-А-Сянь, шидзе вернет тебя домой

На следующее утро Пристань Лотоса проснулась так, будто ничего не изменилось. Доски всё так же скрипели под шагами рабочих, с кухни всё так же тянуло рисовой кашей, имбирём и слабым запахом дыма, лекарь Мин всё так же ворчал на молодых адептов, которые, по его глубокому убеждению, могли перепутать целебную траву с сорняком даже тогда, когда им положить одно в левую руку, другое в правую, а потом ещё трижды повторить название. Вода под пристанью тихо стучала о сваи, лотосовые листья шевелились под влажным ветром, и где-то на северной галерее снова ругался Цзян Чэн, потому что одна из новых балок оказалась на палец короче, чем было нужно. Снаружи мир выглядел занятым. Почти мирным. И только внутри дома, между людьми, которые знали о вчерашнем списке, всё уже сдвинулось. Янли заметила это сразу. Цзян Чэн говорил громче обычного. Не намного, не так, чтобы кто-то посторонний понял, но его приказы стали резче, короткие фразы — тяжелее, а взгляд каждый раз задерживался на людях чуть дольше, словно он пытался увидеть за каждым лицом чужую скрытую вину. Он слишком тщательно проверил склад с лекарствами, слишком резко ответил плотнику, слишком долго стоял у восточного причала, глядя на воду так, будто не вода была перед ним, а пепел. Вэй Ин, наоборот, говорил слишком много. Он шутил с рабочими, спорил с лекарем Мином о том, можно ли назвать особо горький отвар «напитком для врагов», успел убедить двух младших адептов Цзян, что если защитный массив не работает после трёх попыток, нужно не расстраиваться, а начать подозревать его в плохом характере. Он улыбался, ходил быстро, появлялся в самых неожиданных местах, но каждый раз, когда кто-то произносил слово «комиссия», «Цзинь» или просто «список», его пальцы сами собой касались Чэньцин. Лань Ванцзи видел это. Янли видела, что он видит. Он тоже стал тише обычного — хотя, казалось бы, куда ещё тише, — но в этой тишине было напряжение. Он не вмешивался. Не задавал вопросов. Не пытался заговорить с Вэй Ином при всех. Только оказывался рядом чуть чаще, чем требовалось официальной проверке массивов, и когда Вэй Ин в очередной раз слишком громко рассмеялся, Лань Ванцзи поднял на него взгляд — не осуждающий, не требовательный, просто такой внимательный, что смех оборвался на полуслове и превратился в кашель. — Лань Чжань, — тут же возмутился Вэй Ин, будто его поймали за преступлением. — Ты не можешь просто смотреть на человека и заставлять его чувствовать, что он делает что-то не так. — Могу, — спокойно ответил Лань Ванцзи. Вэй Ин замер. Цзян Чэн, проходивший мимо со свитком в руках, фыркнул. — Наконец хоть кто-то нашёл способ. — Чэн-Чэн, ты радуешься моему страданию? — Да. — Шидзе! Янли, стоя у стола с расходными списками, даже не подняла головы. — А-Сянь, если ты страдаешь, выпей чаю. — В этой семье никто меня не любит. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Ин тут же отвернулся. — Не начинай. — Я ничего не сказал. — Вот именно. С тобой это хуже. Снаружи всё ещё можно было смеяться. Но Янли уже поняла: если оставить их так ещё на день, каждый уйдёт в свой старый путь. Цзян Чэн — в гнев и долг главы. Вэй Ин — в одиночное решение, которое потом назовёт «так было проще». Лань Ванцзи — в молчаливую тревогу, которая будет стоять рядом, но не сможет остановить, если семья Цзян сама не скажет своё слово. Поэтому после полудня, когда рабочие ушли есть, а двор на короткое время стал тише, Янли отправила Интай найти братьев. И Лань Ванцзи. Служанка на мгновение удивилась, услышав последнее имя, но только поклонилась и вышла. Янли выбрала место не случайно. Не кабинет, где слова слишком легко превращались в документы. Не кухню, где всё можно было смягчить супом. Не тренировочную площадку, где Цзян Чэн мог бы спрятаться за мечом, а Вэй Ин — за шутками о стойках и ударах. Она ждала их в восстановленном наполовину зале предков. Точнее, в том, что от него осталось. Настоящий храм ещё не был приведён в порядок полностью. Часть стен всё ещё хранила следы пожара, несколько резных балок заменили временными подпорками, пол отмыли не до конца, и в узких щелях дерева местами всё ещё темнели пятна, которые никто не называл кровью, но все знали, чем они были. Таблички предков пока стояли не так, как раньше, а на временном длинном столе, накрытом чистой белой тканью. Перед ними горели новые благовония, и их тонкий запах смешивался с сыростью, пеплом и свежим деревом. Здесь каждое слово должно было звучать честнее. И больнее. Цзян Чэн пришёл первым. Увидел, где они находятся, и остановился у входа. На лице его мелькнуло то, что Янли редко видела открыто: не просто злость, не раздражение, а боль сына, который ещё не успел стать взрослым до того, как потерял право быть ребёнком. — Сестра, — сказал он глухо. — Зачем здесь? — Потому что речь пойдёт о долге семьи Цзян. Он не ответил. Только вошёл и поклонился табличкам родителей. Низко. Долго. Следом пришёл Вэй Ин. Он появился с привычной улыбкой, уже открыв рот для какой-то фразы, но стоило ему увидеть зал, белую ткань, благовония и Цзян Чэна, стоящего перед табличками, как улыбка стала неподвижной. — Шидзе, — сказал он уже тише. — Не слишком ли… торжественно для обычного разговора? — Разговор не обычный. Он отвёл взгляд. Последним вошёл Лань Ванцзи. Остановился у порога, не заходя глубоко сразу, словно понимал, что это место принадлежит не ему. Янли повернулась к нему и тихо сказала: — Господин Лань, прошу. Я хочу, чтобы вы присутствовали. Цзян Чэн резко посмотрел на неё. — Сестра. — А-Сяня вчера едва не унесло туда, где он снова решил бы всё один. Господин Лань уже знает часть тревоги. И Орден Лань сейчас связан с комиссией. Цзян Чэн перевёл взгляд на Лань Ванцзи. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга: глава разрушенного Юнмэна, слишком юный и слишком злой, и Второй Нефрит Гу Су, неподвижный, белый, внимательный. Между ними было не дружелюбие. Пока нет. Но что-то более полезное в такую минуту: понимание важности одного человека, которого оба не хотели потерять. — Не вмешивайтесь в семейное, если вас не спрашивают, — сказал Цзян Чэн. — Мгм, — ответил Лань Ванцзи. Вэй Ин тут же оживился, будто цепляясь за возможность сделать всё легче. — Лань Чжань, тебе только что официально разрешили молчать. Редкий случай, когда правила и желания совпадают. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Вэй Ин. — Всё, понял, не время. И замолчал. Это было почти страшно. Янли указала на низкий стол, за которым уже лежал список Вэней, несколько чистых листов, чернильница и маленькая карта окрестных территорий, где, по слухам, могли находиться оставшиеся группы Вэнь. — Сядьте, пожалуйста. Цзян Чэн сел первым. Вэй Ин — напротив него. Лань Ванцзи опустился немного в стороне, ближе к Вэй Ину, но не так близко, чтобы это выглядело как вмешательство. Янли села между братьями. Как всегда. Но сегодня ей казалось, что места между ними стало больше, чем когда-либо. --- Сначала никто не говорил. Благовоние тлело тонкой линией, серый дым поднимался вверх и исчезал под почерневшей балкой. Где-то снаружи рабочие смеялись над чем-то, и этот смех, долетев до зала, прозвучал почти неправильно, будто принадлежал другому дому. Цзян Чэн первым нарушил тишину. — Если ты собрала нас, чтобы убедить меня принять Вэней в Пристань, я сразу скажу: нет. Вэй Ин сжал пальцы. — Я и не прошу принять их в Пристань. — Вчера ты был готов вцепиться в список зубами. — Потому что их нельзя отдавать Цзинь! — Я это уже слышал. — Значит, услышь ещё раз! — А-Сянь, — сказала Янли. Он замолчал, но глаза остались гореть. Цзян Чэн смотрел на него тяжело. — Ты просишь меня не отдавать Вэней победителям после войны. Вэней, Вэй Усянь. Людей из клана, который уничтожил наш дом. И всё, что ты мне говоришь, — «не эти». Как будто этого достаточно. — Потому что это правда. — Правда? — Цзян Чэн резко усмехнулся. — Правда в том, что я видел их знамёна над Пристанью Лотоса. Правда в том, что я видел, что они сделали с залом предков. Правда в том, что мать… — он оборвался, челюсть сжалась так сильно, что слова будто застряли в горле. — И ты хочешь, чтобы я поверил, что имя Вэнь может значить что-то другое? Вэй Ин побледнел. — Я хочу, чтобы ты поверил, что люди могут быть не только именем. — Удобно говорить, когда это не твои родители лежали… Он не договорил. Потому что это были и его родители тоже. Не по крови, не по рождению, но по дому, по супу, по наказаниям, по всем тем годам, когда мальчик с алой лентой бегал по Пристани Лотоса и называл Цзян Фэнмяня «Дядей Цзяном», а Госпожу Юй боялся и уважал так же сильно, как остальные. Вэй Ин опустил глаза. — Не говори так. Тихо. Без шутки. Цзян Чэн замер. — Тогда говори нормально, — сказал он уже ниже. — Что именно они сделали? Почему я должен хотя бы думать об этом? Вэй Ин молчал. Янли видела, как он борется сам с собой. Видела, как взгляд его скользнул к табличкам предков, потом к списку, потом к Лань Ванцзи, будто тот мог дать ответ, который не придётся произносить самому. Лань Ванцзи не сказал ничего. Только сидел рядом. Ровно. Спокойно. Но Янли заметила: его рука лежала на колене чуть напряжённее обычного. — А-Сянь, — сказала она. — Только то, что можно. Эта фраза будто дала ему маленький край, за который можно было удержаться. Вэй Ин выдохнул. — После падения Пристани… — начал он и сразу замолчал. Слова не шли. Пепел в этом зале, видимо, помнил всё слишком хорошо. — После того как мы сбежали, — продолжил он наконец, — всё было плохо. Цзян Чэн едва заметно усмехнулся. — Я помню. — Нет, — Вэй Ин поднял на него взгляд. — Не всё. Тишина. Цзян Чэн медленно выпрямился. — Что значит — не всё? Вэй Ин сжал руки в кулаки. — Ты был без сознания. Цзян Чэн моргнул. — Что? — Тогда. После… после того, как мы ушли. Ты был без сознания, Цзян Чэн. Ранен. Истощён. Я тоже был ранен. Мы не могли уйти далеко. Не могли нормально прятаться. Не могли даже… Он запнулся. И Янли уже знала, к чему он подходит, ещё до того, как слова прозвучали. — Не могли даже забрать их сами. Цзян Чэн не понял сразу. Или понял, но отказался. — Кого? Вэй Ин посмотрел на таблички. На имена Цзян Фэнмяня и Юй Цзыюань. — Дядю Цзяна и Госпожу Юй. Благовоние тихо треснуло. Больше не было ни молотков, ни голосов, ни воды. Только это. Цзян Чэн смотрел на Вэй Ина так, будто тот внезапно заговорил на чужом языке. — Что ты сказал? — Вэнь Нин вынес их тела. Голос Вэй Ина стал хриплым. — Из Пристани. Когда Вэни ещё были там. Он рисковал собой. Если бы его поймали, его бы… — он сглотнул. — Он вынес их. Помог нам добраться до убежища. Тебя нужно было нести. Я не смог бы один. Я был ранен, и ты был без сознания, и мы не добрались бы без него. Цзян Чэн не двигался. Совсем. Янли почувствовала, как собственное дыхание стало тонким и болезненным. Она знала, что сейчас слышит не просто новый факт. Она слышит недостающий кусок последнего прощания с родителями, которое даже в той жизни было слишком коротким, слишком страшным, слишком окружённым бегством и войной. Вэнь Нин. Юноша с фамилией врага. Вынес тела их родителей. Вернул им возможность быть детьми, которые могут поклониться отцу и матери, а не беглецами, не знающими даже, где лежат их мёртвые. Цзян Чэн наконец вдохнул. — Я не помню. Это прозвучало не как обвинение. Как падение. — Ты был без сознания, — сказал Вэй Ин. — Я не помню, — повторил Цзян Чэн, уже тише. Он смотрел на таблички, и лицо его стало таким белым, что Янли почти испугалась. — Я должен был помнить. — А-Чэн… — Я должен был сам их забрать. — Ты не мог, — сказала Янли. Он резко повернулся к ней. — Я был наследником. — Ты был сыном. Это остановило его сильнее любого приказа. Янли сама почувствовала, как задрожали её руки, но не отвела взгляда. — Ты был сыном, А-Чэн. Раненым сыном, потерявшим дом. Ты не должен был в тот день быть главой, воином, наследником, человеком, который обязан всё удержать. Ты должен был выжить. Цзян Чэн закрыл глаза. На лице его не было слёз. Цзян Чэн вообще редко позволял себе то, что могло выглядеть слабостью. Но в этом неподвижном лице было столько боли, что Янли предпочла бы слёзы. — Почему ты не сказал? — спросил он. Вэй Ин ответил не сразу. — Когда? Цзян Чэн открыл глаза. — Что? — Когда мне нужно было сказать? Когда ты очнулся? Когда мы хоронили их? Когда ты потерял… — он резко оборвал себя, так резко, что Лань Ванцзи поднял взгляд. — Когда мы бежали? Когда я искал способ? Когда вернулся после трёх месяцев? Когда ты собирал орден из пепла? Когда мы воевали? Когда ты впервые засыпал не с мечом в руке? Скажи мне, Цзян Чэн. Когда? Это был почти крик. Но не громкий. Из тех, что режут сильнее, потому что человек уже не может позволить себе сорваться полностью. Цзян Чэн смотрел на него. И за этой фразой впервые услышал не оправдание. А бездну. Не всю. Ещё нет. Но достаточно, чтобы понять: между падением Пристани Лотоса и возвращением Вэй Ина с Луанцзаня есть место, куда он сам никогда не заходил. Тёмное. Закрытое. Полное решений, которые кто-то принял, пока он был без сознания, ранен, сломан, лишён выбора. — Потом, — сказал Вэй Ин уже тише, будто сам испугался того, сколько почти выдал. — Вэнь Цин спрятала нас у себя. Не сдала караулу. Хотя могла. Хотя ей было выгоднее. Она лечила раны. Лгала своим. Дала нам время. «Дала нам время». Янли услышала, как в этих словах что-то оборвалось. Вэй Ин не сказал больше. Но рядом Лань Ванцзи стал ещё неподвижнее. Он тоже услышал. Там было что-то ещё. Что-то после «дала нам время». Что-то, что Вэй Ин затолкнул обратно до того, как оно успело выйти на свет. Цзян Чэн не заметил всего. Или заметил, но не смог сейчас держать ещё одну правду. Он смотрел на стол, на свои руки, на смятый край списка, где стояло имя Вэнь Нина. — Вэнь Нин, — произнёс он так, будто впервые пробовал имя на вкус. — Он вынес тела моих родителей. — Да. — И тебя. — Нас. — И Вэнь Цин спрятала нас. — Да. Цзян Чэн резко поднялся. Янли тоже встала, но он не вышел. Только отвернулся и прошёл к табличкам. Остановился перед ними. Спина его была прямая, слишком прямая, как у человека, который держится за гордость, потому что если отпустит — упадёт. Вэй Ин не двигался. Лань Ванцзи смотрел на него, но не касался. Не сейчас. Не при всех. Не в зале предков чужой семьи. Янли подошла к Цзян Чэну медленно. — А-Чэн. — Я ненавижу их, — сказал он. Голос был тихим. Почти спокойным. От этого страшнее. — Знаю. — Я ненавижу всё, что связано с этим солнцем. Ненавижу их имена. Их одежду. Их печати. То, как они ходили по нашему дому. — Знаю. — И теперь ты говоришь мне, что я должен им долг. — Не я, — сказала Янли. — Правда. Он усмехнулся. Больно. — Правда. — Ненавидь тех, кто убил, — сказала она. — Но не отдавай свою ненависть Цзинь, чтобы они решали, кого ею кормить. Цзян Чэн повернул голову. Янли продолжила, уже твёрже: — Если Вэнь Нин вынес тела наших родителей, а Вэнь Цин спрятала и лечила вас, это не долг А-Сяня. Это долг семьи Цзян. Мы можем злиться. Мы можем проверять. Мы можем не доверять. Но мы не можем позволить Ланлинь решить за нас, что будет с людьми, которым мы обязаны последним прощанием с родителями. Цзян Чэн закрыл глаза. Очень медленно. Словно каждое слово ложилось на него дополнительным грузом, но он всё равно не мог его сбросить, потому что это был груз его собственного имени. Семья Цзян помнила долги. Даже страшные. Даже перед врагом. — Я не обещаю им защиты, — сказал он наконец. Вэй Ин резко поднял голову. — Цзян Чэн… — Молчи. Вэй Ин замолчал. Потому что в голосе Цзян Чэна был не отказ. Боль. И что-то ещё. — Я не обещаю им защиты, — повторил Цзян Чэн, поворачиваясь к нему. — Не сейчас. Не пока я не посмотрю им в лицо и не услышу всё сам. Не пока не пойму, что именно произошло. Но Цзинь их не получат, пока я жив. Вэй Ин будто перестал дышать. — Что? — Ты слышал. — Цзян Чэн… — И ты не пойдёшь один. Вот оно. Вэй Ин сразу выпрямился. — Я быстрее. — Нет. — Я знаю, где искать. — Тем более нет. — Цзян Чэн, сейчас не время… — Не время тебе снова исчезать и решать за всех. Эта фраза ударила. Вэй Ин замолчал так резко, будто ему закрыли рот рукой. Цзян Чэн смотрел прямо на него. — Если этот Вэнь Нин действительно вынес тела моих родителей, я сам решу, что ему должен. Не ты за меня. Вэй Ин отвёл взгляд. И Янли увидела, как сильно ему больно от этих слов. Не потому что Цзян Чэн неправ. А потому что прав. Вэй Ин привык брать чужой долг на себя. Чужую вину. Чужую боль. Чужое спасение. Слишком легко привык. Так, будто если он не понесёт всё сам, значит, кто-то обязательно сломается. — А-Сянь, — сказала Янли мягко. — Ты не один. Он хрипло рассмеялся. — Сегодня все решили сказать мне это по очереди? Лань Ванцзи впервые за весь разговор заговорил. — Не один. Очень тихо. Но в зале предков эти два слова прозвучали почти как клятва. Вэй Ин посмотрел на него. И сразу отвернулся. — Лань Чжань, ты тоже? — Мгм. — Предатель. — Да. Вэй Ин растерялся. Цзян Чэн хмуро посмотрел на Лань Ванцзи, будто не ожидал такой готовности признать вину в предательстве ради одной фразы, но сейчас у него явно не было сил спорить с этим невозможным человеком из Гу Су. — Господин Лань, — сказал он сухо. — У Ордена Лань есть люди в комиссии. Мне нужна информация. Не нравоучения. — Будет информация, — ответил Лань Ванцзи. — Нужно узнать, где сейчас Вэнь Цин и Вэнь Нин. Кто уже получил список. Кто двинулся за ними. И что именно Цзинь собираются делать с теми, кого называют «подлежащими учёту». — Мгм. — И если Вэй Усянь попытается уйти один… — Не уйдёт. Цзян Чэн прищурился. — Слишком уверенно говорите. — Я пойду с ним. Вэй Ин резко повернулся. — Эй! Цзян Чэн выглядел так, будто услышал не совсем то, что хотел, но, к несчастью, вариант был лучше всех остальных. — Это не то же самое, что «не уйдёт». — Лучше, чем один, — сказала Янли. Цзян Чэн тяжело выдохнул. — Небеса, дайте мне терпения. — Не проси слишком много, — тихо сказал Вэй Ин. — Вдруг дадут. — Вэй Усянь. — Всё, молчу. Но на этот раз в его голосе было что-то живое. Не лёгкое. Нет. Но живое. --- Решение приняли не сразу. Пришлось обсуждать долго, осторожно, почти болезненно. Цзян Чэн требовал конкретики. Янли записывала варианты. Лань Ванцзи предложил через адептов Лань проверить, какие копии списка ушли в соседние кланы и какие группы Цзинь уже выехали из Ланлиня. Вэй Ин, конечно, несколько раз пытался вставить, что сам мог бы просто «пройтись, посмотреть и случайно всё выяснить», на что каждый раз получал три взгляда: злой от Цзян Чэна, мягко-непреклонный от Янли и спокойный, почти убийственный от Лань Ванцзи. — Что? — в конце концов не выдержал он. — Я что, ребёнок? — Хуже, — сказал Цзян Чэн. — Ты Вэй Усянь. — Это оскорбление или признание моей уникальности? — Диагноз. — Шидзе! — А-Сянь, один ты не пойдёшь. — Лань Чжань? — Нет. Вэй Ин откинулся назад с видом человека, которого предали все небеса. — Вот теперь я точно чувствую себя любимым. — Чувствуй молча, — сказал Цзян Чэн. Лань Ванцзи посмотрел на Вэй Ина. — Можешь не молча. Цзян Чэн повернулся к нему так резко, будто тот только что нарушил правила его личного мироздания. Вэй Ин, наоборот, тут же просиял. — Слышал? Лань Чжань официально разрешил мне чувствовать громко. Всё, Цзян Чэн, теперь ничего не поделаешь. Это почти указ Гу Су Лань. — Я сейчас издам указ Юнмэн Цзян и выброшу вас обоих за дверь. — Меня и Лань Чжаня? Вместе? Ай-ай-ай, Глава Цзян, какие слухи пойдут. Цзян Чэн схватился за переносицу. Янли рассмеялась первой. Тихо, устало, почти со слезами, но рассмеялась. И это спасло остаток разговора. Не сделало его лёгким. Не отменило тяжесть имён на бумаге, не отменило боль Цзян Чэна, не отменило опасные недосказанности Вэй Ина, не отменило того, что где-то за пределами Пристани Лотоса Вэнь Цин и Вэнь Нин могли быть уже в бегах, под чужими взглядами, в чужих списках, под угрозой чужой праведности. Но позволило им не разойтись в разные стороны. Когда к вечеру решение было записано, оно выглядело сухо и почти скучно: — Орден Юнмэн Цзян не даёт согласия на передачу лиц из списка без дополнительной проверки. — Представители Ордена Цзян и Гу Су Лань выясняют местонахождение Вэнь Цин и Вэнь Нина. — Любые действия Ланлинь Цзинь на территории бывшего надзора Илина должны быть предварительно согласованы с комиссией. — Вэй Усянь не покидает Пристань Лотоса без сопровождения и ведома главы. На последнем пункте Вэй Ин громко застонал. — Это уже не договор, а покушение на мою свободу. — Это здравый смысл, — сказал Цзян Чэн. — Самое страшное покушение. — Подпишешь. — Я не глава. — Как правая рука главы. — Правая рука не подписывает, она красиво указывает направление. — Она подписывает, если хочет сохранить обе ноги. — Шидзе, он снова угрожает моим ногам. Янли протянула ему кисть. — Подпиши, А-Сянь. Он посмотрел на неё. Потом на кисть. Потом вздохнул так трагически, будто ему предложили не расписаться в семейном решении, а добровольно отправиться на месяц слушать лекции Лань Цижэня. — Только ради Шидзе. Он подписал. Размашисто. Слишком крупно. Так, что Цзян Чэн тут же сказал: — Это подпись или нападение на бумагу? — Мой дух невозможно вместить в маленькие иероглифы. — Твой дух невозможно выгнать из комнаты. — Ты пробовал. — Продолжаю пытаться. Янли смотрела на их перебранку и держала сложенный список Вэней в руках. Вэнь Цин. Вэнь Нин. Теперь они были не только именами на бумаге. Они стали долгом. А долг, признанный семьёй Цзян, уже нельзя было просто отдать на растерзание чужому золоту. --- Позже, когда все разошлись, Цзян Чэн остался в зале предков один. Янли знала, что он останется. Поэтому не ушла далеко. Некоторое время она стояла в коридоре, слушая, как в зале тихо потрескивает благовоние. Потом всё же вернулась. Цзян Чэн стоял перед табличками родителей. Спина прямая. Плечи напряжены. Но теперь в нём не было утренней ярости. Только усталость и слишком много невыраженного. — А-Чэн, — тихо позвала она. Он не обернулся. — Я не знаю, что с этим делать. — С долгом? — С тем, что я ненавижу их и должен им одновременно. Янли подошла ближе. — Может быть, пока не нужно знать. Пока достаточно не позволить другим решить за тебя. Он горько усмехнулся. — Ты теперь говоришь как глава. — Нет. Как старшая сестра главы. Это заставило его чуть повернуть голову. На лице его мелькнуло что-то похожее на улыбку, но тут же исчезло. — Если бы отец и мать смотрели… — Они смотрят. Он замолчал. Янли посмотрела на таблички. — И я не знаю, что они бы сказали. Мать, наверное, прокляла бы нас за половину решений, которые мы уже приняли. Цзян Чэн хмыкнул. — За больше. — За больше, — согласилась Янли. — Но я думаю… она сильнее прокляла бы нас, если бы мы позволили Ланлинь решать, как Юнмэн должен помнить свои долги и свою ненависть. Цзян Чэн долго молчал. Потом тихо сказал: — Вэнь Нин вынес их. — Да. — Я даже не знал. — Теперь знаешь. Он сжал кулак. — Я хочу ненавидеть проще. Эта фраза была такой честной, такой болезненно юной, что Янли едва не заплакала. Вместо этого она взяла его за руку. — Знаю. — Не получается. — И это хорошо. — Не похоже. — Хорошие вещи не всегда легче. Он посмотрел на неё с явным недоверием. — Это звучит как что-то, что сказал бы Лань. — Значит, иногда они говорят полезные вещи. — Не начинай. Она улыбнулась. А потом они просто стояли рядом перед табличками родителей, не произнося новых клятв и не делая вид, что боль стала меньше. Иногда семье было достаточно просто не расходиться. --- В это же время Вэй Ин сидел на дальнем причале. Лань Ванцзи нашёл его без труда. Возможно, потому что уже слишком хорошо начал понимать, куда этот человек уходит, когда не может оставаться среди стен. Вэй Ин сидел, свесив ноги над водой, и бросал в пруд маленькие кусочки сухого лотосового стебля. Чэньцин лежала рядом, не в руках. Это было хорошим знаком. Или просто знаком, за который хотелось держаться. — Лань Чжань, — сказал он, не оборачиваясь. — Если ты пришёл следить, чтобы я не сбежал, поздравляю: официально становишься частью заговора против моей свободы. Лань Ванцзи сел рядом. — Не сбежишь. — Почему все так уверены? — Подписал. — Меня заставили. — Дева Цзян попросила. — Это и называется заставили. Когда Шидзе просит, сопротивление невозможно. Ты ещё не знаешь всей страшной силы её мягкого голоса. — Знаю. Вэй Ин повернулся. — О, правда? Лань Ванцзи посмотрел на воду. — Она просила помочь тебе. Вэй Ин замолчал. Потом тихо фыркнул. — Конечно просила. — Мгм. — И ты согласился? — Да. — Почему? Ответ был очевиден. И всё же Лань Ванцзи произнёс: — Потому что это Вэй Ин. Вэй Ин закрыл глаза. — Лань Чжань, ты сегодня тоже решил добить меня? — Нет. — А получается. Некоторое время они молчали. Пруд был тёмным. В воде отражались первые звёзды, расплываясь от лёгкого движения. Где-то далеко Цзян Чэн, наверное, всё ещё стоял у предков, Янли была с ним, а дом вокруг них продолжал тихо дышать после тяжёлого дня. — Я почти сказал больше, — вдруг произнёс Вэй Ин. Лань Ванцзи не повернул головы резко. Не спугнул. — Знаю. — Знаешь? — Мгм. — Ненавижу, когда ты всё замечаешь. — Прости. — И когда извиняешься тоже. Пауза. Вэй Ин поднял один сухой стебель, повертел его между пальцами. — Там есть ещё вещи, Лань Чжань. О тех днях. О Вэнь Цин. О… — он замолчал. — Не сейчас. — Не сейчас, — повторил Лань Ванцзи. Не вопросом. Согласием. Вэй Ин посмотрел на него почти растерянно. — Ты не спросишь? — Вэй Ин скажет, когда сможет. — А если не сможет? — Буду рядом. Слишком просто. Снова. Вэй Ин устало рассмеялся и бросил стебель в воду. — Ты знаешь, что из-за тебя мне всё сложнее быть трагическим одиночкой? — Хорошо. — Не хорошо. У меня был образ. — Дурацкий, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Ин уставился на него. — Лань Чжань! — Мгм. — Ты только что назвал мой образ дурацким? — Да. — Всё, я официально плохо на тебя влияю. — Мгм. — И ты даже не отрицаешь. — Нет. Вэй Ин смеялся ещё несколько вдохов. Потом смех стал тише. Почти исчез. — Спасибо, — сказал он, глядя на воду. Лань Ванцзи ответил не сразу. — Нет необходимости. — Есть. В этот раз Вэй Ин не дал ему отвернуться от слов. — Есть, Лань Чжань. Потому что я правда хотел уйти один. Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Ин улыбнулся. Грустно. — Так что… спасибо, что вы все испортили мне план. Лань Ванцзи чуть опустил взгляд. — Всегда. — Что — всегда? — Испорчу. Вэй Ин сначала моргнул. Потом засмеялся так, что чуть не свалился с причала. Лань Ванцзи спокойно удержал его за рукав. Не за запястье. За рукав. И сразу отпустил, когда Вэй Ин восстановил равновесие. Вэй Ин заметил. Конечно заметил. На мгновение смех стал мягче. — Лань Чжань, — сказал он тихо. — Ты правда говоришь яснее. — Мгм. — Продолжай. — Буду. Над прудом поднялся ветер, шевельнул лотосовые листья и унёс по воде маленький сухой стебель, который Вэй Ин бросил туда несколько мгновений назад. Где-то за пределами Пристани Лотоса были Вэнь Цин и Вэнь Нин. Где-то за пределами этого тихого причала уже двигались люди Цзинь. Где-то впереди ждала правда, которую Вэй Ин всё ещё не мог произнести. Но сегодня он подписал бумагу. Сегодня Цзян Чэн сказал: «Не ты за меня». Сегодня Янли назвала долг семейным. Сегодня Лань Ванцзи сидел рядом и обещал портить его одиночные планы всегда. И этого было достаточно, чтобы Вэй Ин не ушёл в ночь.