борь, что реально любовь?

— вы же теперь патриотический молодежный клуб «черная весна» под руководством полиции города и моим личным. мэрия уже нас поддержала. программа клуба — борьба со всякой нечистью. ну, там… люди с нетрадиционной ориентацией, наркоманы — тебе это особенно будет интересно… — бодро заявляет бабич и многозначительно поглядывает на кису, не уточняя, какая из двух этих позиций будет ему особенно интересна. киса больше не слышит ничего, только на хэнка смотрит-смотрит, пока тот пол взглядом прожигает. ему до звезды на все эти обвинения в наркомании и тем более в содомии. сейчас бы взгляд хэнка поймать, в глаза ему посмотреть и успокоить нервно бьющееся сердце. хочется руки хэнка в свои взять, уткнуться куда-то в ключицу и спросить, что это все, черт возьми, значит. но они не могут так — не сейчас, не при отце бори, не в этой дурацкой ситуации. но хэнк не смотрит. он стоит, понурив голову, не обращая внимания ни на кису, ни на других. — борь, твою мать, встали, показали быстро, — хенкин старший уже не выдерживает, на крик переходит, и киса понимает, что эти двое теперь точно не отстанут. он свитер на автомате поднимает и на хэнка больше не смотрит. бабич что-то говорит про шрифт, хенкин огрызается на мела, а у кисы в голове лишь шестерёнки крутятся. осознание того, что кто-то из них их предал и слил все ментам бьёт прямиком под дых, разрушая весь небольшой, трепетно создававшийся мир кисы. и киса понимает, — медленно и мучительно — что это хэнк. это точно он рассказал все отцу, показал, куда они девали тела, из чего стреляли. иначе и быть не могло, полиция горда не работает настолько хорошо, чтобы выяснить все самостоятельно, а те кадры, приехавшие из столицы, не могли успеть все разнюхать. он смотрит на копну родных светлых волос, на такие знакомые губы, на ресницы. ему больно, что боря, его боря сейчас стоит, внимая этому бреду. ему больно, что он сделал это с ними, что это он подставил их всех. — сука, — тихо цедит киса, кусая внутреннюю сторону щеки до крови. киса бабичу и хенкину перечит не задумываясь. не из злости даже — по привычке скорее. ему настолько плохо от бездействия, что он не находит ничего лучше, чем в очередной раз выпустить свою агрессию. — как там бабич говорил? не выносим сор из избы, да? — закипает киса, как только слышит звук заводящегося мотора. взрослые уезжают, и они остаются одни. киса выходит из себя быстрее, чем мел успевает среагировать. киса стул пинает, и на хэнка набрасывается, замахиваясь. ему впервые больно настолько, что хочется, чтобы хэнк в ответ ударил. хочется, чтобы физическая боль была сильнее того, что он испытывает сейчас. хочется, чтобы хэнк накричал, а не смотрел сейчас так, будто заслужил все эти раны. мел держит кису до синяков, сильнее, чем тогда, на дне города. а рядом даже гены нет, чтобы помочь удержать друга. глаза у кисы чернее обычного, волосы все растрёпаны. мел его ни разу таким не видел. — сука, боря, ты себе помочь хотел, а не нам! — киса на крик срывается и на имя переходит. на глазах слезы выступают, на борю смотреть сил вообще нет. губы искусанные кровочат, смешивая кровь и слезы. но ване в отличие от бори не больно совсем. внутри остаётся лишь пустота, граничащая с отчаянием. у кисы сил смотреть на хэнка в крови нет совсем. он дверь многострадальную пинает и позорно сбегает от этого всего, оставляя мела с хэнком вдвоём. киса знает, что он импульсивный долбаеб, знает, что не заслуживает хэнка, знает, что у хэнка точно были причины на такой поступок, знает, что он сам опять поступил…как всегда. дома появляться тошно — там отец теперь круглосуточно, а мама до позднего вечера на работе. кисе хочется заявиться к ней прям в салон, подойти и, обняв, расплакаться, как ребенок. ему лишь нужно, чтобы мама по волосам его погладила, как в детстве, поцеловала в лоб и сказала эту обнадеживающе-неправдивую фразу: «все будет хорошо». но втягивать ее во все это — последнее, что хочется кисе. поэтому киса лишь бродит по окрестностям города. ему понадобилось полчаса, чтоб в себя прийти, чтоб к себе прийти. если бы рядом был гена, он бы его понял, опять назвал долбоёбом, по волосам потрепал, сказал, что надо поговорить с хэнком. но гены рядом нет. киса пинает камень, лежащий на дороге, и шарится по карманам в поисках сигарет, но находит только неработающую зажигалку. сигареты он у бори оставил в толстовке, а зажигалку не забрал с подоконника его комнаты, где ещё вчера они смотрели очередную глупую комедию и целовались. эти совсем недавние воспоминания обжигают и давят, как тот пресловутый пнутый камень. в голове раздаётся борино «кис я готов извиниться», которое воздух из лёгких выбивает до сих пор. киса резко изменяет вектор движения, направляясь домой и не планируя там задерживаться дольше, чем этого потребует дело. он опять это сделал.

***

боря знал наверняка, зачем ваня пришел — он всегда приходил извиняться. ваня заваливается на базу спустя два часа после потасовки. на улице уже стемнело, за окном стрекотали кузнечики, а прохладный воздух обжигает щеки. — хэнк, ты тут? — спрашивает ваня, толкая дверь, держащуюся на божьем слове. в ответ следует многозначительное молчание. боря сидит на диване, прикладывая к носу бутылку пива. грязная толстовка валяется на бильярдном столе, рядом с несколькими салфетками, которыми мел, вероятно, пытался помочь ситуации. — обычно алкоголь потребляют не через нос, хенкалина, — ваня пытается шутить и даже выдает что-то на подобии улыбки, только вот борю это, очевидно, мало волнует. он сидит молча, на ваню даже не смотрит. кислов кидает рюкзак на диван и садится рядом. достает оттуда пластыри, перекись, бинты — словом все, что нашел в домашней аптечке. — дай посмотрю. — уже тише просит ваня, шмыгая носом и поворачиваясь к боре. в помещении холодно, а тот сидит — не первый час, к тому же — в футболке да куртке. — на, заболеешь, ведь, — ваня достает из рюкзака синюю борину толстовку, передавая парню. боря не сопротивляется, бутылку на пол ставит и кофту натягивает. — не только мне у тебя вещи же оставлять, правильно? — ладно, раз мы сегодня из неразговорчивых говорить буду я, — усмехается ваня, обмакивая первый ватный диск в перекиси. — честно говоря, что делать я не ебу. не врач как никак…а вот мой отец — да. хотя о нем я узнал буквально месяц назад, наверное, это считается оправданием? думаю да. ваня болтает без умолку. это помогает собраться с мыслями, понять, как подступиться к основной части монолога — той, где он признается, что долбаеб и что облажался. боря не сопротивляется, сидит смирно, терпит. и разговоры эти терпит, и то, что щиплет до жути сильно. ваня хоть и прилежно дует на раны, ситуацию не особо спасает. он делает все настолько аккуратно, насколько вообще может, будто ещё чуть-чуть и боря, как карточный домик, развалится. будто это не кислов же недавно эти синяки оставлял да пистолет ко лбу приставлял. ваня вздыхает, наклеивая последний пластырь. дело сделано, теперь остаётся только поговорить — борь, — ваня наконец собирает себя по кусочкам и обхватывает лицо парня, приподнимая подбородок — я мудак, я знаю. боря глаза наконец поднимает, на ваню смотрит и нарушает молчание: — я ведь как лучше хотел, — сейчас боря ненавидит себя сильнее, чем кто-либо другой, сильнее чем киса. а киса любит его сильнее, чем кто-либо ещё. — я знаю, борь, знаю. — ваня прикрывает глаза. — я боюсь тебя потерять. я боюсь все это потерять, понимаешь? боря кивает, потому что он как никто другой понимает. именно поэтому он и рассказал все отцу — ему страшно все это потерять. ваня ближе подсаживает, выводя на коленке бори какие-то узоры и голову немного опуская. невыразимая печаль, застывшая на его лице, приносит боре боль, колющую сильнее, чем холода за окном. — мне кажется, нам всем страшно. но мы все ещё не сошли с ума лишь потому, что вместе. ваня кивает. волосы на глаза падают, кудри лицо закрывают. боря поправляет их, запуская руку в загривок, осторожно поглаживая. ваня первый вперёд подаётся. поцелуй выходит смазанным, неловким и коротким. ваня к боре ещё ближе жмется, в волосах зарывается и ни на секунду не перестает оставлять мимолётные отметины везде, где только можно — целует царапины и раны, которые сам же оставил. — извини меня, борь, прости, пожалуйста, — ваня обнимает крепко, хватаясь за хенкина, как утопающий за якорь. и боря прощает его. опять прощает, потому что у него просто нет шансов не простить ваню. он всегда прощает, даже если ваня бьёт сильно, даже если пистолет ко лбу приставляет. просто боря знает, что они по-другому не могут. у них никогда ничего не просто и все всегда не так, как у людей.