Иногда едет крыша

Феликс чувствует себя извращенцем, когда смотрит на Чанбина. Каждый раз как в первый — вот оно, вот это про него, и ничего кроме стыда из этого не выходит. Виноват ли в этом Феликс? — да нет конечно. Кто угодно бы себя так же чувствовал, имей он, как и Феликс, довольно чёткие, во-первых, представления о том, что такое «действительно горячо», и, во-вторых, это самое «горячо» прямо тут, под тощим боком. Свято место пусто не бывает, да? Феликс смотрит в зеркало: на себя, на пунцовые уши и скрывающий веснушки румянец. Стыдно. Раньше было проще. «Раньше» — это до того, как Чанбин решил, что сделаться раза в два больше и проколоть уши — идея супер. Раньше Феликс не лип к нему как банный лист, не ласкал себя ночами, пунцовый и оттого похожий на сохнущую по кому-нибудь знаменитому и недосягаемому девицу, не прятал стояк в туалете. Раньше ему не хотелось Чанбина лапать не то что постоянно (преувеличенно), а действительно беспрерывно. Раньше было проще, да. Феликс вообще плохо осознаёт, каким образом хён умудрился из тощего немножко симпатичного придурка-шутника вот в это вымахать. Не завидует, конечно — ему оно надо скорее в смысле обладательном, — но восхищается искренне совершенно. Восхищается, да. И член свой трогает под одеялом, размазывая по головке смазку, а по губам чужое имя, тоже из чистого восхищения. Узнай Чанбин, что там у Феликса в голове происходит, стоит ему только холодной ладошкой коснуться предплечья — такого, что обхватить и двух ладоней не хватит, — сжать легонько, только чтобы ощутить чужую силу — из комнаты бы выходил в рыцарских доспехах. Или в скафандре. Феликс и сам бы от себя в скафандре ходил, если быть совсем честным, только добровольно лишаться возможности Чанбина лапать при каждом удобном случае не хочется совершенно. Так что терпит стоически. Краснеет, себя же по ночам корит за мечущиеся в голове нехорошие мысли, сохраняет в «скрытые» фотографии из Пинтереста, но терпит. В один из удивительно нежарких летних дней Минхо исчезает из общежития под руку с явившимся к ним Джисоном с озвученной конкретной целью проветриться и поесть мороженого со вкусом клубничкой жвачки, наотрез отказавшись почему-то взять с собой немедленно выразившего желание присоединиться Сынмина. Тот, не нашедший достойных контраргументов на идущее с Минхо в комплекте «пошёл нахуй», заявил тогда, что идут они не гулять, а трахаться. На это Минхо промолчал, Джисон прыснул, а Чонин заявил, что Сынмин перебарщивает. Феликс от комментариев воздержался. Через десять минут и тридцать две секунды (если не считать двух коротких встроенных в видео реклам) после окончательного исчезновения из общежития Минхо-плюс-Джисона Сынмин просовывает патлатую голову в щель между комнатой Феликса и (к сожалению Феликса) незапертой в неё ведущей дверью: — Там Чан умирает хочет на мюзикл, — он кружит отрезанной от остального тела головой туда-сюда, будто надеется обнаружить в комнате чей-нибудь свежий труп. — Я пойду, Чонин тоже. У Хёнджина что-то болит, я так толком и не понял, живот или задница. А Чанбин вот спрашивает, пойдёшь ли ты. Ты пойдёшь? — Не знаю, — Феликс откладывает телефон с открытым Ютубом на стол и кружится в кресле в сторону двери. — Что за мюзикл? — Понятия не имеем, — Чонин из-за спины Сынмина объявляет об этом с какой-то даже горделивой радостью. — Я могу позвонить спросить. Феликс отвечает, что не стоит, потому что на мюзикл идти не хочет. Сынмин обзывает его некультурным болваном, получает от Чонина явно с помощью Минхо поставленный удар куда-то в бок, извиняется и желает приятно провести время. Феликс на болвана не обижается и просит передать Чану свои извинения. Сынмин отвечает, что Феликс ещё больший болван, раз не умеет пользоваться лайном. Второй толчок Чонина заставляет его коротко взвыть не то от боли, не то от унижения. За дальнейшим развитием событий Феликс, увлечённый письменными обращёнными к Чану извинениями, не следит. Тогда же, когда входная дверь хлопает, возвещая начало его гордого летнего одиночества, Феликс, долго сидеть на месте не имеющий ни привычки, ни желания, решает испечь давно идеей вынашиваемое в голове мятно-шоколадное печенье. Чанбин является после того, как всё для печенья необходимое (включая даже кое-как сто лет назад непонятно где раздобытую мяту) уже в полуперемешанном виде покоится в миске, но до того, к счастью, как Феликс, совершенно утомившийся от кухонно-духовочной духоты, успевает снять с себя футболку. В общем временные рамки сходятся, по мнению Феликса, просто отлично. Одет Чанбин по всем правилам городского сеульского лета — в какую-то драную дизайнерскую майку, идиотски чёрные для такой погоды шорты и залихватски напяленную явно чтобы скрыть не очень мытые кудри кепку. Феликс останавливается на майке (или на том, точнее, на чём как раз майки нет) голодным взглядом, забывая поначалу, что у явившихся без приглашения людей спрашивают обычно, что они тут забыли. — Ты чего пришёл? — от майки Феликс отмирает спустя секунд десять, и за последнее время это почти личный рекорд. — Там же мюзикл. — Ты не пошёл, а я соскучился, — шутит Чанбин и смотрит на миску с в перспективе печеньем с такой же жадностью, с какой обычно Феликс смотрит на него самого. — Ты готовишь что-то? — Печенье, — подтверждает Феликс, как-то инстинктивно придвигаясь к нему немного ближе. От Чанбина пахнет дорогими духами и немножко потом. Тяжеловато, но ему идёт. У Чанбина глаза при слове «печенье» загораются моментально и очень предвкушающе: — Феликс, я тебя люблю. Феликс смотрит на то, как майка с дыркой выбивается из-под ремня, и не может не улыбнуться: — Поесть ты любишь больше. Чанбин моет руки в раковине, а Феликс как-то очень удачно совсем рядом с этой раковиной оказывается и, привычно не стесняясь, прижимается со спины. Чанбин одновременно и крепкий, и мягкий, как большое облако. Облако, которое положит с одной левой, если надо будет. Феликс трётся щекой о широкую спину в драной майке, пока Чанбин вытирает руки полотенцем для посуды и ноет, что и так жарко вообще-то катастрофически — совместная летне-кухонная идиллия. — У вас перекусить что есть? — Чанбин с интересом рассматривает их сверкающую чистотой кухню. — А то я позавтракать не успел. Феликс, в этот же момент пихающий в духовку два забитых тестом противня, по-доброму считает его полным придурком. Они вместе осуществляют в холодильнике ревизию — потому что ну как же Феликс может оставить Чанбина голодным? — и вместе смеются, потому что в морозильной камере Минхо тридцать две упаковки фруктового льда, который сам Минхо терпеть не может категорически. Феликс всё чаще случайно наваливается на Чанбина то сзади, то сбоку, совершенно случайно хватается за него в попытке удержаться в воздухе (ох, хён, я такой неловкий), а Чанбин клянётся, что если Феликс порвёт ему майку — он обратится в суд. Но Феликс не порвёт — он лёгкий, а ещё достаточно осторожен во всём, что касается вещей хоть сколько-то Чанбину дорогих. Они едят молча. Точнее сказать, молча ест Чанбин, а Феликс сидит и откровенно пялится на голые руки и вырез на груди, не пытаясь даже шифроваться. Кепка, снятая ещё перед экскурсией в холодильник, уныло покоится на тумбочке в прихожей, а получившие свободу кудряшки (чище, чем Феликс предполагал изначально) делают Чанбина похожим на какого-нибудь мультяшного медведя. Опасного мультяшного медведя. Феликс хочет сесть к нему на колени, потянуть за кудряшки вверх, так, чтобы открылась шея, и долго-долго целовать под подбородком. У Чанбина там кожа мягкая, наверняка нежная. Бархатная. — У меня что-то с лицом? — Чанбин не удосуживается проглотить сэндвич с рыбой прежде, чем открыть рот, и его попытки начать разговор параллельно с избавлением от остатков тунца выглядят мило. — Ты так смотришь, будто там красное пятно на всю щёку. — Я задумался, — Феликс немедленно краснеет, мигом выкидывая из головы всё, что хоть как-нибудь касается Чанбина в хоть сколько-то неприличном контексте. — У тебя с лицом всё хорошо. Красивое лицо. — Ладно, — Чанбин соглашается легко и вновь принимается за еду, плечами поводя как-то особенно так, что Феликс едва не вздыхает восхищённо. Потом он сидит на стуле, откинувшийся назад, и стонет почти порнографически, потому что Феликс мнёт ему затёкшие после вчерашней тренировки плечи и умелыми такими, почти профессиональными пальцами расслабляет мышцы, сосредоточенный только на том, чтобы так же, как падал недавно, случайно не выебать себя Чанбином прямо тут, на столе. Противней, к тому же, уже нет — оба в духовке, — а грязную посуду он давным-давно запихнул в посудомойку. Не стол, получается, а настоящий… господи, Феликс, какая гадость. — Меня раздражает, что нужно меньше есть, чтобы похудеть, — Чанбину на массаже явно становится скучно, так что стоны вскоре сменяются совершенно Феликсу неинтересными глубокомысленными изречениями. — Кто вообще это придумал? Феликс, не знающий, как реагировать на подобные философско-риторические вопросы, отстранённо пожимает плечами, не отрывая ладони от чужих: — Ну как-то так физиологически сложилось. Да и не тебе, к тому же, переживать по поводу тела. Оно красивое. Сильное, здоровое. «Такое горячее, что я с ума сойду скоро» — добавляет про себя и, будто воюя с собственными мыслями, впивается руками в Чанбина как-то особенно сильно. — Да, но нужно соблюдать диету, чтобы был виден рельеф и всё такое, — Чанбин задирает голову, и Феликс силой заставляет себя не теряться в тягучем насмешливом взгляде. — Я не согласен с такой физиологией. Феликс, сам не замечая, что делает, кочует ладонями с предплечий на шею, подушечками пальцев аккуратно касаясь открывшейся — действительно бархатной — кожи: — Не хочу даже слушать такое. Издевательства над собой — не в мою смену. Чанбин почти упирается затылком ему в бёдра, так что Феликс от греха подальше делает крохотный шажочек назад. И честно добавляет, подумав немного, не будет ли это чересчур откровением: — Мне очень нравится то, как ты выглядишь сейчас. Это горячо. — Считаешь меня горячим? — губы Чанбина расползаются в не одному Феликсу выжигающую мозги улыбку, а голос как-то незаметно становится немного ниже. Густой, плавный. Феликса от ответа спасает требовательно запищавшая духовка, сообщающая, что печенье уже готово и ждёт выхода в свет. Он отскакивает от стула, внутренне радуясь возможности не молчать многозначительно в тишине, так ещё больше заявляя о своих мыслях. Интересно, что, будь на месте Чанбина кто угодно другой — он ответил бы согласием не задумываясь даже. И Чанбин, скотина, наверняка об этом знает. Феликс пытается не ревновать к печенью, наблюдая, с каким энтузиазмом Чанбин встречает поднос, и улыбается легко, насмешливо, когда к восторженным возгласам присоединяются аплодисменты. — Выглядит на все сто, — выдаёт свою честную оценку Чанбин, хватая румяный неровный кружочек с противня прямо голой рукой и немедленно же об этом жалея. — Больно! — Терпение нужно иметь, — Феликс немедленно срывается с места к холодильнику, забывая и про второй противень, и про настежь раскрытую духовку. В морозилке обнаруживается пачка замороженной брокколи, немедленно перекочевавшая оттуда к уже успевшему сунуть пальцы в рот Чанбину. — Держи, приложи. — Так это не ожог даже, — тот пытается отмахиваться, конечно, но смотрит с какой-то снисходительной благодарностью. — Не надо суетиться, я не при смерти ещё. — Имеешь все шансы, — Феликс сурово поднимает светлые брови. — По крайней мере, от голода. — Такая смерть будет слишком жестокой, я не готов, — Чанбин улыбается ещё шире, одной рукой сжимающий несчастно хрустнувшую брокколи, а другой вновь тянется к аппетитно воняющему на всю кухню печенью. Феликс решает не вмешиваться, потому что если человек не учится на ошибках — это проблемы с интеллектом. Во второй раз дегустация, впрочем, проходит (почти) без потерь. Чанбин суёт печенье в рот почти наполовину, корчится, горячо потому что (кто бы мог подумать), вытаскивает обратно и, дуя на несчастный опозоренный кусок теста, обходится одним скромным укусом. Феликс стоит, сложив руки внизу лодочкой, как новенький поварёнок, ожидающий вердикта от хозяина заведения. Хозяин заведения издаёт сладострастный стон и клянётся, что готов отдать Феликсу и сердце, и душу. Феликс розовеет конечно, но сдержанно, потому что вестись на чанбиновы приколы — этап пройденный и давно забытый. — Может кофе? — он убирает брокколи обратно в морозилку, наблюдая, как Чанбин всухомятку добирается до третьего шоколадно-мятного печенья. — Лимонаду, там. Водички. — И так неплохо, — говорить с едой во рту — это, наверное, сегодняшняя фишка заведения. — Но от кофе грех отказываться. — Ну вот и сделай нам кофе, — Феликс немедленно падает на соседний с Чанбином стул (как-то подозрительно близко стоящий от нехорошо укрытых шортами бёдер), решивший, что летних забегов по кухне ему на сегодня предостаточно. — А то я скакать устал. Чанбин заявляет поначалу, что это очень злобно и не очень альтруистично, а потом Феликс обещает спрятать печенье там-где-его-точно-никогда-не-найдут, и оба они немедленно приходят к выводу, что вообще-то кофе в обмен на два полных противня — это сделка совершенно справедливая. Он делает две кружки, стоя лицом к кофемашине, и Феликс, привыкший пользоваться любой доступной возможностью, рассматривает его спину с таким пристальным вниманием, что, наверное, любой бы позавидовал. Минус в неустойчивой экспозиции только один: вот Феликс глазами облизывает каждую выглядывающую из-под хлопковых чёрных лямок мышцу, под загорелой кожей скользящую, повинуясь движениям рук, туда-обратно почти гипнотизирующе, а вот он моргает, и вместо сладкой гладкой спины перед ним болтается стакан с пародирующей американо со льдом жижей и издевательски криво торчащей набок трубочкой. — Спасибо, — Феликс, привыкший, умело убирает с лица выражение обломанного разочарования и перехватывает ещё тёплый, несмотря на кучу льда внизу, стакан. — Как я могу отблагодарить тебя за такую неслыханную щедрость? Чанбин сначала молча споласкивает облитые кофе руки в раковине, выдерживая средней интригованности паузу, а потом хитро щурится и падает на (Феликс может поклясться чем угодно, даже Чаном) ещё больше придвинувшийся к нему стул: — Поцелуем в щёчку. Феликс улыбается. Сидят они так близко, что вставать со стула нет никакой необходимости, и он просто наклоняется вперёд, без всякого стеснения нападая на мягкое-мягкое место совсем близко к губам. Во всём, что касается тактильного контакта, Феликс, годами вьющийся лозой вокруг Чанбина, не то что мастер, а полномасштабный сенсей. Чанбин нехотя, но позволяет ему превратить целовашки в вампирское издевательство, потому что ну когда ещё шанс представится, и Феликс минуты полторы тыкается ему носом в щёку, как какой-нибудь голодный котёнок, ладонями уперевшись в бёдра в смысле не пошлом, а устойчиво-балансирующем. Чанбин тёплыми руками приобнимает его за плечи, и всё это было бы идиллически дружественно, так, что картину можно писать, если бы не стойкое, почти смертельное желание Феликса поцелуями с щеки сползти в сторону и влево, на в очаровательной улыбке растёкшиеся губы, а ладонями по бёдрам провести выше, к паху, чтобы Чанбин не улыбался больше шаловливо, а дышал прерывисто, сбито, и на Феликса смотрел, не отрывая взгляда. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Заканчивается так же, как и Феликсу приходится закончить с нелепыми детскими приставаниями и не очень детскими мыслями, возвращаясь к своей монашеской позе и не менее монашескому занятию. Чанбин на него, впрочем, пялиться не перестаёт, и Феликс чувствует, как внезапно розовеют щёки. — Ты в последнее время странный, — Чанбин берёт с противня четвёртое за всё время печенье — Феликс считает, чтобы оставаться в здравом уме. — Тактильный очень и краснеющий когда попало. Нет, я имею в виду, ты всегда такой был, но в последние дни — особенно. — Не замечал, — мямлит Феликс и буравит глазами начинающий таять лёд в кофе. — У тебя галлюцинации. И мания величия. Чанбин щурится с каким-то издевательским сомнением: — Таки и мания? А коленом легко трётся о колено Феликса, будто пытаясь таким образом вывести на чистую воду. Феликс колено не отдёргивает — вот и вывели, получается. — Если уж об этом говорить, — он собирается с мыслями, искренне пытаясь игнорировать очень редко и почему-то не в самые подходящие моменты проявляемую Чанбином тактильную активность. — То все произошедшие за последние дни изменения — твоя внезапно обострившаяся наблюдательность. — Вообще-то мне Сынмин сказал, что ты какой-то не такой, — Чанбин скрипит стулом по полу, придвигаясь ещё ближе, и у Феликса в животе то ли ком, то ли бабочки, то ли кофе на голодный желудок. — Вот я и пришёл. Поболтать, наедине побыть. Даже может быть дать себя полапать. Феликс в ответ молчит, только кончиками пальцев водит по чужим шортам вверх-вниз, вправду используя Чанбина в своих корыстных целях. Тот внезапно руку перехватывает мягко за запястье и подушечками пальцев по кругу водит по внутренней стороне ладони — Феликс ловит булыжниками скатившиеся по спине мурашки. — Сохнешь по кому-то? Чанбин шутит, понятное дело, а вот Феликсу от того, что руки их лежат переплетённые, не очень хочется смеяться. Он трётся ухом о чужое одновременно и крепкое, и мягкое плечо, и шепчет куда-то в воздух: — Хён, возьми печенье, пока никто не вернулся. А то не останется. Чужое бедро так близко, почти вплотную, что Феликс чувствует через тонкие-тонкие спортивные штаны грубую ткань не своей одежды. Даже твёрдые складочки, карман, какую-то маленькую декоративную бляшку. Они часто сидят совсем склеенные, теряясь друг в друге, но обычно так сильно дыхание не спирает, и в животе обычно не крутит каждый раз, когда Чанбин решает двинуть ногой. Феликс и руки его чувствует: обнажённые, сильные — каменная стена. Чанбин и вправду тянется к противню, уже не дымящемуся, только кормит на этот раз не себя, а Феликса, утверждая, что не съесть ни одной такой вкусной штуки — преступление, карающеся по закону. Феликсу интересно, конечно, чем таким Чанбин может его покарать, но вслух он своих мыслей не озвучивает, разумеется, предпочитая молча кусать с чужих рук. На третьем печенье в голове у Феликса щёлкает что-то нехорошее, и, вместо того, чтобы благодарно насладиться (своего же приготовления) пищей, он мажет языком по чанбиновым пальцам. Руки у него чистые, так что Феликсу не брезгливо. Только, может быть, стыдно немного, но это никакой водой не смыть, к сожалению. Даже святой. Чанбин бы должен отдёрнуть руку, понятное дело, Феликс к этому морально готовится, самым кончиком языка изучая костяшки, только тот почему-то сидит неподвижно и — Феликс не видит, но чувствует отлично, — чуть ли не насквозь его глазами просверливает, и хорошей дружбой теперь не прикрыться совершенно — без шансов. Феликс язык заменяет губами, целует сантиметр за сантиметром, печенье игнорируя совершенно, и в голове вообще ничего: ни мыслей, ни орущей от злости совести, ни давно уже атрофировавшегося в обществе Чанбина стеснения. Тишина капает на затылок какой-то необратимостью, чужая неподвижность — ещё больше, а Феликс вообще никакой мотивации в своих поступках не видит совершенно, только сознательно, поцелуй за поцелуем, шаг за шагом ступает тяжело к своей же гильотине. — У меня рука устала, — голос у Чанбина какой-то непривычно тихий, хриплый, низкий (не как у Феликса, естественно, но уже совсем почти). — Давай-ка я печенье на стол положу. С едой нельзя играться. «Да что ты говоришь». В секунды, потраченные на то, чтобы вернуть печенье на стол, Феликсу кажется, что вот сейчас ему пиздец полнейший за такие игрища. Глаз Чанбин с него не сводит, внимательным цепким взглядом привязывая к себе, не давая не то что отвернуться — сморгнуть смущение. Феликс чувствует, что щёки розовые, и оттого стыдится ещё сильнее. — Давай в «вопрос-ответ»? — Чанбин глазами всё такой же серьёзный, а на губах опять улыбка. — Только отвечать честно нужно. Феликс думает, что так над ним издеваться — высшая ступень жестокости, но всё же отвечает послушно, склонивший голову к плечу как-то так, как только он умеет: — Я всегда честно отвечаю. Особенно старшим. Чанбин ухмыляется, тоже как-то по-своему, по-особенному, и снова Феликс не может оторвать от него взгляда: — Нравлюсь тебе? Феликс медлит с ответом, осознающий, во-первых, что если он «да», а Чанбин «нет» — ситуация получится отвратительная, а во-вторых, что Чанбин бы наверняка просто так не спрашивал. Не зря говорят, что прыгать надо, закусив лезвие ножа — Феликс прыгает. — Нравишься. С ума схожу, но нравишься. Чанбин смотрит на него внимательно, изучающе, почти с недоверием, а Феликс дрожит как осиновый лист, мысленно уже придумывая миллион разных способов свести всё в шутку. Успевает придумать три и начать четвёртый, а потом Чанбин аккуратно высвобождает руку из его ладони (у Феликса сердце в пятки падает, трескаясь от отчаяния), ей же обнимает как-то шёлково за шею (отчаяние немедленно испаряется, а сердце всё ещё в пятках, только теперь бьющееся нетерпеливо) и целует осторожно, не спеша, будто давая Феликсу шанс вывернуться и сбежать, действительно выдав всё за неловкую нехорошую шутку. Только Феликс скорее в могилу ляжет, чем куда-то сейчас из кухни денется. Губы у Чанбина мягкие, нежные, ухоженные и ласковые — Феликсу кажется, он умер и в Раю. Рука на шее так хорошо лежит, обнимая сзади, больше не давая отстраниться — вот чего Феликсу точно не хочется, — массирует местечко пониже затылка. В то, что происходит, верится с трудом совсем, и потому Феликс целует жадно, мокро, будто пытаясь взять всё до последней капли перед казнью. Чанбин, правда, тоже не отстаёт, правящую позицию ему предоставлять явно не собираясь, языком вылизывает Феликсу рот и параллельно убивает в нём разум окончательно. Феликс как-то не очень понятно как перетекает со стула к нему на колени, ёрзает задницей по всем проведённым в спортзале часам, и Чанбин довольно улыбается прямо в поцелуй, одной ладонью с шеи спускаясь ниже, на талию, туда же укладывая и вторую. Потом, минуты через полторы, для Феликса пролетевшие секундой, легко подаётся назад, отстраняясь. Губы у него чуть более красные и чуть более пухлые, а глаза блестят довольно: — Ты мне тоже нравишься. Только не думал, что взаимно. Феликс от неожиданности давится успевшим вернуться в лёгкие воздухом: — Я же всё делал, чтобы с тобой быть. Глупый совсем? Он смотрит на задравшего к нему голову Чанбина, который близко так, что пальцы на ногах поджимаются, и не может наглядеться. Самый красивый. Руками цепляется в голые плечи, проводит по чуть тёплой гладкой коже, сжимает несильно, имея на это теперь полное право. Чанбин тоже на него смотрит странно, так внимательно, будто никогда до этого не разглядывал по-настоящему: — Ты со всеми такой. Ласковый, тактильный, заботливый. Как будто солнечный лучик. Я не слишком сопливо? — Нет, — Феликс ластится, тычется губами в щёки и шею, зарывается пальцами в кудри. — Я бы вечно слушал, как хён меня хвалит. Чанбин опускает глаза вниз, будто бы даже смущённо немного, подушечками пальцев водит вверх-вниз между лопаток, а Феликса почему-то гнёт от неловких прикосновений, от того, как близко чужое тело, как тесно им вдвоём на крошечном твёрдом стуле. Он наклоняет голову к чужому виску, обдаёт горячим дыханием и шепчет тепло, баланса ради крепче ухватившись за чужие плечи: — Я только с тобой всегда рядом. Только тебя касаюсь постоянно, только твои прикосновения хочу чувствовать. Только о тебе думаю, когда спать надо. — И о чём думаешь? — Чанбин рассеянно водит большими пальцами вдоль его боков и вновь поднимает взгляд — Феликс тушуется. — Когда спать надо. У Феликса щёки розовеют моментально, как будто их фломастером заштриховали, а в мозгах само по себе всплывает то, что не то что вслух озвучивать — в голове хранить стыдно. Он смущённо мотает головой и наклоняется, чтобы атаковать губами чуть ниже челюсти. Засосов им нельзя, понятное дело, но он кусает легко, не удерживаясь, тянет зубами бархатную кожу. Чанбин медлит немного, позволяя ему закончить издевательства, а потом ладонями сползает чуть ниже ягодиц и, подхватывая, с тихим выдохом поднимается со стула. Феликс от неожиданности и восторга ойкает, пытаясь подальше запихнуть мигом вспыхнувшую внизу живота искру. Всё, что касается тела Чанбина и его физической силы — красный флаг для воспитанных мальчиков. Он хватается за чужую спину, ловя равновесие, и на удобно близкое ухо Чанбину шепчет расплывчато: — Куда мы идём? Чанбин поправляет хватку на бёдрах — Господи — и скалится довольно: — К тебе в комнату. Фильм посмотрим. Ты же Марвел любишь. Феликс пищит не то согласно, не то сопротивляясь такому развитию событий, пока без единого движения преодолевает и остаток кухни, и прихожую. Дверь в комнату (на этот раз к абсолютному счастью) приоткрыта, и потому Чанбин опускает его сразу на кровать, так аккуратно, будто Феликс хрустальный, не так дёрнешься — разобьётся. — Может мы без супергероев сегодня? — Феликс с кровати почти жалобно просит, наблюдая, как Чанбин действительно роется в скомканном пледе в поисках планшета. — Я их очень люблю, правда, но тут общежитие ещё пару часов пустое будет, потому что мюзиклы длинные, а Минхо с Джисоном вообще дай Бог к ночи изволят явиться. — И на что намекаешь? — Чанбин издевается — Феликс по глазам видит, по старательно спрятанному в перебирающемся пледе искрящемуся взгляду. Уставший ждать (и так слишком долго мучился), он как-то по-охотничьи резко накидывается на склонившегося рядом Чанбина, обвивает руками за шею, ногами за спину и всем весом тянет на себя, как повисшая на бамбуке коала. Разница только в том, что Чанбин по телосложению бамбук напоминает весьма и весьма отдалённо, а Феликс на коалу похож разве что наивными блестящими глазами. У Феликса против Чанбина, естественно, изначально шансов немного, но тот и не сопротивляется особенно — легко позволяет себя одолеть, повалить на кровать и прижать близко-близко, так, чтобы было слышно, как колотится едва пережившее такое сердце. Они лежат поперёк кровати, Чанбин на Феликсе, опершийся локтями на матрас по обе стороны, чтобы не упасть совсем, а Феликс глазами в глазах теряется, падает вниз, не в силах оторваться. Феликс первым не выдерживает, приподнимает голову и подаётся вперёд, врезаясь губами в губы, успевший соскучиться по горячим поцелуям, по чужому мокрому языку. Чанбин отвечает не задумываясь, ниже склоняясь над ним, заставляя Феликса опустить голову обратно на комком брошенное одеяло, и целует так, будто от интенсивности их взаимодействия зависит судьба всей планеты. Поза неудобная, потому что у Феликса ноги даже не до конца на кровати, а у Чанбина коленка вот-вот вниз соскользнёт, но вот это — это вообще не волнует совершенно, потому что что угодно для Феликса перестаёт иметь всякий интерес и смысл, когда Чанбин одной рукой скользит по телу, щупает с исследовательским интересом, заползает снизу под футболку, оглаживая, сжимая иногда сильнее, чем требуется. Феликс в ответ скулит и кусается в поцелуй, потому что не знает, куда свои руки деть — глаза разбегаются. Он успевает всего Чанбина в пределе досягаемости перещупать, так что теперь теряет всякую совесть, аккуратно скользит пальчиками под майкой, собирая чужое тепло. Чанбин выдыхает как-то скомкано, сжимает Феликса сильнее — то ли рефлекторно, то ли из природной мстительности, — и совсем на него наваливается, так, что тела их — одно единственное, и Феликс каждое движение Чанбина чувствует как своё, в миллион раз острее. Он охотно подаётся, позволяет из себя вить не то что верёвки, а полноценные якорные канаты, чтоб их чёрт побрал, а потом вообще теряется, потому что Чанбин на ухо интересуется таким еле слышным хриплым шёпотом, задевая сухими губами горячую кожу: — У тебя намёки специально такие откровенные получаются, или ты случайно меня с ума сводишь каждый раз? Феликс пытается улыбнуться, ответить тоже пытается — хоть как-нибудь, — но получается только в Чанбина вцепиться сильнее и дышать тихо-тихо, в воздух выпуская как дурацкую молитву: — Хён, не тормози. Чанбин их обоих раздевает по пояс в каком-то упущенном Феликсом порядке (не то чтобы тут действительно важна очерёдность), ненадолго от него отрываясь, и Феликс почти гниёт в одиночестве каждый раз, стоит оторваться от него чужому телу. Это конечно ненормально и быть не должно, но Феликсу насрать галактически-космически, а этим решаются любые встающим моральным вопросом проблемы. Он чувствует, что Чанбин твёрдый — почти так же, как он сам, — потому что их бёдра вообще потеряли индивидуальные очертания, и одно то, что Феликс ещё рукой не на чужом члене — долбанное достижение. Чанбин врезается в бок ногтями, и Феликс, ахнувший одновременно от боли, удивления и восхищения, трётся в отместку бедром о чужую выпуклость, этим только самому себе на нервы действуя. Себе, да, но Чанбину тоже — немного, — потому что тот дёргается как-то не по-человечески и рукой аккуратно ладошку Феликса перехватывает, а это чего-то да стоит. — Ты хочешь вернуть меня в среднюю школу и заставить вымазать штаны спермой? — Феликс шутит, хотя речь с трудом даётся, но шутит своими намёками (дурацкими), и те в контексте ситуации из намёков очень быстро превращаются в призыв к действию. Чанбин не отвечает, только очень по-мужски и молча стаскивает с него домашние штаны вместе с трусами, и, как Феликсу кажется, это определённо лучше распространённого диалога. — Дай-ка руку. Он внезапно находит в себе смелость на развитие инициативы и быстро перехватывает не свою ладонь. Подносит ко рту, наслаждается вынужденной тишиной-паузой и недоумённо-нетерпеливыми глазами Чанбина. Тормозит, будто с мыслями собираясь, смелости набирается, а потом высовывает длинный розовый язык и проводит по чужой руке, проходится между пальцами, собирая солёный пот и не успевший ещё до конца выветрится запах мыла, надеясь, что ничего, что Чанбин успел потрогать, не порадует его глистами, кишечной палочкой и далее — нужное подчеркнуть. Чанбин хорош. Хорош так, что Феликс стонет низко, так, что подаётся бёдрами навстречу чужой руке, ногами соскальзывая с кровати нахрен на пол. Чанбин трогает головку, размазывает бледную капельку, а Феликс голос срывает, мысленно благодаря Господа (есть он или нет — не важно) за пустое общежитие, пятками из последних сил пытаясь удержать себя в одной и той же позе. Он предполагал, иногда позволяя себе представлять, что будет хорошо, но понятия не имел, что, полуголому, в неудобной позе, мокрому от духоты в комнате и чужой близости, хорошо будет настолько. Чанбин, себе не изменяя, предпочитает двигаться равномерно, и у Феликса от такой стабильности крыша едет. Хочется быстрее, хочется кончить и растечься в блаженстве по чужим плечам, только как он попросит быстрее, если всё, что изо рта вылетает — низкие хриплые стоны, очень в духе японского порно. Чанбин сам молчит — ещё бы, ему чисто физически никакого удовольствия, — но Феликс в глаза ему заглядывает, и те чёрные и какие-то маслянистые, расфокусированные немного, и видно, что тот и сам кайф ловит не меньший. Не от того, насколько хорошо, но от того, насколько хорошо Феликсу. Феликс думает об этом и позволяет себе сдаться. Пачкает себя, Чанбина, постель, причём в смысле и моральном, и физическом. И по-хорошему нужно стягивать простынь и идти за влажными салфетками (а лучше в душ — вдвоём), но оба они валятся рядом на осквернённую несчастную кровать. Феликс — измождённый, довольный и счастливый до невозможности, и Чанбин такой же. Феликс закидывает на его бёдра голую потную ногу и пускается в разглагольствования. Чанбин молчит и слушает, довольный, глазами мажет по Феликсу как по пирожному. — И я тебе сильно нравлюсь? — Феликс нарочно и очень целенаправленно проводит икрой по твёрдому паху. — А за что? Чанбин ловко спихивает нагло домогающуюся ногу вниз: — За глаза красивые. Феликс лепит разочарованную морду: — И всё? — Не всё, — Чанбин успокаивающе проводит кончиками пальцев по голой бархатной коже. — Но мы тут оба уснём, пока я перечислять буду. — А в душе? — Феликс глядит на него хитро, собственными пальцами гонится за чужими. — А то мы грязные, неприятные. Нужно смыть с себя грехи, да? — И что мне за это будет? — Чанбин поднимает брови, сдаётся чужой руке и мягко переплетает их пальцы. Феликс в ответ облизывается.