Бесконечный поезд

      Горо смотрит на конверт с письмом как зачарованный. Блеклый свет настольной лампы очерчивает границы белоснежного конверта, и Горо кажется, что стол словно прожигается этими тенями, которые так и тянут свои руки к остолбенелому парню. Ему кажется, что, коснись он конверта, и его схватит за руку чужая рука, мнимая, но такая ощутимая и такая обжигающая. А потом из конверта польются слова, которые Горо не должен был слышать, которые не должны были обращаться к нему, но которые всё же по случайной нелепости были здесь, прямо в этом конверте.       А Яэ Мико на другом конце провода усмехается, и усмешка её гвоздями вонзается в ухо Горо, да так больно и страшно, что он до побледнения костяшек сжимает телефон. — Пусть ты и уехал из Инадзумы и решил покончить с этим, но я посчитала невежливым вот так просто бросать своего поклонника. Не так ли, Горо?       А Горо и отвечать ничего не хочет. Он не может найти в себе ни согласие с Яэ Мико, ни отрицание. Внутри него медленно движется лава, обжигающая, заставляющая нервно кусать губы и неотрывно смотреть на стол. — Цена за мой ответ будет как обычно, — бросает он и завершает звонок.       Он пытается думать, что всё это — часть его работы, которую он бросил, но к которой ему на время придется вернуться. Он просто мягко объяснит всё, напишет, что это — глупое, идиотское, сумасшедшее недоразумение, извинится тысячу раз и покончит с этим. Это — часть его работы. Но почему-то сердце отказывалось быть этой частью, учащенно стуча и ударяясь о грудную клетку мощными толчками. Почему-то этот поклонник отказывался быть этой частью, почему-то воспринимался как нечто отдельное, что-то, что существует в оставленной позади Инадзуме как позабытая ребёнком любимая игрушка, к которой непременно хочется вернуться.       Открыв конверт, Горо учуял запах сакуры, а достав письмо и раскрыв листок, увидел, как розовые лепестки спадают на стол, дразняще пробегаясь по дрожащим пальцам. Он смотрел на них, как на чудо, а руки всё ещё мнимо чувствовали их нежное прикосновение к коже. Полицейский взял лепесток, пальцами ощущая эту нежную мягкость, и отчего-то румянец тронул его щёки. Всё это было таким…интимным, и Горо от этого осознания плавился, как воск на свечке — медленно, но обжигающе и тягуче.       Письмо полнилось строками, которых в этот раз было больше обычного. Кривые буквы в свете лампы безудержно плясали полыхающим костром, но при этом маняще шептали и приковывали к себе взволнованный взгляд Горо.       «Дорогая мисс Хина! На свое предыдущее письмо я так и не получил ответ от вас, а потому я пошел в издательский дом Яэ Мико, чтобы узнать, не случилось ли чего. И там мне сказали, что вы больше не работаете здесь и что вы вообще решили прекратить вести колонку в газете… Я очень расстроился и решил написать вам это письмо, которое Яэ Мико пообещала передать вам. Я очень надеюсь, что она сдержит своё обещание и письмо придет к вам. Яэ Мико ещё говорила что-то про то, что я у вас особенный поклонник, и, если честно, я не очень понял, что она имеет ввиду… Но, может, вы согласитесь ответить на моё письмо как вашему особенному поклоннику?       Вообще у меня в банде есть много хороших ребят. Вот правда! Они и сильные, и трудолюбивые. Если у вас проблемы — предоставьте их мне, и я решу их! Если вы в опасности, просто поставьте точку, и я найду вас, чтобы спасти. Или если вы лишились своих денег, вы тоже можете обратиться ко мне. И я не буду вас осуждать за это, клянусь! Однажды я проиграл почти все свои деньги в боях оникабуто, и ребята потом на меня ещё долго злились… Но я решил эту проблему! Я весь месяц выполнял всякие поручения, чтобы заработать денег. И вашу проблему я тоже смогу решить, обещаю!       В это письмо я вложил лепестки сакуры. Конечно, сакура давно отцвела, но я специально прибрег их для вас. Еще тогда, весной, когда я написал вам первое письмо, а потом вы неожиданно ответили, я подумал, что ваша кожа наверняка такая же нежная, как и лепестки сакуры. А потому сохранил их себе как напоминание. Моя бабушка показала мне, как можно надолго сохранять лепестки цветов. Вот я и сохранил, чтобы однажды отправить их зимой. Маленькое напоминание о весне, когда мы познакомились.       Мисс Хина, вы очень дороги мне, и я хотел бы продолжить наше общение. Конечно, я очень хотел бы увидеть вас, но если вы против, то я не буду настаивать. Вы только пишите мне, пожалуйста. Хоть изредка.

С любовью, ваш Аратаки Итто :)»

      Горо прерывисто вздохнул и закрыл письмом своё пылающее лицо, вдыхая запах сакуры, который, кажется, пробирался прямо в его голову и оседал там едким дымом, пеленой захватывающим весь его разум. О том, что он должен был отказать этому парню, он не хотел думать вовсе, как и не хотел думать о том, что эти письма ему нравились и он даже хранил их в отдельной папке (под предлогом того, что выкидывать чужие чувства очень некрасиво, конечно же).       Горо был ужасно смущен тем, что такие вещи ему писал парень, думая, что мисс Хина — это девушка. А на деле мисс Хина была мистером Горо, который, пожалуй, и до мистера не дотягивал: худощавый, немного сутулый, веснушчатый, с синяками под глазами, взлохмаченный словно дворовой пес. Видеться с Итто не хотелось не только потому, что мисс Хина была парнем, но еще и потому что мисс Хина была парнем, уступающим ей по красоте в сотню раз.       Горо порывался было отбросить от себя письмо — уж слишком нестерпимо оно жгло его пальцы — но глупое «а что, если…» осело комом в горле. А что если? А что если Горо признается самому себе в том, что ему были приятны такие письма, что поклонник притягивал к себе своей детской беззаботностью и забавностью, в которых Горо находил утешение, уставший от бесконечных дел в полиции и трупов и изголодавшийся по чему-то простому и спокойному, по чему-то, в чём можно было расслабленно утонуть и заливисто рассмеяться, как будто не было в жизни ничего страшного и тяжелого.       Но это «а что если» разбивалось о напряжённые костяшки пальцев. Всё это — простая случайность, авантюра, в которую Горо неожиданно попал, насмешка архонтов и несбыточная надежда, которой суждено было утонуть в суровом взгляде каштановых глаз.       Однако ответ Горо всё же написал. И написал не так, как планировал — сухо и твердо. Нет. Он написал его так, как получилось — наобум, резко и обрывисто, немного игриво и обманчиво. Всё это словно превратилось в тупую игру, выйти из которой Горо не мог, словно заядлый игроман.       «Благодарю за беспокойство. Со мной все в порядке. Работу пришлось бросить по личным обстоятельствам. Но я рада была получить ваше письмо. Приятно, что вы так дорожите нашим общением. Однако я не смогу переписываться с вами так часто, как мы с вами привыкли — у меня теперь совсем иная жизнь. Надеюсь, вы меня поймёте.»       Горо ощущал себя натянутой струной, которая вот-вот могла — должна была — порваться. Врать он не любил в принципе. А врать, когда тебе протягивают всего себя на открытой ладони, было ещё тяжелее. Но и рассказать правду Горо не мог. Почему-то. Он и сам не понимал, что его удерживает. Возможно, он просто привязался к Итто и не хотел теперь ранить его своим признанием. Думать, что ты влюблен в девушку, и получить от неё отказ — одно. Думать, что ты влюблён в девушку, и узнать, что она на самом деле парень, — совсем другое. В обоих случаях Горо сгрызала совесть и чувство, словно он предавал самого себя.       Завтра утром он отправится в Инадзуму, где и передаст Яэ Мико письмо. Тогда оно дойдет до Итто в кратчайшие сроки, чем если бы Горо отправил его из Ли Юэ в издательство. Завтра можно было бы покончить с этим.       Однако правду сказать он не мог. Было в их переписке что-то, от чего отказаться Горо никак не мог. И, подумав, дрожащей рукой он дописал:       «С любовью, ваша мисс Хина.»

***

      Очнувшись, первым делом Итэр почувствовал ударивший в нос аромат чёрного чая и приятного одеколона. Сонно схватившись за кусочек ткани, он поплотнее укрылся им, но лишь сжался сильнее, поняв, что ткань едва прикрывала его плечи и грудь, тогда как ноги оставались в неприятном холоде. Нахмурившись, Итэр сдавленно замычал и перевернулся набок, носом глубже зарываясь в ткань. Запах был приятным и манящим, таким, что сердце в груди сладко таяло, теплом разливаясь по всему телу. А когда на ноги Итэра мягко опустилось что-то пушистое и согревающее, то он и вовсе улыбнулся, так и не открывая глаз, больше походя на сонного кота. Со стороны послышался тихий смешок, а потом кто-то сел рядом, аккуратно укладывая ноги Итэра на свои колени.       Испуганно разлепив глаза и приподнявшись на локтях, парень тут же зажмурился от яркого света, а потом и вовсе обессиленно упал на подушку. Он чувствовал себя очень уставшим, а потому попросту не мог справиться с жуткой сонливостью, которая навалилась на него, стоило ему вновь ощутить подушку под своей головой. Парень тихо простонал, массируя свои глаза, безуспешно пытаясь их разлепить. — Лучше поспи.       Совсем рядом, почти у самого уха, раздался знакомый до коликов в животе голос, заставивший Итэра крупно вздрогнуть, а потом рука, нежная и тонкая, коснулась его волос, вплетая пальцы в спутанные пряди. Итэр вновь открыл глаза, и теперь они, привыкшие к свету, позволили увидеть: рядом сидел Альбедо. Мужчина сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, одну руку положив на спинку дивана, а второй все еще перебирал светлые пряди. Врач улыбался так мягко и смотрел с такой нежностью, что Итэр так и замер, не смея пошевелиться. Казалось, одно лишь движение может разрушить это мгновение с этой улыбкой и этим взглядом. — Господин Альбедо? — всё же решился спросить Итэр, а у самого голос был дрожащим и изломанным от волнения. — Что вы здесь делаете?       Альбедо на это лишь усмехнулся и покачал головой. Он выпустил пряди Итэра, но лишь для того, чтобы провести кончиками пальцев по подбородку парня, оставляя за собой тонкую корочку льда — пальцы Альбедо были холодные, от того еще более будоражащие и манящие. — Еще пару часов назад ты обращался ко мне на «ты», — произносит он и усмехается.       А Итэр тем временем покраснел до кончиков ушей и от пьянящих прикосновений, и от по-нежному насмешливого тона голоса, и от воспоминаний о том, как он по-дурацки назвал Альбедо красивым. Он никак не ожидал, что мужчина решит вот так упомянуть об этом. Парень вообще хотел, чтобы эта ситуация похоронили там же, где и произошла, и больше не упоминали о ней нигде и никогда. — Я случайно, — произнес Итэр после недолгого молчания, отводя глаза в сторону, лишь бы избежать этого взгляда, от которого внутри всё сводило.       Альбедо вновь усмехнулся — видно было, что сказанному он ни капли не верил, но допытывать больше не стал. Вместо этого он поднялся и потрепал Итэра по голове. — Отдыхай.       Итэр весь встрепенулся и подскочил с дивана, хватая Альбедо за руку. — А куда вы?       Выглядит так, словно он нарочно пытается оставить судмедэксперта рядом с собой, почти моля, но Альбедо на это, кажется, внимания не обращает, вновь придавая своему лицу то выражение, которое он всегда придавал ему во время работы. Итэр даже почувствовал тонкий, но жутко неприятный укол сожаления. — Работать. Наша смена ещё не окончена, — Альбедо кивает в сторону настенных часов, и Итэр разочарованно поджимает губы. До конца их смены оставалось целых три часа. — Мне нужно провести вскрытие, а ты сиди тут и отдыхай.       Альбедо вновь норовит уйти и почти вырывается их хватки Итэра, но тот вцепляется в него с еще большей силой. — Вы про то убийство? Я хочу присутствовать на вскрытии! — Итэр, ты упал в обморок, как только увидел труп. И сейчас ты хочешь ещё раз увидеть его? — мужчина кладет ладони на плечи стажера и чуть сжимает, смотря в карие глаза серьезно и почти сурово. — Я предоставлю тебе потом абсолютно все результаты вскрытия, даже готов показать тебе снимки и с места преступления, и со вскрытия. Но лучше тебе не видеть это всё своими глазами.       Итэр нахмурился и скрестил руки на груди. Ему следовало привыкнуть к таким ужасам — и ему почти удалось. Казалось, еще чуть-чуть, и он сможет набраться той же стойкости, которой так сквозил Альбедо. Именно поэтому он считал своей обязанностью присутствовать на вскрытии и, быть может, даже наконец-то посодействовать этому. Но Альбедо лишь качал головой и вздыхал. — Всё никак не пойму, почему ты так стремишься участвовать во вскрытии. Это ведь всего лишь стажировка. После нее ты можешь хоть на лечебное дело пойти. Это необязательно должна быть судмэдэкспертиза. — Я здесь не для того, чтобы отлёживаться, — хмыкает Итэр, сбрасывая чужие руки со своих плеч. — Прежде всего я должен учиться, и неважно, куда я пойду после стажировки. Вам-то какое дело?       Альбедо приподнимает брови, совсем чуть-чуть, будто бы в удивлении, но Итэру на долю секунды кажется, что он уловил в том, как изогнулись брови, в том, как блеснули глаза, частичку печали, совсем маленькую, но крохотным осколком вонзающейся глубоко под кожу. — Я волнуюсь за тебя, Итэр.       Руки Альбедо, которые до этого мягко сжимали чужие плечи, теперь сжимались в кулаки, а глаза наполнились нечитаемой тоской. Словно после того, как Итэр убрал с себя эти нежные руки, между ними вновь выстроилась стена, которая, казалось, совсем недавно рухнула, и фраза Альбедо звучала ритмом неспокойного сердца, наполненного надеждой, которая вот-вот может расколоться на мириады осколков.       Итэр подбирает слова аккуратно, неверящий и сбитый с толку. Мысли вновь заполнили его голову, шумя роем разъяренных пчел. Альбедо стоял непозволительно, мучительно близко, настолько, что Итэр мог чувствовать запах медикаментов вперемешку с черным чаем. Волосы в искусственном свете ламп становились бледнее, чем они были на самом деле — Итэр видел, как они ярко переливаются под солнечными лучами. Он мог даже видеть крошечные тени на лице, которые отбрасывали тонкие пряди. Альбедо дышал тихо, словно притаившись, выжидая. Итэр же дышал рвано, почти на тонкой грани нескончаемых слез и обид. — Не стоит, — выдавливает Итэр. — Я в порядке.       Итэр отходит назад, всего на шаг — этого достаточно, чтобы вопящие в груди чувства разочарованно притаились, чтобы потом отчаянно вцепиться в его грудную клетку. Но Итэр никак не реагировал на них. Он всё ещё верил, что всё это — ошибка, которую легко можно исправить и забыть. Вот только каждый неверный шаг становился частью одного большого напоминания, которое вонзалось в его грудь иглами — влюбленность была достаточно сильной для того, чтобы противиться всяким попыткам заглушить пылающие чувства.       Шаг — и стена между ними становится толще. Альбедо смотрит на это с тоской, а у самого в груди — ледяной страх. Ноги словно приросли к полу, а пальцы рук — примерзли к коже, сжавшись в кулак. Мужчина мог просто наблюдать, как Итэр вновь отстранялся от него, замыкался в себе, не замечая, что сердце Альбедо — нежная трепещущая сесилия — уже лежит в его ногах. Ещё шаг — и Итэр наверняка растопчет его, так и не узнав в тоне голоса мужчины томящихся чувств.       Наверное, Альбедо бы так и не решился, просто промолчал бы и ушёл, если бы не дрогнувшие губы Итэра и не скопившиеся в уголках его глаз слезы. Итэр, понимая, что вот-вот не выдержит, весь сжался, словно пытаясь казаться маленьким и незаметным — но даже в заполненной людьми комнате Альбедо всё равно смотрел бы прямо на него. А потому мужчина, перебарывая все свои спутанные мысли, шагнул вперед, вновь сокращая расстояние, взял Итэра за руку и приподнял за подбородок его лицо, заглядывая в глаза. Стена между ними вновь рухнула, и вот — Итэр вновь как на ладони со всеми своими чувствами и страхами, словно напуганный котенок, с надеждой во взгляде ожидающий ласки.       Альбедо слегка толкает Итера вперед, и тот слушается, упирается ногами в диван и послушно присаживается, когда его бережно тянут за руку вниз. Альбедо же присаживается перед ним на колени, одной рукой сжимает колено блондина, словно боясь, что тот может убежать, смотрит снизу вверх с такой заботой и нежностью, что Итэру кажется, словно он вот-вот потеряет самого себя в этих глазах. Альбедо аккуратно вытирает тонкую дорожку слез с век парня и мягко улыбается, когда тот боязливо щурится и морщится. — Я же всё вижу, — тихо, почти шёпотом, произносит мужчина, рукой поглаживая щеку Итэра, едва задевая большим пальцем его приоткрытые губы. — Позволь мне позаботиться о тебе, прошу.       Итэр сглатывает вязкую слюну и кивает, завороженно следя за тем, как глаза Альбедо скользят по его губам и как лёгкий румянец трогает его бледную кожу. Тонкие пальцы взволнованно сжимают чужое колено, поглаживают и маняще задевают бедро, вызывая мурашки по всей коже. Итэру кажется, что всё его тело — перистое облако, которое вот-вот растворится, когда Альбедо неожиданно оказывается ближе. И близость настолько пьянящая, что Итэр чувствует, как в кончиках пальцев рук и ног пушится ток, а в груди вспышками разгорается пожар.       Альбедо перемещает пальцы на затылок Итэра и чуть придвигает ближе к себе, чувствуя разгоряченное дыхание на своей коже. Он смотрит в карие глаза, которые вблизи больше напоминали мед, сладкий и тёплый, и внимательно старается разглядеть в помутневшем взгляде хоть что-то противоречивое. Но Итэр лишь прикрыл глаза и придвинулся еще ближе, кончиком носа ведя по щеке мужчины. Это же и послужило негласным согласием. Альбедо мягко и трепетно накрыл губы Итэра своими губами, сразу же теряя себя в круговороте вспыхнувших чувств. Итэр, взбудораженный и вовлеченный, схватился за плечо Альбедо, как за последнюю ниточку реальности, но весь Альбедо — это уже что-то, выходящее за рамки реальности, а потому Итэр полностью окунулся в это мгновение, где не было ни тяжелых мыслей, ни извечной усталости.       Альбедо отстранился нехотя, медленно и тянуще, уткнулся Итэру в шею, сначала вдыхая аромат какой-то выпечки и шоколада, а потом и вовсе проходясь по нежной коже мелкой дорожкой поцелуев до самого уха. — Отдохни сегодня, пожалуйста, — шепчет он и отстраняется, наблюдая за тем, как Итэр, слишком смущенный, незамедлительно покоряется и укладывается обратно на подушку, закутываясь в одеяло едва ли не с головой — Альбедо удается остановить его и чуть опустить одеяло, улыбаясь раскрасневшемуся лицу и сморщенному носику. — Поговорим позже, когда я закончу с работой. Отдыхай пока.       Альбедо поглаживает Итэра по голове и встает на ноги, собираясь уже уходить, как его вновь останавливают. — Вы правда расскажете мне обо всех подробностях вскрытия? — Конечно, — произносит мужчина и, прежде чем скрыться за дверью, с насмешкой добавляет: — Не слишком ли поздно ты решил вновь обращаться ко мне в вежливой форме? Думаю, сегодня произошло достаточно, чтобы звать меня на «Вы» уже считалось нелепостью.       И мужчина просто закрывает за собой дверь, оставляя Итэра одного с пылающим смущением и кучей вопросов.

***

      Утро наступило неожиданным затишьем после ночного снегопада, во время которого снег больше напоминал огромные хлопья, а ветер — завывающую колыбельную об одиночестве. Всю ночь в комнату сквозь открытое окно вместе с холодом и снежинками проникал лай дворовых собак, скрипели колесами машины, гремели ставни открытого окна, взмывали ввысь рубиновые шторы и не смолкал джаз.       Хэйдзо сидел, укутавшись в огромное количество свитеров и спрятавшись с головой в одеяло, но закрыть окно так и не решился. Его голова просто кипела от мыслей, ему необходим был отдых, на который у него просто не было времени.       Хэйдзо всегда знал: смерть и время — понятия несовместимые. А потому, как детектив, он всегда должен быть чуть быстрее, чем бегущая стрелка часов, и чуть внимательнее, чем четкая поступь смерти. Ходьба по тонкой нити — даже не канату — которая ненадежно прогибалась под каждым дрожащим шагом. Глупый акробатический трюк, который Хэйдзо вынужден был выполнять раз за разом. Но жизнь это не про цирк, где акробаты — обученные трюкачи с натянутой сеткой снизу. Хэйдзо раз за разом выполнял эти трюки без всякой страховки и в любой момент мог упасть в разинутую пасть старухи-судьбы, разбиваясь о её жёлтые острые зубы.       В конце концов, кто если не он?       Хэйдзо натягивает ледяными пальцами посильнее свитер, что был ниже остальных — самый теплый, согретый теплом тела, и самый родной — подарок погибшего друга, давно позабытого в лице, но памятного следом, который тот оставил в жизни Хэйдзо. Эта тень пятном пролегла на его бледной коже, и Хэйдзо чувствовал себя запятнанным с головы до пяток. И чем больше он жил, тем больше он видел этих пятен. Они липли к нему, проникали под кожу, вонзались ядом, изводящим, но не убивающим. Дело за делом, преступление за преступлением — и Хэйдзо видел самого себя только в работе. Где-то там, далеко позади, остался маленький мальчик, держащий за руку своего друга, еще кристально чистый, а впереди — взрослый парень, еще не мужчина, но уже с острым, отточенным постоянной борьбой взглядом.       Жизнь — череда взлетов и падений, а судьба — безумная старуха. Время и смерть там стоят рядом, не то сопутствуя, не то соперничая. Война противоположностей: трагедий и счастья, свободы и покорности, вопросов и ответов. А Хэйдзо среди этого — верный солдат, чей предводитель давно покинул поля боя. А может, просто слепой котёнок?       Хэйдзо вздохнул и глянул в открытое окно, где уже блестела розовая кромка рассвета. Через пару часов он должен будет собираться на корабль, который отправит его вместе с Горо в Инадзуму, в которой они скорее наткнутся на ещё большее количество вопросов, чем ответов.       А время продолжало стучать в висках, пока липкие руки смерти трогали его плечи.       Безумная гонка, и Хэйдзо мог лишь молиться, чтобы его двигатель не заглох.

***

      Тарталья чувствовал себя клоуном, когда пытался ненавязчиво узнать у Чжун Ли адрес его дома. Он точно знал, что мужчина ни в какую не позовёт его к себе домой, чтобы просто отдохнуть от всего. Чжун Ли оказался той ещё юлой, которая бесконечно вертелась вокруг Тартальи, пока тот безуспешно пытался остановить его. Тарталье было приятно внимание к своей персоне, но он был приучен к заботе и к помощи людям. Особенно к людям дорогим и любимым. Вот и сейчас он просто хотел проявить свою заботу, которой Чжун Ли почему-то старался избегать. То ли считал себя слишком взрослым для этого, то ли стыдился показывать свою слабость, которая и слабостью не была — просто человеческая натура, которой время от времени нужно было просто распылиться то блестящим смехом, то темнеющими слезами. Тарталье она и была нужна — личина личности, духовная сторона души, сердце самого сердца. Чуточку страданий и огромная доля того, что делает человека человеком.       Стоя у заветного дома, Тарталья ещё пару минут не решался нажать на звонок. Казалось, словно мужчина совсем не будет рад ему, что прогонит, даже не дав ступить на порог, но в голове плотной шторкой закрывает плохие мысли надежда «Это же Чжун Ли» и его «Я очарован тобой» с последующим поцелуем в дрожащую руку. Тарталья топтался на месте, понимая, что Чжун Ли никак не выгонит его, и в то же время опасаясь, что в глубине души мужчина будет обозлён таким поступком со стороны Аякса — нарушение личного пространства всё-таки дело действительно грубое.       Пожалуй, простоял простоял бы так очень и очень долго, если бы не щелчок замка и последующий скрип двери. — Тарталья?       Парень вздрагивает, словно его имя — оплеуха пылающего огня. Глаза поднимает и тут же весь покрывается румянцем. До чего же стыдно и неловко, до чего же нелепо и до чего же по-тартальевскому тупо. — Привет, — неловко произносит он и машет рукой. — Что ты здесь делаешь? — Чжун Ли вроде не хмурится, и в голове его не слышится гнев, но Тарталья всё равно чувствует себя неспокойно. — Я пришел навестить тебя, — пожимает плечами и как бы ненароком заглядывает внутрь квартиры. — Можно?       Чжун Ли словно спохватывается и отходит в сторону, пропуская парня внутрь. Тут же начинает причитать о том, что тот, должно быть, замёрз, что ему следовало предупредить о своём приходе и что Чжун Ли мог бы заехать на машине за ним, что мог бы отвезти их в ресторан, на выставку или в кино — куда угодно, но не к себе домой. — Ты наверняка устал, — замечает Тарталья. — Я хотел просто провести время у тебя дома за просмотром какого-нибудь фильма. Гляди, — он трясет пакетом в своих руках, — я купил зернышки, мы можем сделать попкорн.       Чжун Ли на мгновение кажется сконфуженным, и Тарталья попросту понимает это неправильно и выдает поспешно: — Ты не переживай! Ничего такого, просто фильмы…       Чжун Ли удивленно распахивает глаза, пока Тарталья переваривает то, что сам сказал, а потом смеётся, глядя на то, как парень краснеет от смущения и стыда. — Я и не говорил, что буду против приятного дополнения к фильму, — низко произносит он, и Тарталья едва не проваливается под землю. Чжун Ли на это усмехается и проводит рукой по рыжим волосам. — Не волнуйся, я не тороплю тебя.       И просто уходит в сторону кухни, оставляя Тарталью одного со своим смущением. Он даже и думать не мог о том, что такой порядочный мужчина, как Чжун Ли, будет говорить о сексе так открыто, явно и насмешливо. И это пусть и смущало, но в то же время будоражило и влекло с новой силой. Аякс мог поклясться, что однажды он попросту расплавится в компании этого мужчины.       Тем не менее, на пороге стоял вечер, тёмный и холодный, а фильм, который они включили, уже подходил к концу. Тарталья не расплавился, но чувствовал неизмеримое тепло внутри. Свернувшись клубочком, он лежал под боком мужчины, который приобнимал его, поглаживая по спине. Так уютно Тарталья давно себя не чувствовал. Хотелось застрять в этом мгновении навсегда, так, чтобы был только он, Чжун Ли и это тепло внутри. Он поднял голову, чтобы взглянуть на мужчину, но наткнулся на его закрытые глаза и чуть приоткрытые губы. Казалось, он попросту уснул. И, возможно, спал он уже достаточно давно. Тарталья тихо посмеялся от того, насколько мило и по-детски наивно выглядел мужчина с чуть порозовевшими щеками и вздернутым кверху носом. Не удержавшись, Аякс проводит кончиком пальца по щеке мужчины, ощущая лёгкую щетину и мягкую податливость кожи под каждым касанием, и смущенно вздыхает. И тут же Чжун Ли просыпается, с испуганным взглядом смотря на порозовевшее лицо перед ним. — С пробуждением, — неловко произносит Тарталья, так и не убрав руку с чужого лица. — Я спал? — потрясённо спрашивает мужчина, а сам, сонно прикрыв глаза, ластится к руке парня. — Я даже и не заметил, как уснул. Прости. — За что ты извиняешься?       Чжун Ли вздыхает и проводит рукой по растрёпанным волосам, и выпавшие из тонкого хвоста волосы красиво обрамили его лицо, делая похожим на какое-то таинственное существо из давно позабытых легенд. Тарталья не сдержался и накрутил прядь волос на свой палец, ощущая, насколько нежные и мягкие у мужчины волосы. Тот, словно кот, закрыл глаза, ведясь на чужие руки как мотылек ведётся на свет, приблизил лицо ближе, и Тарталья провел второй рукой вдоль щеки, и улыбка, лёгкая и умиротворенная, расцвела на губах Чжун Ли. — Невежливо оставлять гостя одного, — произносит он, открывая глаза и глядя на Тарталью, да с такой нежностью, что тот едва не растворился от нахлынувшего на него тепла.       Тарталья смущённо улыбается, но взглядом всё же цепляется за тёмные круги под глазами мужчины и собравшиеся в уголках морщинки. Ему остается лишь вздохнуть и сомкнуть губы в недовольную линию, глядя на то, как мужчина щурится, стараясь скинуть с себя усталость, которая уже коркой покрыла всё его тело. — Может, поспим? — вырывается из Тартальи, пока тот даже не успел сообразить.       Чжун Ли вздрагивает и замирает, настороженно глядя на Аякса, пока тот медленно, словно закипающий чайник, краснел и неловко отмахивался руками. — Нет! Не то! — испуганно вскрикивает он. — Я не в том смысле хочу… В смысле, — он еще больше краснеет и хлопает себя по лбу, — в смысле я хочу, но не сейчас. Сейчас я хочу просто поспать с тобой.       Тарталья хлопает глазами, а затем хлопает себя по лбу и разочарованно вздыхает. Чжун Ли же усмехается, сначала тихо, а затем и вовсе смеётся, наблюдая, как парень старается улыбнуться в ответ, но выходит сконфуженно и забавно. — Я понял тебя, — произносит он. — Весьма интересный способ заставить меня отдохнуть, знаешь ли.       Тарталья хмурится, чувствуя, что его поймали с поличным и неловко ведёт плечом. Чувствует себя самым настоящим идиотом, но отступать от своей затеи не намерен. Всё же если есть хоть какой-то способ помочь человеку, в которого он влюблен, он им воспользуется, каким бы глупым этот способ ни был. К тому же, идея уснуть рядом с Чжун Ли будоражила и навевала чувства нежные и теплые.       Тарталья вздрогнул и удивлённо распахнул глаза, когда его взяли за руку и потянули за собой в комнату, закрытую на дверь, скрытую, как частичка сокровенного и личного. Свет Чжун Ли включать не стал, и Тарталья завороженно наблюдал, как мужчина снимает с себя одежду, оставаясь лишь в свои боксерах, а затем забираясь под одеяло, приоткрывая его вторую половину — негласное приглашение для всё еще стоящего парня. Аякс разделся и лёг рядом, вовсе не думая о том, что сейчас они лежат в одной кровати раздетые. Были мысли другие — о близости душевной, прорывающейся через оголенные груди навстречу друг другу. Мрак комнаты мягко и аккуратно расстилался тёмными мазками на теле мужчины, и лишь свет от фонаря за окном бросал свои огни на поблёскивающие глаза напротив.       Тарталья чувствовал себя морем, теплым и бескрайним, которое несёт на своих волнах то, что не имеет формы физической, но о чем вода слагает свои колыбельные, пеной протяжно напевая ноты любви. Он хотел просто рассыпаться мириадами брызг, окружить тело мужчины и остаться на его коже поблёскивающими каплями — чем-то, что позволит быть ближе касаний и поцелуев.       А внутри что-то приятно отзывалось, расплывалось по всему телу, заполняя все пробоины и ласково облизывая все ранки.       Сон был спокойным и простым, как и всё, что существовало в тот миг.

***

      Венти вышел из метро и озирнулся по сторонам. Театр, к которому он направлялся возвышался сразу через дорогу от него. Казалось, совсем чуть-чуть — и он будет в нужном ему здании, если бы не одно большое «но»: театр сегодня не работал, а потому заходить нужно через черный вход, попасть в который можно, обойдя огромное здание и прилегающие к нему магазины и жилые дома, заворачивая за угол всей этой бетонной конструкции прямиком в уютный дворик, залитый солнцем, где и располагался черный вход. Путь был длинным, а Венти — усталым и ленивым.       Чертыхнувшись и раздраженно одёрнув лямку сумки, Венти быстрыми шагами перешёл дорогу, кидая на главный вход презрительный взгляд, и уже было пошёл дальше, но остановился, заприметив подошедшую ко входу женщину. Та неловко переминалась с ноги на ногу, поглядывая на ручку двери и перебирая в пальцах фиолетовые пряди. Она было дёрнула ручку двери, но взглядом зацепилась за надпись «Закрыто» и разочарованно вздохнула, хотя уйти не спешила, всё глядя на дверь так, словно та отворится по велению её грозовых глаз.       Венти, решивший всё же подойти к незнакомке, слегка удивился её растерянности, которая с каждой секундой все больше превращалась в испуганность и нервозность. Парню стало неловко, когда та заметила его, подняв свой обеспокоенный взгляд, в котором, казалось, вот-вот проблескнут молнии и хлынет ливневый дождь. — Театр сегодня закрыт. В ближайшее время у них нет никаких постановок, так что всё это время он не будет работать, — произносит Венти, а затем опускает взгляд ниже, подмечая, с какой осторожностью сжимала женщина небольшую коробку в руках. — Вы что-то хотели?       Женщина потупила взгляд и закусила губу, словно раздумывая над ответом, а затем подняла глаза, надеющиеся и просящие. — А вы случаем не работник театра? — Не совсем, — Венти неловко повел плечом, чуть отходя назад — настолько прожигающим был этот взгляд. — Я просто пишу композицию для постановки. И как раз направляюсь в театр.       На последней фразе женщина словно ожила и схватилась за руку Венти, как утопающий цепляется за круг. — Быть может, вы поможете мне? Мне нужно, чтобы вы передали эту посылку кое-кому. — Не то чтобы я знал всех актёров, — парень смущённо чешет затылок, но, видя, как надежда на лице женщины сменяется ужасом, поспешно добавляет: — Но я могу просто спросить у своей знакомой о нужном вам человеке. Если хотите, вы можете пройти со мной и лично отдать посылку.       Незнакомка мотает головой и отпускает руку Венти, поджимая губы. Делается фактически виноватой и обременённой, такой, что музыканту становится искренне жаль её. — Эту посылку нужно передать Тарталье. Это друг моего сына, — произносит она осипшим от тяжелеющего в горле страха. — Мой сын… Мы с ним крупно поссорились, и теперь мы с ним совсем не видимся. Даже не разговариваем. Я бы хотела отдать ему вещи, которые были важны для него, но которые он не забрал с собой. Тарталья просто не захочет принять посылку от меня лично. Я думаю, он ненавидит меня. И я могу его понять. Но я чувствую, что просто обязана отдать своему сыну эти вещи.       Венти, не ожидавший, что он так внезапно станет слушателем такой истории, удивлённо приподнял брови и закусил губу. Для него это было слишком неожиданно. Конечно, он ожидал, что женщина наверняка не просто так стоит около театра. Но в её страхе он скорее увидел безумие, чем настоящую заботу и любовь, смешанные с безграничной скорбью и виной. — Хорошо, я передам их, — произносит он и забирает из рук женщины коробку. — Мне стоит говорить, от кого эта посылка? — Нет, — женщина горько усмехается. — Когда мой сын откроет коробку, он сам все поймёт.       Венти хочет сказать что-то, что могло бы утешить женщину, но в её ослабшей стати он не нашёл ничего, что могло бы расцвести от его бесплодных слов. Только тот, кто был ей ближе собственного сердца, мог заставить её вновь улыбнуться. И Венти мог лишь искренне надеяться на то, что это воссоединение пройдет если не скоро, так вовремя — до того, как глаза женщины полностью закроет бушевавшая в них гроза.