Бесконечный поезд

      Зима в Инадзуме пролегала тонкой ребристой дорожкой выпавшего снега, кружилась маленькими снежинками и искрилась яркими вывесками магазинов. Пар клубился пушистым облачком при каждом выдохе, а на руки мягко падал снег, тая крошечными капельками на коже. Похудевшие деревья выглядывали из-за столпившихся многоэтажек как игривые дети — тянулись своими когтистыми ветвями, насмешливо трясли снегом и покачивались на тонких стволах в такт ледяному ветру. И все вокруг — словно картинка в маленьком стеклянном шарике, какая-то удивительная декорация, но никак не реальность. Хотелось прильнуть к этому зрелищу всей своей душой, распятой бесчисленными дорогами, ведь дом — это Инадзума, а в Ли Юэ душа приюта найти до сих пор не смогла. — Че встал?       Горо смаргивает наваждение, слетевшее с ресниц теплыми каплями, и оборачивается. Хэйдзо выглядит раздражающе нелепо с огромной сумкой, которую он с трудом держал в руках, и с огромным шарфом, который закрывал половину его лица, и с помидорным носом. — Ты так и не сказал, куда мы пойдем, — вздохнул Горо, всем корпусом разворачиваясь к детективу. — Ох, — Хэйдзо удивленно поднял брови. — Неужели я не рассказал тебе? Что-то я сегодня совсем растерянный, — пробурчал он, а потом, подойдя к Горо почти вплотную, сцепил его пальцы с ручкой сумки, своей рукой подхватив вторую ручку. — Помоги мне ее донести, а я тебе помогу добраться до нашего дома.       Горо возмущенно схватил ноздрями воздух и гневно глянул на Хэйдзо, который лишь пожал плечами. — Моя сумка тяжелая, а у тебя всего лишь рюкзак, — заметил детектив. — Тебе ничего не стоит помочь мне, не будь злюкой.       Прежде, чем Горо успел дать ответ, Хэйдзо уже дернул вторую ручку сумки и зашагал вперед, тем самым потянув за собой и полицейского. Последнему оставалось лишь недовольно закатить глаза, но пойти следом, покрепче сжимая ручку сумки. Он даже и думать не хотел о том, что именно такое тяжелое этот чудила решил привезти с собой.       Всю дорогу Хэйдзо шел подозрительно тихо, разве что шмыгая носом и иногда чертыхаясь. Видать, думал о чем-то своем. Горо поддерживал это молчание, понимая, что сейчас он никак не хочет забивать свою голову тяжелыми мыслями. Хотелось просто насладиться красотой Инадзумы, которую он оставил пару лет назад, но которую не смогло оставить его сердце, все еще желавшее остаться здесь, на родной земле, навсегда. Горо не был Кадзухой, который любил путешествия и не боялся расставаться с привычными глазам просторами. Хотелось бросить все и просто остаться здесь, в месте, где остались все его счастливые воспоминания, и покинуть навевающий тоску Ли Юэ.       Однако долго наслаждаться родными улочками не получилось — совсем скоро Хэйдзо свернул в незнакомый квартал, безлюдный и пугающий. Он хотел было окликнуть детектива, но тот резко остановился напротив какого-то маленького домика и достал из кармана ключи. — Не люблю жить на широкую ногу, — бросил Хэйдзо в ответ на удивленный взгляд полицейского и открыл дверь.       Внутри было невыносимо холодно и сыро. Под ногами скрипели гнилые половицы, окна были закрыты порванными занавесками, в углах ютились пауки, а на кухонном столе одиноко лежала книга детских сказок. — Я давно слоняюсь по разным городам и странам, так что здесь меня не было очень и очень долго, — хмыкает Хэйдзо, а затем берет в руки книгу и сдувает с нее пыль. — Иногда просто необходимо занять свой мозг чем-то легким. Сказки — прекраснейший способ.       Горо на это может лишь кивнуть и рукой тянется к выключателю, и свет зажигается с тихим треском и миганием. Парень топчется на месте и взволнованно смотрит по сторонам, понимая, что эти условия — не то, на что он рассчитывал, но то, с чем ему придется мириться ближайшие несколько дней. — Где я буду спать?       Хэйдзо кивает в сторону гостиной, где стоял старенький диванчик, который протяжно заскрипел, стоило только Горо сесть на него. — В спальне выбито окно, поэтому спать там будет слишком холодно, — произносит Хэйдзо. — А ты? — неловко спрашивает Горо. — У меня есть старый футон, поэтому я просто постелю его здесь.       Хэйдзо сверкает в полутьме своими изумрудными глазами и уходит в сторону кухни, где сразу слышится лязг застежки сумки, а затем что-то вываливается на поверхность стола и шелестит своими страницами. Вероятно, Хэйдзо взял с собой все свои записи, которые только смог написать за все это время.       Горо на это оставалось лишь вздохнуть и опереться спиной о диван, ощущая, как расслабляется уставшая спина. Хотелось просто забыться обо всем на свете и отдохнуть, однако мысль о том, что детектив все это время старательно изучает материал и выстраивает планы, не давала Горо спокойствия. Ему совсем не хотелось быть тяжелым мешком на спине Хэйдзо.       На мгновение парень даже задумался о том, а насколько же сам детектив устал. Они никогда не обсуждали самочувствие друг друга, даже банально не узнавали, как у них дела. Однако Горо видел, насколько изменился Хэйдзо за все то время, что они работали вместе. Доля жалости разлилась горечью в груди, когда Горо услышал, как Хэйдзо вновь чертыхается и вздыхает. Тем не менее, Горо и сам понимал, что времени у них совсем не было. — Каков план? — спрашивает он, когда садится напротив Хэйдзо.       Ему передают кипу бумажек и кладут рядом фотографии. — Я выяснил, что этот храм прикреплен к храму, что располагается в восточной части острова Наруками. В Ли Юэ эта секта владеет только храмом на горе Аоцан, а в Инадзуме разбросана по разным островам. Но главный храм у них именно на острове Наруками.       В руках Горо — куча документов, вероятно, данные полиции Ли Юэ и Инадзумы. Среди бесчисленного множества строк выделяются красной обводкой «самоубийство». На фотографиях изображены трупы людей, а также фотографии храмов и, по всей видимости, священнослужителей. — Количество людей в секте никогда не превышает тридцати человек. Все они, один за другим, умирают. Потом все начинается заново.       Горо хмурится, пытаясь осмыслить услышанное, но эти слова гвоздями вбивались в мозг. Все это больше походило на механизм, суровый и холодный, где каждый человек — лишь болтик в огромной смертоносной машине. — Предположил я об этом, исходя из этих документов. Все погибшие посещали храмы, занесенные в этот список, — Хэйдзо передает в руки Горо исписанный лист. — Все эти храмы, как ты понимаешь, управляются сектой. Людей вербовали туда, а затем планомерно сводили с ума. В конце концов они сводили счеты с жизнью. Правда, я пока так и не выяснил, по какой именно причине. Возможно, они не выдерживали давления секты, а возможно, их смерть была своеобразным долгом перед религией, которую им навязали сектанты. Что-то вроде искупления всех своих грехов, достижения наивысшего блаженства. Точно я пока не могу сказать. — Но откуда ты тогда узнал про количество людей в секте?       Хэйдзо как-то подозрительно усмехается и вытаскивает еще одну фотографию. На ней — парень крепкого телосложения с белесыми, как у Кадзухи, волосами и выкрашенными красными прядками. Улыбаясь широкой улыбкой, так, что виднелся немного кривой ряд зубов, у него забавно проступали клыки, а глаза блестели так ярко, что на лице отобразилась неутерянная детская непосредственность. — Кто это? — спросил Горо, неотрывно изучая фотографию. — Не думал же ты, что мы с тобой останемся совсем без помощи? — хмыкает Хэйдзо. — Это наш новый шпион. Аратаки Итто.       Что-то внутри Горо взрывается, расходясь по всему телу обжигающими волнами. Не то смущение, не то страх поселяется в груди, заставляя неотрывно смотреть на фотографию, как будто от этого взгляда все происходящее резко потускнеет, размоется, как отражение в воде, и станет кошмарным сном, проснувшись после которого парень будет еще долго вздыхать в холодном поту. Но все это было не сном. Человек на фотографии — ожившие строки, опаляющие и изнывающие. И если строки оставались всего лишь на бумаге, то фотография была объектом более реальным, существующим и, быть может, улыбающимся сейчас точно так же, как и на снимке. — Сначала я приставил его к храму на острове Каннадзука, — продолжает Хэйдзо. — Еще тогда, когда Кадзуха выпустил статью о своем погибшем друге. Я внимательно изучил материалы касательно его гибели и нашел парочку храмов поблизости места происшествия. Я проверил каждый из них и выяснил, что многие из них поддерживаются властями. Это и спонсирование, и посещение храмов чиновниками, и выгодное положение едва ли не в центре города. Сектанты не стали бы сновать у всех на виду, для них это большой риск. Тогда я решил отправить Итто в один отдаленный храм, который находился на отшибе одной деревушки. Он очень быстро вошел в доверие, хотя и пригласили его в секту куда позднее Кадзухи. В Инадзуме они слишком осторожничают, а вот в Ли Юэ стараются всеми способами достать как можно больше последователей в угоду «верховному».       Горо на озвученную информацию может только кивнуть. Он отложил фотографию, как что-то скверное, в сторону и теперь просто сверлил взглядом документы и остальные снимки, как будто там могло быть что-то новое. — Плюсы Итто как шпиона в нашем деле заключаются в том, что он бывший заключенный. Отсидел за бандитизм, который на него, честно говоря, навесили просто потому что у него не было столько денег, сколько было у другой стороны. Его посадили на пять лет, но отсидел он только чуть больше года. Мне удалось доказать его невиновность. — Но с чего ты вообще решил ему помогать? — Горо непонимающе свел брови, на что Хэйдзо мог лишь вздохнуть и пробормотать что-то про недалекость его напарника. — Этот случай разлетелся по всей Инадзуме как самый скандальный. Весь судебный процесс был куплен заранее, и никто даже не пытался это скрыть. Ко мне за помощью обратилась вся его банда. Откровенно говоря, это и бандой не назвать. Скорее группка людей по интересам, которые пытаются геройствовать, но выходит это у них крайне нелепо. Но они хотя бы пытаются. И я просто не смог пройти мимо.       Хэйдзо вздыхает и массирует пальцами уставшие глаза. Видно, что он сильно устал, но взгляд все равно упорно цеплялся за кипу бумаг на столе. — Возвращаясь к плюсам, — тянет он, зевая. — Итто имеет отличную правдивую историю для секты, которая ведется на обделенных судьбой людей. В отличие от Кадзухи Итто мог раскрывать абсолютно любые факты своей жизни, не боясь, что его раскроют. Порой для наглядности он даже демонстрировал обрывки газет о нем или отрывки из новостных каналов. А еще он очень простой и немного глуповатый. Для секты такие люди — настоящий клад, который они стремятся заполучить. А потому они приняли Итто к себе. В храме на острове Каннадзука всего было 30 прихожан, причисленных к секте. Священники и сам «верховный» в это число не входят, конечно же. Когда Кадзуха сказал, что «верховный» находится в Инадзуме, я сразу же перепроверил все документы, которые только мог заполучить. И так я нашел их главный храм. После этого Итто, ссылаясь на то, что он вынужден переехать на остров Наруками, спросил, нет ли у них какого-то храма там. Поскольку Итто там доверяли и в то же время не особо воспринимали всерьез, ему указали на как раз-таки главный храм. И вот — он по сей день ходит туда. — Но откуда мы можем быть уверены в том, что самоубийства действительно совершались из-за секты? — спрашивает Горо, тут же наблюдая, как Хэйдзо в предвкушении улыбается и шмыгает носом. — Завтра мы удостоверимся в этом, — довольно произносит он и достает очередную фотографию, на которой была изображена женщина. — Она является женой одного из мужчин, который посещал храм и после наложил на себя руки. Я разговаривал с ней и вкратце объяснил наши цели. После смерти мужа она спустя время вышла замуж во второй раз, но все еще верит, что ее бывший супруг не мог так просто уйти из жизни. Год назад она даже пыталась возобновить дело о его смерти, но полиция отказала ей в этом. Она сразу обрадовалась, когда узнала, кто к ней обращается, и согласилась дать нам небольшое интервью. Парочка деталей — и мы сможем с большей уверенностью сказать, что смерть ее мужа была неспроста. — Значит ли это, что мы скоро приблизимся к убийце? — выпаливает Горо, чувствуя, как от предвкушения закружилась голова.       Однако Хэйдзо на это лишь вздыхает и качает головой. — Я пытался отследить, когда именно люди совершают массовое самоубийство, но ничего не вышло. Нам нужно как можно скорее закрыть их. Я не могу рисковать жизнью Итто, он и так слишком долго там находится. Кто знает, как именно они заставляют людей пойти на самоубийство. Быть может, они насильно заставляют их идти на это. Итто, может, и силен, но их куда больше. Скоро мы с ним встретимся, и он расскажет обо всем, что смог узнать. Тогда, быть может, картинка наконец станет ясной, — Хэйдзо заглядывает в глаза Горо с такой серьезностью, что у того холодок пробегается вдоль позвоночника. — Сейчас нам нужно не допустить крупной волны самоубийств. А уже потом разберемся с убийцей. Кто знает, на что способен этот «верховный» и какой информацией он владеет.

***

      Яэ Мико придирчиво вздернула нос. Ли Юэ для нее — извилистая недоверчивая цепь гор, простирающаяся на далекие мили, сокрытые туманом. Страна чужая и далекая, Ли Юэ никогда не привлекал Яэ. Для нее уют пахнул коварными инадзумскими грозами и чувствовался легким холодком от капель дождя на продрогшей коже. Женщина думала, что ее подруга разделяет с ней это мнение. А потому, когда Эи резко объявила о своем переезде, она была взволнована и терялась в догадках — что же могло произойти, чтобы Эи так быстро приняла решение, о котором раньше даже думать не хотела? Но ответ на свой вопрос Яэ Мико так и не получила — подруга была непреклонна и необычайно холодна.       На новость о том, что Яэ Мико приезжает в Ли Юэ, Эи отреагировала по-странному равнодушно и отстраненно. Как будто не было всех этих лет, что они не виделись друг с другом. И Яэ обиделась бы на такое, но всем нутром своим чуяла, что не все так просто. А потому лишь рассмеялась в трубку и пообещала, что приготовит что-нибудь сладенькое в качестве благодарности за то, что ей позволили переночевать.       До дома Эи добраться помог Чжун Ли — мужчина приехал на машине, чтобы помочь перевезти розовый чемоданчик, битком набитый одеждой и косметикой. А также парочкой гостинцев для любимой подруги и ее хмурого сыночка. — Я думаю, мне не стоит посвящать Эи в наши планы, — произносит Яэ Мико, на что Чжун Ли кивает. — Для начала нужно поговорить с ними по-отдельности. Каким бы наглым ни был Скарамучча, просто так сбежать из дома он не мог.       Мужчина вздохнул и сжал руль покрепче. — Тебе будет достаточно просто взглянуть на нее. Она совсем не в порядке.       Яэ на это лишь усмехается, хотя сама настораживается. И настораживаться было из-за чего.       Сама Эи в тот день была на важном совещании, а потому предупредила о том, что может задержаться допоздна, и заранее подложила запасной ключ под коврик у двери.       Отрывая дверь квартиры, Мико была настроена встретить знакомый минимализм и пахнущий моющими средствами уют — Эи всегда была чистоплотна и всегда держала свою квартиру в порядке. Но стоило только женщине открыть дверь, как из квартиры тут же ударил в нос тошнотворный запах чего-то тухлого. Яэ зажала нос рукой и поспешила забежать в квартиру, чтобы открыть окна в каждой из комнат. Но каково было ее удивление, когда у себя под ногами она увидела кучу разбросанного мусора, ошметки одежды, разорванные книги и даже разбитую посуду.       Кое-как открыв окна, женщина вдохнула свежий воздух и удивленно окинула взглядом комнату, в которой находилась — спальня Эи. Комната была настолько захламлена, что единственным, что позволяло узнать в ей спальню, была кровать в углу комнаты. Все остальное было забросано вещами, как и другие комнаты. Если бы Яэ не общалась с подругой по телефону буквально пару часов назад, то она бы даже могла предположить, что ее Эи похитили, а весь этот мусор — следы страшной борьбы. Но Эи уже несколько часов сидела на работе, что означало, что с ней все было в порядке. Хотя насколько она была в порядке, не было понятно.       Устало вздохнув, Яэ Мико принялась разгребать мусор, чтобы вернуть квартире приятный вид. В груди билось волнение о том, что, пожалуй, Чжун Ли был прав, но женщина все еще отгоняла эти мысли, почти панически отмахиваясь о них. Почему-то ей казалось, что все не так плохо, но увиденное уже говорило о многом. Ей было страшно встречать Эи, потому что она просто не знала, с чем может столкнуться буквально через пару часов. И знать было страшно. Она дорожила своей подругой и испытывала невыносимую боль внутри, когда думала о том, насколько тяжело может быть Эи сейчас.       С уборкой она закончила только к вечеру. До прихода Эи оставалось совсем ничего, и Мико устало подошла к чемодану со своими вещами. Она так и не разобрала его, занятая уборкой. Устало потянув чемодан за ручку, она неторопливо пошла в сторону гостиной, где и собиралась ночевать, как вдруг остановилась. Прямо перед ней высилась комната Скарамуччи, куда она так и не зашла. Во время уборки она пропустила эту комнату, сетуя на то, что Эи в эту комнату наверняка не заходила все это время, и сейчас, открыв дверь, она убедилась в этом.       Комната действительно была нетронута тем безумием, которое захлыстнуло Эи. Но в то же время она была настолько пуста и безмолвна, что находиться здесь было тяжело. Здесь все осталось нетронутым и оттого все еще живым, но медленно умирающим без своего хозяина. Цветы на подоконнике завяли, оставленные вещи покрылись слоем пыли, на кровати одиноко лежала игрушка котенка, и свет солнца пробивался в эту комнату бледно и нерешительно, словно призрак.       В этой комнате было невероятно тоскливо находиться. Словно немой укор и безмолвная просьба. Яэ покинула комнату с мыслями о том, что следует как можно скорее поговорить со Скарамуччей. Может, он и не захочет больше возвращаться сюда, но хотя бы примириться с матерью обязан. А еще он являлся ключиком к пониманию того, что все-таки происходит с его матерью.       Сама Эи объявилась только к девяти вечера. За это время Яэ успела разобраться со своими вещами и приготовить ужин. Который, к слову, успел остыть. Девушка все это время одиноко сидела на кухне, скучающе листая новостную ленту в телефоне. К еде она не прикасалась, решив дождаться подругу. Когда в замочной скважине зашумел ключ, она мигом кинулась в прихожую, радостная и предвкушающая долгожданную встречу — хотелось многое рассказать, как всегда съехидничать и бросить пару смущающих фраз — но ее улыбка померкла, стоило Эи зайти в квартиру.       Звук, с которым захлопнулась дверь, тихий и измученный, больше напоминал звук, с которым закрывалась крышка гроба. Яэ сглотнула вязкий ком. Она едва могла различить в этих чертах, слабых и потухших, свою любимую подругу. Эи смотрела на нее как-то пусто, словно совсем не была заинтересована в ее присутствии. — Здравствуй, Мико. Рада тебя видеть, — произнесла она, но слова рухнули камнем на пол. Словно их произнесла не сама Эи, а старый барахлящий радиоприемник внутри.       Под глазами Эи — тянущая трясина бессонных ночей. Кожа была до того бледной, что тонкая сетка вен, словно тонкие ручейки, проходили вдоль всего ее тела. Губы потрескались, и красные ранки от укусов напоминали краторы вулканов — одна из них прямо сейчас кровоточила, и Эи то и дело поджимала губы, смазывая кровь и слизывая ее языком.       «Тебе будет достаточно просто взглянуть на нее. Она совсем не в порядке».       Теперь она поняла абсолютно все. И от этого осознания страх засел глубоко у нее в груди и разразился грозами, пронзая молниями сердце. — Давно не виделись, Эи.

***

      Скарамучча раздраженно хмыкнул и пнул ком снега, наблюдая, как тот разлетается в разные стороны.       «Подойди после уника к театру. Мне нужно тебе кое-что отдать.       Скарамучча понятия не имел, что же такого Тарталья должен передать ему, но все же согласился на встречу. Все-таки передать должны были именно ему, и непохоже, что это что-то глупое.       Правда, после университета Скарамучча был ужасно уставшим, а Тарталья наглым был всегда. Потому Скарамучча стоял на улице уже десять минут, ожидая, когда же его любезный друг соизволит выйти. От предложения встретиться в театре он отказался, сославшись на то, что не любит скопления людей, и взял с Тартальи обещание, что тот выйдет сразу же, как только Скарамучча напишет ему.       Вот только…       «Я тут. Выходи.»       «Тащи свою задницу сюда.»       «Ты где блять?????»       «Пидор.»       Скарамучча неловко топтался на месте, искоса поглядывая на проходящих мимо людей и проклиная Тарталью. Хотелось просто уйти отсюда как можно скорее, но интерес был сильнее. Он даже и предположить не мог, что такое Аякс мог передать ему, а потому продолжал стоять на месте, щурясь от ледяных порывов ветра и проверяя телефон на наличие новых сообщений, однако рыжее недоразумение все еще молчало.       Скарамучча уже даже думал о том, чтобы все-таки объявиться в этом злополучном театре, навалять Тарталье и вернуться домой. Ему еще нужно было закончить проект до завтра и приготовить ужин — Кадзуха в последнее время начал заведовать кухней, что ставило Скарамуччу в неловкое положение. Он платил свою часть за квартиру, но не оплачивал услуги повара. Пора бы и ему как-то отплатить Кадзухе.       И он бы отплатил, если бы его друг не задерживался и если бы время не убегало так неумолимо быстро. Чертыхнувшись, Скарамучча понял, что Кадзуха скорее всего уже приступил к готовке — было шесть вечера, и в это время Каэдэхара заканчивал со своей писаниной и бесцельно ходил по квартире.       Стоило признать, Скарамучча привык к этой жизни в компании с человеком, которого он едва знает, но с которым живет с таким уютом, который не ощущал ни в своем доме, ни в доме у Тартальи. Какое-то странное чувство спокойствия, которое появлялось сразу же, как только Кадзуха приходил домой.       Скарамучча поджал губы. Дом — слово, которого он очень опасался, потому что долгое время он не мог найти себе действительно родное и любимое пристанище. А эта небольшая квартирка, которую он делил с еще одним парнем, внезапно стала ощущаться как место, в которое нестрашно возвращаться и в котором царило чувство безопасности и защищенности. С невольным смущением Скарамучча скидывал это чувство на те пару дней, когда они заботились друг о друге — Скарамучча помогал Кадзухе с домашними делами, пока тот не смог полностью восстановиться, а Кадзуха в свою очередь помог справиться Скарамучче подкравшейся панической атакой после звонка Яэ. И Скара бы даже разозлился на себя за такую открытость и беспомощность, если бы Каэдэхара на следующий день не вел себя так, словно ничего не было. Скарамучче было куда проще не упоминать о случившемся, чем затронуть тему и потратить время на изъяснения, в которых он, в общем-то, ничего не смыслил. — Сорян, — раздается рядом, и Скарамучча испуганно хмурится, но тут же злобно скалится. Тарталья лишь машет руками и глупо улыбается. — У меня репетиция, ты же знаешь об этом! Я прибежал так скоро, как только смог.       Скарамучче хочется высказать все свое недовольство, но взглядом он цепляется за коробку, которую держит Аякс в руках, и весь гнев испаряется. Вместо него — жгучее любопытство.       Тарталья, заметив, куда смотрит его друг, опомнился и передал ему коробку. — Вот. Ее вообще мне передал наш музыкант, а ему ее передала какая-то женщина.       На последних словах Тарталья прищурился, словно о чем-то догадывался, и внутри Скарамуччи заскреблась когтями тревога. Может ли быть такое, что посылка была от его матери? Коробка неприятно обожгла руки, как будто внутри — что-то, чего Скарамучче не стоит видеть, что-то, что он должен был забыть и никогда не вспоминать. И сейчас это что-то лежало в коробке, как бомба замедленного действия, которая непременно взорвется.       Тарталья, тем временем неловко топчущейся на месте, съежился и кашлянул в кулак. Только теперь Скарамучча заметил, что тот выбежал из театра без куртки в каких-то тонких лохмотьях, которые, видимо, были его сценическим образом. — Я пойду, пожалуй, — произнес Аякс, и Скарамучча кивнул. — Ты пиши если что. Вдруг там что-то неприятное.       Тарталья напоследок махнул рукой, а затем исчез за дверями театра. Скарамучча, вновь оставшись наедине, поспешил надеть наушники и заглушить шумные мысли музыкой.       Домой он вернулся только через час. Увы, театр находился далековато от его квартиры, а потому добираться обратно пришлось долго с учетом вечерних пробок. Стоило парню захлопнуть за собой дверь, как в нос тут же ударил запах чего-то вкусного. Чертыхнувшись, Скарамучча поспешно скинул с себя куртку и обувь и побежал на кухню, где у плиты уже стоял Кадзуха. — Мы ведь договаривались, что ужин сегодня готовлю я! — произнес Скарамучча, стоило ему только оказаться на кухне.       Кадзуха на подобное заявление только ухмыльнулся и пожал плечами. — Тебя долго не было, поэтому я решил, что сделаю все сам. Ты наверняка устал.       Скарамучче оставалось лишь цокнуть языком и бросить недовольный взгляд в сторону этого белого недоразумения, которое такой реакции еще шире улыбнулось и пропустило пару смешков. — Если хочешь, можешь продолжить вместо меня, — Кадзуха отошел в сторону, демонстрируя свою кулинарную эпопею — иначе Скарамучча не смог бы назвать это. — Что это? — Это курочка, — пожал плечами Кадзуха, на что Скарамучча закатил глаза. — Я вижу. А это что?       Кадзуха перевел взгляд на миску с непонятной жижей. — О, я решил испечь чизкейк.       Скарамучча поджал губы и вздохнул. Если дожарить эту несчастную курицу он мог, то испечь что-либо — нет. Он никогда ничего не пек и малейшего понятия не имел о том, как это вообще делается. Кадзуха, кажется, заметил замешательство своего соседа, а потому, забавно играючи бровями, пропел: — Мы могли бы приготовить чизкейк вместе.       Скарамучча мог бы по своему обычаю скорчить кислую рожу и послать Кадзуху с его взыгравшимся настроением куда подальше, но когда к нему относились так просто и открыто, когда его приняли к себе и терпели его нелюдимость несколько дней, Скарамучча попросту не мог устоять. — Ну давай, — лениво протянул он, на что Кадзуха улыбнулся и вновь что-то напел себе под нос.       Скарамучча неловко топтался на месте, пока Кадзуха выключил плиту и накрыл сковородку крышкой, а затем достал нужные ингредиенты. — Так, — начал Кадзуха и жестом подозвал Скарамуччу ближе к себе. — Сейчас нам нужно добавить в эту массу желтки. Потом это все нужно взбить блендером. Справишься?       Скарамучча хотел было съязвить — дельце-то проще некуда — но вместо этого молча кивнул и взял яйца. Кадзуха тем временем в отдельную миску добавлял другие ингредиенты. Каждый свой шаг он комментировал и добавлял к этому какие-то свои советы, и Скарамучча слушал его внимательно, изредка отвлекаясь от своей работы, чтобы посмотреть, чем Кадзуха занимается сейчас. На удивление, Скарамучча почувствовал себя полностью вовлеченным в процесс, а комментарии Кадзухи лишь добавляли какой-то атмосферы тепла и уюта. Словно он сейчас на минуту вернулся в детство, где любое занятие — способ развлечься и отдохнуть, а не очередной вариант того, как протянуть свое существование и заработать денег. — Ты любишь готовить? — спросил Кадзуха, вытянув Скарамуччу из размышлений. — Не сказал бы, — он пожал плечами. — Скорее просто пришлось научиться. — Для того, кому просто пришлось научиться, у тебя отлично получается.       Кадзуха усмехается и подходит ближе, становясь чуть позади Скарамуччи. Тот напряженно съеживается, но Каэдэхара лишь переливает в миску Скары свою смесь. — А сейчас аккуратно помешивай лопаткой, пока я переливаю сюда белки, — тихо произносит он, и Скарамучча кивает.       Он чувствует себя неуютно — у него всегда четко обозначены личные границы, но Кадзуха так резко нарушил их, что Скарамучча не успел ничего сообразить и теперь стоял, затылком чувствуя чужое дыхание. Хотелось отстраниться, и чувство дискомфорта засело комом в горле, но сказать парень так ничего и не смог — Кадзуха вдруг отстранился. — Прости. Тебе, наверное, некомфортно? — обеспокоенно спросил он и неловко улыбнулся. — Прости еще раз, я не подумал. Кухня маленькая, тут сложно развернуться. — Да, маленькая, — пробурчал Скарамучча и отошел в сторону.       Он просто стоял в стороне, наблюдая за тем, как Кадзуха заканчивает приготовления. Чувство дискомфорта постепенно проходило, уступая место неловкости, которая разожглась лишь сильнее, когда Кадзуха вновь подозвал его к себе, чтобы вместе залить тесто в форму.       Скарамучча, словно одичавший котенок, совсем не привык так близко находиться к кому-либо. Исключением был Тарталья — он уже несколько лет является единственным другом Скарамуччи. Даже от матери он не мог получать толику нежных прикосновений и мягкой улыбки — они зачастую резко сменялись криками и ударами, причины которых Скарамучча до сих пор не понимал.       А тут Кадзуха — человек с мягкой и теплой душой, ластящийся к каждому человеку, каждому дающий кусочек любви и заботы, словно это что-то, чем можно так просто делиться. Во всяком случае для Скарамуччи все было не так просто — он никогда не проявлял к кому-либо той ласки, которой буквально был наполнен Кадзуха. Скарамучча не понимал этого и немного даже бесился — совсем чуть-чуть, самую малость, но этого хватало, чтобы в один момент неожиданно ощутить непонятное отвращение. Или скорее даже зависть.       Однако как-либо задевать Кадзуху Скарамучча не планировал. Они соседи, а лишних проблем парень себе не хотел. К тому же, доброта Кадзухи не могла не оставить свой след — словно ожог от огня, он отпечатался на теле Скарамуччи болезненно и в то же время ярко. — Осталось подождать примерно час, — вздохнул Кадзуха, закрыв духовку. — Тебе пришла посылка?       Скарамучча оглянулся на коробку, которую оставил на столе, и вновь ощутил, как тревожность медленной волной возвращается. — Не совсем. Мне кто-то передал ее. — Даже не знаешь от кого она? — удивленно спросил Кадзуха, на что Скарамучча нахмурился.       Терпеть больше немой вопрос, которым складывалась в воображении эта коробка, Скарамучча был не в силах, а потому, быстрыми шагами преодолев расстояние, распахнул ее.       К сожалению, ее содержание пылающей стрелой пронзило Скарамуччу, разрастаясь в нем целым пожаром. Он поспешил закрыть коробку и отодвинуть ее подальше от себя, как нечто опасное. — Это от мамы, — зачем-то произнес он. — Полагаю, это не очень хорошо? — несмело спрашивает Кадзуха, с осторожностью наблюдая за Скарамуччей, который на его вопрос поспешно помотал головой и оскалился.       Скарамучче хотелось прямо сейчас взять эту коробку в руки и вышвырнуть ее в окно, чтобы все ее содержимое вылетело из нее и, столкнувшись с асфальтом, разбилось на мелкие кусочки. Но в то же время другая его часть стремилась к этим давно забытым вещам, как к настоящему сокровищу, плакала и молила.       Наверное, Скарамучча сошел бы уже с ума от раздирающих его противоречий и страхов, если бы не Кадзуха, который все еще был в этой комнате, все еще наблюдал эту картину и все еще оставался ужасно тактичным, но в то же время взволнованным. — Может, все же взглянешь? — спрашивает он и подходит ближе, чтобы положить руку на плечо Скарамуччи, чуть сжимая, чтобы привести парня в чувства и удержать от накатывающей паники. — Ничего плохого не случится, если ты просто посмотришь. Что бы у тебя ни происходило в отношениях с твоей матерью, просто так она тебе ничего передавать не стала бы. Возможно, она пытается таким образом что-то сказать?       Скарамучча нерешительно смотрит на эту злополучную коробку, проклиная ее всей душой, но все же решается взять ее в руки и уходит в свою комнату, чтобы скрыться от пытливых глаз Кадзухи. Это дело только Скарамуччи и его матери.       Внутри лежит музыкальная шкатулка — распускающийся кровоцвет. Эту шкатулку Эи купила своему сыну, когда они еще жили в Инадзуме. Тогда жизнь была еще не такой паршивой, и Скарамучча в проживал свое счастливое детство. Он ходил в детский сад, где играл со своими сверстниками, потом возвращался домой, где вместе с матерью читал сказки или смотрел мультики. Частенько к ним заходила Яэ — Скарамучча уже тогда невзлюбил ее, но сейчас он отдал бы многое, чтобы вечера, когда они все вместе сидели на кухне и разговаривали ни о чем, повторились вновь. Шкатулка во многих местах заржавела, по углам слазила краска, однако кровоцвет все еще оставался таким же ярким, каким и был раньше.       Скарамучча завел шкатулку, и лепестки цветка плавно раскрылись, закружились, то поднимаясь, то вновь опускаясь, словно на ветру. Скара смотрел на это как зачарованный, и несмелая улыбка тронула его губы. А затем пальцы открыли шкатулку, и он почувствовал странное чувство скорби и сожаления. Внутри были сережки. Их Скарамучча купил на свои первые заработанные деньги, а затем Эи забрала их у него. Причину она никак не называла, кроме того, что Скарамучча был слишком мал, чтобы что-либо самостоятельно покупать себе. С той поры он прятал все свои покупки, соорудил потайной отдел в шкафу и научился умалчивать о своей жизни.       Однако теперь эти сережки лежали здесь, в этой шкатулке, и казались какой-то нелепой шуткой. Однако смеяться совсем не хотелось. Татуировка под сердцем словно заныла, напоминая о себе, и Скарамучча до странного счастливо почувствовал себя свободным. Словно этим жестом Эи наконец-то отпустила его. И Скарамучча был безмерно благодарен ей за это.