чем должно было быть возможно. Больше, чем было позволено. — Знаешь, — его голос снова прорезал тишину, мягкий, но точный, как скальпель. — Я думал, что ничего интереснее сифилиса уже не найду. Ошибался. Исыль почти рассмеялась. Почти. — Очаровательный комплимент, — пробормотала она, не сдерживая ироничной улыбки. — Жаль, что звучит так, будто вы сравниваете меня с инфекцией. — Ну, знаешь, — Мин пожал плечами, — от инфекции тоже нелегко избавиться, но она может быть не смертельной, чего не скажешь про тебя. Пак сжала кулаки, чтобы не вцепиться в него. — А может, я вас просто добью? — Можешь попробовать. Но осторожно, — он наклонился ещё ближе, и его дыхание обожгло её шею, — если нажмёшь не туда, я могу получить удовольствие. Она едва не задохнулась от абсурдности его слов. Как она вообще впуталась в эту странную логику? Когда именно позволила ему так легко переступить через её терпение и гордость? Доктор Мин тем временем, словно ничего не произошло, переключился на стопку бумаг на столе — приказы из департамента здравоохранения, которые она принесла после обеда. Он перебирал их ленивым движением, будто это были не документы, а фантики от конфет. Думал ли Мин Юнги о том, что произошло всего пятнадцать часов назад? Точнее, пятнадцать часов и пять минут назад? Хотя какой маньяк будет считать так подробно? Думал ли он, что она настолько слаба перед маскулинностью и разевала рот для каждого, у кого низкий голос и расстёгнутый ворот халата? Может, он и вправду думал, что если бы надавил сильнее — она бы поддалась. Была бы сейчас в его постели, а он снял бы окровавленную простыню и повесил её на стену своего кабинета, как трофей, напоминание и себе, и ей. Себе — о ещё одной победе. Ей — что пора сдать анализы. — Я не такая, — сорвалось с её губ, голос был хриплым, обожжённым изнутри. Заведующий поднял глаза, будто думая «какая», прищурился и улыбнулся. Кресло тихо скрипнуло, лёгкий жест — и он уже откинулся назад, расслабленно облокотив руки на подлокотники. Пальцы едва заметно постукивали по дереву, ритмично, почти насмешливо. — Нет, конечно, ты не такая, — он кивнул, будто подтверждая что-то очевидное, и почему-то это успокоило. Голос его был низким, спокойным, почти нежным — как тёплый плед, который хочется сорвать с себя, потому что под ним душно. — Ты невероятная. Ты стоишь того, чтобы даже лучшее показалось тусклым. Если бы мир был хоть немного умнее, он вертелся бы вокруг тебя. А я, пожалуй, и верчусь. Она вздрогнула от этих слов. Ей хотелось их высмеять, стереть, сделать их неважными. — То есть охуенная? — пробормотала она, кривясь, как от кислого. Мин рассмеялся тихо, низко — так, что смех будто задел её кожу изнутри. — Ты уже превзошла эту оценку. Ещё в тот день. Он наклонил голову, наблюдая за ней, словно она была самой удивительной загадкой, которую он ещё не разгадал. А потом медленно, почти лениво, потянулся к ней. Его движения были плавными, расслабленными, словно он знал, что она не отступит. И Сыль почувствовала, как сердце подскочило к горлу. Его рука скользнула мимо её щеки — почти не касаясь, только принося едва ощутимое тепло пальцев. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание. Слегка сладковатое, с ноткой кофе. Ей показалось, что воздух в комнате стал гуще, тяжелее. — Это не значит, что вы можете целовать меня, когда захотите, — слова вырвались резко, голос слегка дрогнул, хотя она старалась держать его ровным. Она прижала ладонь к его груди, остановив. Доктор Мин замер на секунду. А потом, вместо того чтобы отступить, наклонился ещё ближе, к её руке. Его губы коснулись её ладони — мягко, медленно, словно он целовал что-то святое. — Тогда подожду, когда ты сама захочешь, — его голос обжёг её кожу. Он поднял глаза — тёмные, насмешливые, но в них пульсировало что-то большее. — Говорить с тобой или целовать тебя — одинаковое удовольствие. Он отпустил её так же легко, как приблизился. Откинулся назад, будто ничего не произошло. Но она всё ещё ощущала его прикосновение, даже после того, как он отстранился. — Желания нет, но практика нужна, потому что завтра у меня свидание с Тэхёном, — сказала она быстро, почти с притворным энтузиазмом, словно убеждала саму себя. Словно специально лезла в петлю. Сама же затягивала узел. Доктор Мин молчал, только перекатывал язык во рту, медленно, задумчиво. Казалось, он смаковал её слова. Пережёвывает их, решая — проглотить или выплюнуть. Мужчина откинулся на спинку кресла, расслабленно, даже слишком. Одна рука вяло свесилась с подлокотника, другая поднялась к подбородку — он провёл пальцем по губам, словно что-то обдумывал. — Значит, используй меня без желания, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти насмешливым. Исиль чувствовала, как от этих слов по коже пробежали мурашки, но сделала вид, что ничего не произошло. — Хорошо, — она подняла подбородок, заставляя себя говорить ровно. — Начнём с разговора. Он снова улыбнулся — не своей ленивой улыбкой, а чем-то острее, почти опасным. — Давай, но большая дистанция в разговоре будет только отделять вас, — его голос был низким, спокойным, но в нём слышалось что-то хищно-насмешливое. — Подойди ближе. Молча, не отводя от него взгляда, она толкнула ногами пол и плавно подкатилась ближе. Мин снова посмотрел на неё — медленно, оценивающе. Потом наклонился чуть вперёд и, даже не глядя на кресло, легко подтолкнул его пальцами за подлокотник. Исыль не успела среагировать. Колёсики плавно, но уверенно покатились дальше. Её ноги инстинктивно дёрнулись назад, но было поздно — кресло остановилось только тогда, когда их колени соприкоснулись. — Так это что — допрос или флирт? — Это эксперимент, — напомнил он, хмыкнув. — Смотрю, кто первым потеряет самообладание. Ты хочешь произвести впечатление на свидании? — Очевидно. — Ну тогда начинай с фразы: «Привет, Тэхён, ты уже сдавал анализ на гонорею или ещё нет?». Исыль широко распахнула глаза, будто не была уверена, что услышала правильно. А потом… фыркнула. Отрывисто, сдавленно, невольно. Потому что с одной стороны — то, что он сказал, вполне вписывалось в её стиль. А с другой — это было настолько нелепо и абсурдно, что даже для неё стало перебором. — Прекрасно. А если я хочу его соблазнить, а не отправить в лабораторию? — Тогда скажи, что у тебя отрицательный результат, — его улыбка стала ещё наглее, взгляд впился в неё, будто раздевая до самой души. — Ничто так не заводит, как хорошие анализы. — Вы ужасны, — Пак покачала головой. — Я — профессионал, — ответил Юнги таким серьёзным тоном, что от этого стало только смешнее. — В нашем деле важно уметь правильно презентовать себя. — Вы ужасны, — снова повторила Сыль, чтобы окончательно убедить его — её слова не комплимент. — Но о поцелуе со мной ты думаешь снова и снова, — его голос стал ниже, обвивая её, как тугой шёлковый шнур. А затем — разведя ноги, он рывком подтянул её ближе, ухватившись за подлокотники её кресла. Его руки тяжело легли ей на колени, тёплые, но абсолютно спокойные. — Наверное, я чем-то лучше Тэхёна, а? Исыль сжала челюсти, глядя на него вызывающе. — Только, возможно, потому что не хочу вас слушать. — О, да не ври себе, — он наклонился ближе, их лица почти соприкоснулись. Её дыхание сбилось, и он, кажется, это заметил — уголки его губ дёрнулись в знакомой хищной улыбке. Она едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть его назад. Но тепло, расползающееся под кожей, предательски подсказывало: он был прав. И почему-то эта мысль только больше её разозлила. — И как бы ты первая его поцеловала? — он говорил медленно, смакуя каждое слово, будто дразнил её нарочно. — Подкрадёшься тихонько? Или прямо, нагло, чтобы он даже опомниться не успел? — заведующий смотрел на неё с едва заметным весельем, так, будто её раздражённость искренне его влекла — настоящий садист. Исыль почувствовала, как внутри что-то рвалось на куски — от гнева, от стыда, от собственного желания. Её руки сжали подлокотники так сильно, что костяшки побелели. — А что, если я вообще не собиралась его целовать? Доктор Мин наклонил голову набок, его пальцы медленно — слишком медленно — скользнули по её колену. — Тогда зачем тебе практика? Она стиснула зубы. — Чтобы заткнуть вас. — Хм, — он тихо хмыкнул, наклоняясь ещё ближе. Их носы почти соприкоснулись. — Если хочешь меня заткнуть — делай это правильно. Её рука дёрнулась. Она уже почти поднялась, чтобы оттолкнуть его. Почти. Но вместо этого — будь он проклят — наклонилась ближе, нависла над ним, схватила лицо ладонями. Пальцы коснулись горячей кожи, и мужчина даже не шелохнулся, только смотрел снизу вверх своим хищным, завоевательским взглядом. Она старалась вообразить на его месте Тэхёна. Но перед ней был только Мин Юнги — с той ленивой, наглой улыбкой, от которой внутри всё скручивалось в узел. Он не двигался, смотрел на неё снизу вверх. Его взгляд жёг — ленивый, самоуверенный, хищный. Тот самый взгляд, который выбивал опору из-под ног. Исыль снова попыталась представить на его месте Тэхёна. Заставить себя. Нарисовать в голове его лицо, его улыбку. Напрасно. Перед ней был только Мин Юнги, который своими глазами сдирал с неё каждое возражение — слой за слоем. — Сейчас попробую лучше представить кого-то другого на вашем месте, — сказала она как будто в шутку. Но голос… испорченный, хриплый, сломанный внутри. Она хотела уколоть этого самоуверенного мужчину. Заставить думать, что ей всё равно. Что она не горит под его взглядом. Горела — от того, как он на неё смотрел. Будто имел право. Будто уже видел её без кожи. Будто видел её всю — жалкую, раздражённую, испуганную, — и ему это нравилось. Его взгляд ласкал, лизнул щёку, скользнул вниз — тяжёлый, горячий, словно кипяток на ключицу. Он лежал у неё в руках — спокойно, неприлично доверчиво, словно она могла сделать с ним всё, что захочет. Будто он уже знал, что она не сделает ничего. Прядь её волос выбилась из-за уха, и он слегка дёрнул за неё — как-то даже нежно. — Давай, целуй, — прошептал он спокойно и без спешки. — Хватит уже молиться всем химическим средствам. Микробы от моей слюны всё равно не исчезнут. — Только не слишком мокро, ладно? — прошипела она сквозь зубы. Но это был не приказ. Это был страх. Ей было страшно, что он зайдёт слишком глубоко. Юнги рассмеялся — тихо, на выдохе и почти нежно. Пальцы снова дёрнули халат — всего на миллиметр. Но этого хватило. Она сорвалась с себя, сорвалась с равновесия, сорвалась на его губы. Это не было простым прикосновением губ. Это был не поцелуй. Это было столкновение — как лобовое, как молния, как дефибриллятор в грудь. Это был первый выдох после двух минут без воздуха. Ей показалось, что её разорвало. Всё тело было горячим, судорожным, словно под током. Мозг сгорел в шипении, пальцы свело, челюсть задрожала. А он… Его губы были тёплыми, живыми, влажными, но не напористыми. Будто он и вправду позволял ей контролировать ситуацию. Только это была ложь. Потому что всё, что сейчас горело в ней, — принадлежало ему. — Это так… неловко и… глупо, — прошептала она, губы ещё не отлипли от его. Она чувствовала, как что-то пульсировало под кожей, в висках, в животе, в коленях. — А ты попробуй не клевать меня, а поцеловать нормально, — его голос был тихим, как заговор, тёплым и точным, и его дыхание касалось её кожи. — Поверь мне. Я в этом немного разбираюсь. Она рванулась назад — резко, импульсивно, словно обожглась. Воздух вдруг стал слишком горячим. В висках бухало. Ладони всё ещё оставались на его лице — не как проявление нежности, а как контрольный барьер, словно она держала его, чтобы не упасть окончательно. — Ты мне сейчас своим лбом в мой ударишь?! — и он рассмеялся, глубоко и хрипло. Его улыбка была широкой, распущенной, бесстыдной. Такой, что хотелось стереть её с лица ладонью… Или губами. — Заткнитесь, — рявкнула она, задыхаясь не от злости, а от того, что позволила ему всё это. — Ты так старалась… — добавил он, наклоняясь, и её шея невольно напряглась, тело вспомнило его прикосновение ещё до того, как он дотронулся. Потому что он умел. Умел лезть под кожу — не пальцами, а взглядом. Не губами — а тишиной. — Да, хочу, чтобы Тэхёну на вечеринке досталось самое лучшее, — её голос был низким, словно из подвала, будто слова вышли не с языка, а вырвались из желудка, перемешанные с желчью и стыдом. Она бросила это в него, как камень — грубо, надрывно, с желанием уничтожить. Потому что лучше сказать такое — мерзкое, жгучее, — чем признаться, что она горела по швам. Что хотела его поцеловать — до боли, без разрешения, без права. Он замолчал. Смех исчез, растворился где-то в горле, так и не выйдя наружу. Ни улыбки, ни движения — только тишина. Тишина такая тяжёлая, что она налипала на кожу, ползла по спине, заползала под рёбра. Он просто смотрел. Долго. Медленно. Будто глотал её глазами — без спешки, слой за слоем. Сдирал не одежду, не эмоции — а то, что она так долго и упорно строила вместо себя. Её гнев. Её привычку огрызаться первой. Её страх, спрятанный за улыбками и уколами. Всё это он увидел. И обошёл. И она поняла, что тонет. Потому что он уже не тонул. Он стоял на берегу, мокрый, но целый, и смотрел, как её тянет вниз. В его глазах не было триумфа. Там была тревога. Но не её. Её тревогу — её растерянность, слабость, загнанность — он уже прочитал, разобрал на слоги, проглотил без осуждения. Там осталась только его собственная. — Тогда его клевать можно, — фыркнул он, и хотя сказанное должно было прозвучать легкомысленно, как всегда, как у него заведено — ведь он всегда перекручивал больное в смешное, — в его голосе что-то звенело. Жёсткое, недоброе. Будто что-то кололо изнутри, и он маскировал это шуткой, потому что не знал, как иначе. Потому что, может, и не имел права иначе. Но глаза его в этот момент выдали. Они не смеялись — они волновались. Они были пустыми, мягкими — беззащитными до боли. Будто что-то большое и тяжёлое в нём свернулось клубком и выжидало. Не рвалось наружу, потому что не имело на это сил. Потому что знало: не время. Он поднялся, словно медленно выбираясь из собственной кожи, и, наклонившись осторожно, почти ласково, как тот, кто боится, что стекло разобьётся, усадил её обратно. А потом сам, не отходя, остался рядом — навис, словно тень, над ней. Его рука коснулась её плеча. — Я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь, — он смотрел прямо в глаза, будто изучал — где в ней тот спусковой крючок, который она сама забыла. — Ты не обязана ломать себя, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. Не должна отдавать мысли, тело, а тем более сердце. Я не хочу, чтобы ты возненавидела себя, Исыль. Это больше всего, чего я хочу. — Но с вами… — Но со мной ты всегда этого хочешь, — перебил он твёрдо и резко. — Если бы нет — я бы тебя не касался. И не поцеловал бы. — Вы лжёте, — сказала она тихо. Как отрицание, как защита, что уже опоздала. — Может быть, — пожал он плечами. — Местами. Но не в этом. Не в том, что касается тебя. Потому что ты, Исыль… — он снова наклонился, скользнул носом по её щеке, — ты особенная. Его губы опустились к её шее. Поцелуй — медленный, обжигающий, влажный — заставил её беззвучно вскрикнуть и сжать пальцы на его шее, словно боялась упасть. И уже не зная куда. Это не был поцелуй — это было вторжение. Вторжение в тело, в дыхание, в способность сопротивляться. Если это была практика — Сыль с треском проваливала экзамен. Потому что целовали не тело. Целовали всё: страх, запрет, желание, отчаяние. Его губы, как горячие восклицательные знаки, скользили от скул к уголкам её губ. Касались, запоминали, оставляли метки. Это было нечисто. Слишком интимно. Слишком… правдиво. Мин Юнги целовал так, будто изучал её. Будто собирал её по частям. От скул — вниз к уголкам рта. Короткими, изменёнными дыханием поцелуями. И когда он хоть немного отстранился — она уже цеплялась руками за его шею. Совсем не потому, что губы просили продолжения. Тело уже горело, предавало, выдавало её желание со всеми подробностями. Он впился в её губы — с тем самым решительным аппетитом. Его поцелуй не спрашивал разрешения, не колебался — брал. И с каждым новым касанием Исыль ощущала, как изнутри её рвёт что-то безумное, ненасытное. Она уже не контролировала дыхание — оно рвалось из груди прерывисто, хрипло. Её губы сами искали его, она теряла себя — в нём, в его ладонях, в прикосновении, в полуоткрытом рте, где язык глотал её сомнения, ласкал её покорность, а руки — не стеснялись. Он не просто целовал — он упивался. Как в последний раз. Как после многолетнего голода. И, казалось, даже этого было мало. Ему хотелось больше. И ещё больше. Всё. Без остатка. Поцелуй, который, если бы кто-то увидел со стороны, — счёл бы домогательством. Его, наверное, посадили бы. Пожизненно. За развращение реальности. — Какой аппетит, — прошептал он ей на ухо, в голосе — хриплый смех, в котором вибрировало слишком многое. И поэтому она ударила его в плечо. Смешно. Истерично. Потому что знала: если не сделает что-то — просто расплачется, от эмоций, которые весь день на грани, от которых всё тело уже болело и хотелось освободиться, а он будто предлагал тот самый выход, где тело станет лёгким, беспомощным, утешенным. — Прости… за несдержанность. День чёртовски тяжёлый, — его голос внезапно стал мягче, и от этого мягкого, щемящего тона у неё закололо под рёбрами, словно от неожиданного удара. Только нежного. Только в самое сердце. Будто он действительно просил прощения. Не за поцелуи, нет. А за то, что довёл её до края, до желания, которого она не просила, до напряжения, которое она уже не могла нести. А он… разрядил своё — на ней. А она, слабая, вся в дрожи, без сил, просто трепетала в его руках и смотрела на него с какой-то надломленной покорностью, что горчила в горле. Доктор Мин вздохнул — устало, даже с досадой, — и поднял её, как куклу, что не может стоять. Её ноги были ватными. Она тонула в нём, в том тепле, в том безумии. — К чёрту ваши извинения… Это всего лишь практика, — выдавила она хрипло, резко, словно хотела ударить. И ударила — не словами, а поцелуем. Бросилась на него, вгрызлась в его губы, захлебнулась им. И он… рассмеялся сквозь поцелуй. Хрипло. Тёмно. Низко. Но руки… Руки уже не смеялись. Его ладони стали жёстче — как капканы, смыкающиеся на её теле, но не ломающие, а формирующие. Они уже не просто касались — врезались. Он держал её так, будто боялся, что она рассыплется, если ослабит хватку — а она и вправду таяла, стекала, словно воск. Одна рука скользнула под халат — не резко, а уверенно, с таким самоуверенным нахальством, от которого кожа её начала гореть ещё до того, как он дотронулся. Его пальцы скользнули по талии осторожно, будто хотел почувствовать каждый изгиб, каждую жилку. А потом поползли вверх — медленно, плавно, с нарочитым трением, которое вызвало по всему телу волну мурашек и дрожи. Исыль не дышала, просто… не могла. Её грудь сжимало, и не от страха — от напряжения. От ожидания, которое горело под кожей. Его большой палец случайно задел край груди, и она вздрогнула — спиной, животом, всем существом. Её тело предавало её — поддавалось, вжималось в него, изгибалось, прижималось, словно просило ещё. Когда заведующий сжал её бёдра, чуть приподнимая, в груди что-то вспыхнуло — нестерпная тоска, похожая на крик. Его поцелуи всё ещё жгли на губах — горячие, рваные, безжалостные. Он упивался ею, вгрызался в её уста, будто стремился стереть реальность, заменить её прикосновением. Его руки скользили по спине, по бёдрам, ловили её там, где кожа пульсировала, где было больше всего живого. Один из пальцев прошёл вдоль позвоночника — медленно, с нажимом, и у неё скрутило живот от того напряжения, которое уже не было просто желанием — оно становилось болью. А потом — словно тень по комнате — что-то прошло. Волна страха. Осознание. Спазм в груди. И Пак… очнулась. Не резко, не так, чтобы оттолкнуть или вскрикнуть. Скорее — будто провалилась сквозь саму себя. Вниз. В глубину, где уже не было телесного, только щемящее, болезненное. Он остановился. Без жеста, без театра. Просто… перестал. Его руки всё ещё держали, но уже не сжимали. Ладонь, что только что жгла её кожу на бёдре, мягко скользнула вниз. Другая осталась на её спине, но не как ярмо, а как… опора. Юнги посмотрел в глаза. Не спросил. Не заговорил. Просто — увидел. И она это почувствовала кожей, нутром, каждой косточкой. Потому что он видел не её тело — он видел её. Всю. Без брони. Без попыток казаться сильной. Без защиты. — Тебе не стоит бояться, — его голос стал тихим, ровным, словно одеяло после лихорадки. — Я всегда остановлюсь. И никогда не заставлю. И именно это… сломало её. Больше, чем любой поцелуй. Больше, чем даже собственное согласие несколькими минутами ранее. Потому что он не взял, когда мог. Потому что почувствовал, когда она испугалась — раньше, чем она сама это осознала. И почему-то это… ломало её сильнее, чем любой поцелуй.