-А-Сянь, шидзе вернет тебя домой

Правда вылетела не так, как Вэй Ин боялся. Не ночью, не у воды, не в тишине, где можно было бы хотя бы попробовать подобрать слова, распутать их, сложить в правильном порядке и, может быть, сделать так, чтобы они не резали сразу всех. Не перед супом Шидзе, где можно было смотреть в пиалу вместо её глаз. Не под мелодию Лань Чжаня, где чужое дыхание могло удержать его на месте, если собственное снова решит сорваться. Не после долгого разговора с Вэнь Цин, где она, конечно, сказала бы всё ровно, жестоко и точно, как вскрывала нарывы — одним движением, без жалости, потому что жалость мешает руке. Нет. Правда вылетела во дворе. Среди мокрых после дождя досок, корзин с травами, ведра с водой, которое Вэй Ин сам только что притащил из колодца, и обрывков обычного дня, всё ещё пытавшегося быть обычным, несмотря на то, что в Пристани Лотоса теперь жили Вэни, Цзинь рассылали списки, Лань Ванцзи слишком многое видел, Янли слишком многое понимала, а Цзян Чэн слишком хорошо чувствовал, что вокруг него снова растёт круг молчания. С утра всё и правда шло почти мирно. А-Юань, окончательно решив, что Вэй Ин нуждается в надзоре не меньше больных стариков, ходил за ним по пятам, периодически напоминая: — Кашу надо. — Я уже ел кашу, маленький редис. — Я не редис. И мало. — Ого, ты уже научился у Вэнь Цин самому страшному — говорить «мало» так, будто это приговор. — Тётушка Цин умная. — Вот тут не поспоришь. Страшная, но умная. А-Юань серьёзно подумал. — Тётушка Цин не страшная. Злой гэ-гэ страшнее. Цзян Чэн, который в этот момент проходил мимо с двумя свитками в руках, остановился. Вэй Ин мгновенно поднял голову, и на лице его появилась такая восторженная, бесстыдная радость, будто сами небеса положили ему в руки идеальный повод для смерти. — Злой гэ-гэ, — повторил он с благоговением. — А-Юань, ты растёшь настоящим мудрецом. — Вэй Усянь, — медленно сказал Цзян Чэн. — Что? Это не я. Это ребёнок. Устами младенцев говорит истина. — Ещё слово, и этот младенец будет смотреть, как я утоплю тебя в ведре. А-Юань тут же вцепился в рукав Вэй Ина. — Не надо топить. Он больной. Во дворе стало тихо. Ненадолго. Слишком ненадолго, чтобы это можно было назвать настоящей паузой, но достаточно, чтобы Вэй Ин почувствовал, как несколько взглядов одновременно упали на него. Вэнь Цин, которая у дальнего стола растирала травы. Янли, пришедшая с новой партией чистых повязок. Лань Ванцзи, стоявший у навеса с гуцинем в руках, потому что утром проверял, как мелодия очищения действует на больного старика, страдавшего от застарелой энергии обиды. И Цзян Чэн. Особенно Цзян Чэн. В последние дни он всё чаще смотрел так, будто пытался ухватить не сказанное слово за горло. Вэй Ин поспешно рассмеялся. — Маленький редис, ты меня выдаёшь. Я не больной, я трагически недооценённый. — Тётушка Цин сказала… — Тётушка Цин говорит много страшных вещей, потому что ей нравится пугать красивых и талантливых людей. — Вэй Усянь, — сухо сказала Вэнь Цин, даже не поднимая головы. — Я сказала тебе не таскать ведра. — Я не таскал. Я переносил воду в рамках общественно полезной деятельности. — Ведро. — Небольшое. — Полное. — Уже нет. Часть пролилась от сильного эмоционального давления. Лань Ванцзи тихо произнёс: — Сядь. Вэй Ин повернулся к нему. — Лань Чжань, и ты туда же? — Сядь. Одно слово. Без приказного холода, без давления, но так, что спорить почему-то стало труднее. И вот именно это, кажется, стало последней каплей для Цзян Чэна. Не ведро, не фраза А-Юаня, не Вэнь Цин, которая всё чаще говорила с Вэй Ином как с пациентом, которому давно пора связать руки и уложить под наблюдение, не Лань Ванцзи, который слишком спокойно и слишком уверенно произносил то, что раньше мог позволить себе только кто-то из семьи. А то, что Вэй Ин действительно на мгновение почти сел. Почти. Как будто Лань Ванцзи имел право сказать ему это. Как будто все вокруг имели право знать, чего он не должен делать, что ему нельзя, где он устал, когда ему нужно остановиться, — все, кроме Цзян Чэна. Цзян Чэн резко бросил свитки на ближайший стол. — Хватит. Все повернулись к нему. Вэй Ин сразу выпрямился. — Чэн-Чэн, если это из-за «злого гэ-гэ», то я готов официально заявить, что ребёнок имел в виду твою внушительную ауру главы. — Заткнись. Голос был не громким. И от этого стало хуже. А-Юань испуганно отступил к Вэнь Нину, который как раз вышел из лекарского павильона и тут же подхватил ребёнка на руки, уводя в сторону. Вэнь Цин подняла голову. Янли сделала шаг вперёд. Лань Ванцзи не двинулся, но Вэй Ин почувствовал, как его внимание стало острее. Цзян Чэн смотрел только на него. — Идём. — Куда? — Туда, где ты наконец перестанешь устраивать представление. — Я не… — Вэй Усянь. Вэй Ин замолчал. Потому что это имя прозвучало не как обычное раздражение, не как начало привычной ссоры, не как «ты снова сделал глупость». В нём было то, что Вэй Ин слышал редко и старался не доводить до конца: Цзян Чэн был не просто зол. Он был ранен. А раненый Цзян Чэн всегда бил первым, чтобы никто не увидел кровь. — А-Чэн, — мягко сказала Янли. Он даже не повернулся. — Сестра, не сейчас. И ушёл в сторону старого тренировочного двора. Вэй Ин остался на месте ещё на один вдох. Он мог отшутиться. Мог сбежать в сторону кухни, прячась за «Шидзе, я голоден». Мог сказать, что у него срочное дело с массивами, с водой, с лотосами, с любым предметом на этой земле, лишь бы не идти за Цзян Чэном туда, где тот, наконец, решил перестать терпеть молчание. Но тогда это было бы слишком очевидно. А Вэй Ин, как известно, был мастером делать неправду красивой. — Похоже, меня вызывают на казнь, — сказал он лёгким голосом. — Лань Чжань, если я не вернусь, забери мои записи. Не давай Цзян Чэну читать, он ничего не поймёт. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Вэй Ин. Вэй Ин почти улыбнулся. Почти. — Всё хорошо. Лань Ванцзи не сказал «не лги». Но взгляд сказал. Вэй Ин отвернулся и пошёл следом за Цзян Чэном. --- Старый тренировочный двор ещё не восстановили полностью. Когда-то здесь младшие ученики Ордена Цзян отрабатывали стойки, гонялись друг за другом с деревянными мечами, падали в пыль, спорили, кто дольше продержится против Вэй Ина, и делали вид, что не боятся гнева Госпожи Юй, когда та внезапно проходила мимо. Здесь Цзян Чэн в детстве сжимал рукоять слишком крепко, потому что хотел быть лучше, быстрее, достойнее; здесь Вэй Ин смеялся, уклонялся, падал специально и всё равно побеждал; здесь Янли иногда стояла у края с корзиной сладких лепёшек и делала вид, что просто проходила мимо. Теперь половина ограды была заменена временными досками. Земля после дождя стала тёмной и мягкой. Несколько тренировочных столбов обуглились у основания, один всё ещё лежал у стены, потому что его никак не успевали убрать. На дальнем краю двора стоял старый мечевой манекен, без одной руки, криво, как упрямый свидетель того, что даже разрушенные вещи иногда отказываются падать. Цзян Чэн остановился посреди двора. Вэй Ин — в нескольких шагах от него. Слишком далеко для обычной беседы. Слишком близко для безопасной ссоры. — Ну? — сказал Вэй Ин, заставляя себя улыбнуться. — Глава Цзян привёл меня сюда для тайного наказания? Только учти, если ты заставишь меня тренироваться, я буду жаловаться Шидзе. Цзян Чэн резко обернулся. — Почему все вокруг знают, что с тобой происходит, кроме меня? Улыбка Вэй Ина осталась на лице. Только стала пустой. — Что? — Не делай из меня идиота. — Никто не… — Не смей. Цзян Чэн сделал шаг к нему. — Вэнь Цин смотрит на тебя так, будто ты должен лежать в гробу, но из вредности ходишь. Лань Ванцзи говорит тебе «сядь», и ты почти слушаешься. Сестра говорит «потом» таким голосом, будто уже наполовину похоронила вопрос. Даже этот мелкий ребёнок тычет в тебя рисовыми шариками и называет больным. А я, оказывается, должен стоять рядом, смотреть и делать вид, что ничего не замечаю? — Цзян Чэн… — Что ты скрываешь? Вэй Ин отвёл взгляд. — Ничего, что тебе нужно знать прямо сейчас. Ошибка. Он понял это сразу, ещё до того, как лицо Цзян Чэна изменилось. — Ничего, что мне нужно знать? — повторил тот тихо. — Я не так… — Нет, ты именно так сказал. Цзян Чэн рассмеялся. Коротко. Почти безумно. — Опять. Опять ты решил, что сам знаешь, что мне нужно знать, а что нет. — Я пытаюсь… — Что? Защитить меня? Вэй Ин сжал пальцы. — Иногда людей действительно нужно защищать. — Не от собственной жизни! — Ты не понимаешь. — Так объясни! Вэй Ин резко поднял взгляд. — Не могу! — Почему?! — Потому что ты не выдержишь! Тишина ударила сильнее крика. Вэй Ин замер. Цзян Чэн тоже. Эта фраза была не той правдой, но стояла слишком близко к ней. Цзян Чэн смотрел на него долго, и в глазах его постепенно вспыхивало не только бешенство, но и что-то страшнее — понимание, что больнее всего его считали слабым. — Я не выдержу, — сказал он медленно. Вэй Ин побледнел. — Цзян Чэн, я… — Ты решил, что я не выдержу? Ты? Ты, который исчезаешь, врёшь, улыбаешься так, будто рот зашили поверх раны, и думаешь, что если сам развалишься где-нибудь в углу, то всем станет легче? — Это не… — Не что? Не правда? Вэй Ин шагнул назад. — Прекрати. — Нет. Сегодня — нет. Ты всегда так делаешь. Всегда решаешь, что если тебе больнее, значит, всем остальным легче. Всегда бежишь впереди, а потом удивляешься, что мы ищем тебя по всему миру. Кто просил тебя решать за меня? И вот здесь всё сорвалось. Не красиво. Не трагично. Не с правильной паузой. Вэй Ин услышал «за меня», и перед глазами на мгновение встало всё сразу: Цзян Чэн без сознания, горячий от боли и потери; Вэнь Цин, говорящая, что шанс почти невозможен; собственные руки, сжимающие ткань до крови; темнота операции; пустота после; Луанцзань; флейта; Цзян Чэн с мечом, живой, злой, дышащий; Пристань Лотоса, которую можно было восстановить только если у неё будет глава. — А кто бы спросил тебя тогда?! — выкрикнул он. — Ты был без ядра! И мир остановился. Не громко. Не сразу. Просто всё живое будто на один миг забыло, как двигаться. Цзян Чэн смотрел на него. — Что? Вэй Ин почувствовал, как кровь отлила от лица. Нет. Нет-нет-нет. Не так. Не здесь. Не сейчас. Не так, когда в голосе ещё злость, когда слова вышли как оружие, когда Цзян Чэн стоит перед ним в тренировочном дворе, где когда-то они мерились силой, а теперь вся сила, которой Цзян Чэн гордился, внезапно оказалась краем пропасти. — Ничего, — сказал Вэй Ин. Слишком быстро. Слишком поздно. — Что ты сказал? — Забудь. Цзян Чэн сделал шаг к нему. — Вэй Усянь. — Я сказал глупость. — Что значит — я был без ядра? Вэй Ин отступил ещё на шаг. Спина почти коснулась старого тренировочного столба. — Цзян Чэн, не надо. — Что значит — был? Голос Цзян Чэна больше не был громким. Именно поэтому Янли, подходившая к двору вместе с Лань Ванцзи, услышала последнюю фразу так отчётливо, будто она прозвучала прямо у неё в груди. «Что значит — был?» Она ускорила шаг. Лань Ванцзи рядом вдруг стал почти тенью: быстро, бесшумно, напряжённо. Он, видимо, почувствовал не только голос, но и то, как воздух вокруг Вэй Ина начал темнеть — не сильно, не как на поле боя, но достаточно, чтобы человек, уже знавший его мелодию, понял: паника зовёт тьму раньше, чем сам Вэй Ин успевает осознать. Они вошли в тренировочный двор в тот момент, когда Цзян Чэн уже стоял почти вплотную к Вэй Ину. — Подтверди, — сказал он. — Скажи, что я не так услышал. Вэй Ин молчал. Это молчание было хуже ответа. — Вэй Усянь, — голос Цзян Чэна дрогнул впервые. — Что значит — я был без ядра? — А-Чэн, — Янли шагнула вперёд. Он резко поднял руку, даже не оборачиваясь. — Нет. Сестра, нет. Не сейчас. Она остановилась. Не потому что отступила. Потому что поняла: если сейчас закрыть этот вопрос собой, Цзян Чэн никогда ей этого не простит. Лань Ванцзи оказался сбоку от Вэй Ина. Не перед ним. Не закрывая от Цзян Чэна. Только рядом — так, чтобы Вэй Ин, если шагнёт к выходу, наткнулся не на стену, а на человека. — Вэй Ин, — тихо сказал он. — Дыши. — Лань Чжань, не… — Дыши. Вэй Ин зажмурился. И вдохнул. Рвано. Болезненно. Но вдохнул. Цзян Чэн наконец обернулся и увидел Янли. Лань Ванцзи. Увидел их лица. Увидел, что никто не смеётся, не спрашивает, не понимает меньше него. Увидел, что они тоже только что вошли в эту правду, но подошли к её краю раньше. — Вы знали? — спросил он. Янли побледнела. — Нет. — Не лги мне. — Я не знала полностью. Это было страшное слово. Полностью. Цзян Чэн словно получил второй удар. — Значит, что-то знала. — Подозревала. Он отвернулся от неё так резко, будто это тоже было больно, но сейчас не мог держать сразу все боли. — Вэй Усянь, — сказал он снова. — Ответь мне. Вэй Ин открыл глаза. Посмотрел на него. И понял: уйти уже нельзя. Даже если он сбежит, правда останется здесь, в воздухе, в глазах Янли, в молчании Лань Чжаня, в ярости Цзян Чэна. Она всё равно догонит. Только ещё хуже. Ещё грязнее. Ещё более чужими словами. Он всегда боялся, что это скажет кто-то другой. Вэнь Цин. Враг. Лекарь. Письмо. Случайная догадка. И вот теперь, когда всё уже рушилось, у него оставался только один последний выбор: не дать этой правде полностью стать чужой. Он сглотнул. — Вэнь Чжулю разрушил твоё ядро, — сказал он тихо. Цзян Чэн не моргнул. Словно часть его давно боялась именно этих слов. — Нет. Не отрицание. Почти выдох. — Ты был без сознания. Ты… ты не помнил всего. Вэнь Цин сказала, что есть способ. Почти невозможный. Янли закрыла рот рукой. Лань Ванцзи стоял неподвижно, но лицо его стало таким белым, что даже Вэй Ин, на краю собственной паники, заметил. Цзян Чэн смотрел на него. — Какой способ? Вэй Ин не смог сказать длинно. Не смог произнести «пересадка золотого ядра» так, будто это просто название техники. Не смог сказать «я отдал тебе своё», потому что от этого всё стало бы слишком настоящим, слишком большим, слишком похожим на жертву, которой он не хотел называться. Цзян Чэн повторил: — Какой способ? Вэй Ин закрыл глаза. — Моё. Тишина. Слово было маленьким. Невозможным. И всё в нём поместилось. Моё ядро. Моя сила. Мой меч. Моя боль. Моя жизнь после. Моя ложь. Тебе. Цзян Чэн отступил на шаг. Будто его ударили. — Нет. Вэй Ин не спорил. — Нет, — повторил Цзян Чэн уже громче. — Нет, ты… ты не… Он резко схватил Вэй Ина за воротник. Лань Ванцзи напрягся, но не вмешался. Янли сделала шаг и остановилась сама, потому что Цзян Чэн не ударил. Только держал. Трясущимися руками, слишком крепко, но не как врага. Как человека, которого боишься потерять и одновременно хочешь встряхнуть так сильно, чтобы из него наконец выпала вся правда. — Ты всё это время знал? — спросил Цзян Чэн. Вэй Ин смотрел на него. — Да. — Ты всё это время смотрел, как я… — голос сорвался. — Как я думал, что восстановился. Что снова могу держать меч. Что могу быть главой. Что это моё. — Это твоё. — Не смей! Цзян Чэн резко встряхнул его. — Не смей сейчас говорить красиво! Ты позволил мне думать… ты позволил мне ругать тебя за тьму. Ты позволил мне смотреть на тебя и думать, что ты просто упрямишься, просто не хочешь брать меч, просто… Он захлебнулся словами. Вэй Ин тихо сказал: — Ты не знал. — Потому что ты не сказал! Крик сорвался в двор и ударился о мокрые доски. Янли закрыла глаза. Лань Ванцзи смотрел на Вэй Ина, и в его взгляде было столько боли, что Вэй Ин не смог выдержать и отвернулся. Цзян Чэн отпустил воротник и резко отступил, словно прикосновение обожгло. Потом вдруг рассмеялся. Нервно. Зло. Почти истерично. — Да почему в этой семье никто не умеет разговаривать?! Вэй Ин поднял взгляд. Янли всхлипнула — и сама не поняла, от слёз или от того, насколько больно и нелепо прозвучала эта правда. Цзян Чэн резко повернулся, будто теперь хотел обвинить сразу весь мир. — Один отдаёт золотое ядро и молчит! Вторая приносит суп вместо допроса и говорит «потом», будто это лекарство от всех бед! Я ору так, что сам себя не слышу! А этот, — он ткнул пальцем в сторону Лань Ванцзи, — вообще говорит тремя словами в день, и почему-то его все понимают лучше нас! Лань Ванцзи после короткой паузы сказал: — Мгм. Вэй Ин издал странный звук. Почти смешок. Почти рыдание. Цзян Чэн вскинулся. — Не мгмкай мне тут! Янли уже плакала. Тихо. Но с таким странным, болезненным облегчением, будто эта нелепая фраза наконец дала им всем вдохнуть посреди катастрофы. Вэй Ин попытался улыбнуться. — Лань Чжань будет польщён. — Заткнись! — рявкнул Цзян Чэн, тут же разворачиваясь к нему. — Ты сейчас вообще последний человек, которому разрешено шутить! — Понял. — Нет, не понял! Ты никогда ничего не понимаешь, когда дело касается тебя! Вэй Ин опустил взгляд. И это снова разозлило Цзян Чэна. Но уже иначе. Потому что теперь, когда правда получила имя, он видел всё. Видел, как Вэй Ин стоит без меча. Как его рука всё время ищет флейту. Как Лань Ванцзи говорит «дыши», потому что Вэй Ин действительно забывает дышать. Как Янли плачет не потому, что кто-то умер, а потому что кто-то всё это время жил так, будто уже отдал себя целиком и теперь не имеет права жаловаться. — Кто дал тебе право? — спросил Цзян Чэн. Вэй Ин ответил сразу: — Никто. — Тогда почему?! — Потому что я не мог иначе. — Почему?! Вэй Ин поднял голову. Глаза его были красными. Не от тьмы. От сдерживаемых слёз. — Потому что ты должен был жить. Цзян Чэн замолчал. И в этот миг весь его гнев словно оступился. Не исчез. Нет. Но под ним открылось то, что было страшнее гнева. — А ты нет? — спросил он. Вэй Ин не ответил. И это молчание стало ножом. — А ты нет?! — повторил Цзян Чэн громче. — Ты решил, что я должен жить, а ты — как получится? — Ордену нужен был глава. — Ордену нужен был не только я! — Нужен. — Ты тоже нужен, идиот! Вэй Ин вздрогнул. Как будто именно эту фразу не ожидал. Как будто в его расчётах, в его боли, в его невозможном решении, в его «если Цзян Чэн жив, значит, всё не зря» не было места для простой мысли, что он сам кому-то нужен не как меч, не как правая рука, не как тот, кто может вынести боль, а просто как брат. Цзян Чэн увидел это. И почти задохнулся от злости. — Вот оно, — сказал он тихо. — Вот в этом всё. Ты даже сейчас смотришь так, будто удивлён. Вэй Ин попытался что-то сказать. Не смог. Янли шагнула ближе. — А-Чэн. — Нет, сестра, я ещё не закончил. — Я знаю. Он повернулся к ней, и она впервые за весь разговор не отвела взгляд, не смягчила голос до полной тишины, не попыталась закрыть собой всё сразу. — Злись, — сказала она. — Ты имеешь право. Кричи, если нужно. Но сейчас посмотри на него. Не на решение. Не на ядро. На него. Цзян Чэн дышал тяжело. — Он решил за меня. — Да. Вэй Ин вздрогнул. Цзян Чэн тоже. Янли не стала оправдывать. — Да, — повторила она. — И ты имеешь право злиться. Но он не сделал это, чтобы унизить тебя. Не чтобы сделать должником. Не чтобы украсть у тебя жизнь. Он сделал это, потому что не мог представить мир, в котором ты не живёшь. Цзян Чэн закрыл глаза. — А я, значит, должен был представить мир, где не живёт он? — Нет, — сказала Янли, и голос её сломался. — Вот поэтому мы сейчас здесь. Лань Ванцзи тихо произнёс: — Вэй Ин. Потому что Вэй Ин начал отступать. Маленький шаг. Почти незаметный. Но Лань Ванцзи был рядом именно для этого. Не чтобы защитить его от Цзян Чэна. Не чтобы забрать из семейной боли. Чтобы не дать ему сделать то, что он делал всегда: уйти, пока остальные ещё не решили, прогонят ли. — Я… — Вэй Ин с трудом вдохнул. — Вам нужно поговорить без меня. — Нет, — сказал Лань Ванцзи. — Лань Чжань… — Останься. Вэй Ин посмотрел на него почти с отчаянием. — Это не твоё дело. Лань Ванцзи ответил тихо: — Мне важно. Не громко. Не для всех. Но все услышали. Вэй Ин не пошёл дальше. Цзян Чэн тоже услышал. И это, как ни странно, не разозлило его сильнее. Может быть, потому что теперь он видел: Лань Ванцзи стоит не как тот, кто забирает. А как тот, кто не даст упасть, пока семья Цзян сама учится держать. Цзян Чэн провёл рукой по лицу. — Ты позволил мне говорить всё это, — сказал он глухо. — Всё, что я говорил. Про тьму. Про меч. Про то, что ты… — он не смог закончить. — Ты позволил. — Ты не знал, — повторил Вэй Ин. — Потому что ты не сказал, — уже тише ответил Цзян Чэн. Вэй Ин опустил голову. — Я думал, тебе будет легче, если ты не узнаешь. Цзян Чэн посмотрел на него так, будто эта фраза была последней каплей. — Легче кому? Мне? Или тебе, потому что тогда можно было делать вид, что ты не оставил мне половину себя? Вэй Ин не выдержал. Слёзы всё-таки сорвались. Не красиво. Не громко. Он просто моргнул, и одна дорожка прошла по щеке, мгновенно почти потерявшись на бледной коже. Янли закрыла рот рукой. Лань Ванцзи сделал движение — маленькое, едва заметное, но остановился, потому что сейчас первым должен был быть не он. Цзян Чэн смотрел на эту слезу так, будто она окончательно добила то, что ещё держалось. Он резко отвернулся. Все подумали, что он уйдёт. Вэй Ин — тоже. Он даже выпрямился, готовый принять это как приговор. Сейчас Цзян Чэн уйдёт. Потом будет молчать. Потом, возможно, скажет, что не может видеть его. Возможно, запретит подходить. Возможно, всё закончится именно так, как Вэй Ин боялся, только без права возразить, потому что разве не сам он всё это сделал? Цзян Чэн дошёл до края двора. Остановился. Плечи его дрожали. Не от холода. Потом он резко развернулся, вернулся обратно так быстро, что Вэй Ин даже не успел отступить, схватил его за плечи и притянул к себе. Не мягко. Не осторожно. Не как в красивых историях, где братья после правды плачут и говорят правильные слова. Цзян Чэн обнял его почти яростно. Больно. Так, будто хотел удержать сразу всё: Вэй Ина, которого чуть не потерял, золотое ядро, о котором не просил, себя самого, который не знал, как теперь жить с этой правдой, Янли, которая плакала рядом, Пристань Лотоса, их детство, все ссоры, все недосказанности, все «потом», все «не надо», все фразы, которые они никогда не умели произносить вовремя. Вэй Ин застыл. Совсем. Руки его остались висеть по бокам, глаза расширились, дыхание сбилось. — Цзян Чэн… — Заткнись. Голос Цзян Чэна был глухим, зажатым где-то у плеча Вэй Ина. — Просто… заткнись и стой. Вэй Ин закрыл глаза. И очень медленно, неуверенно, будто боялся, что любое движение разрушит это невозможное мгновение, поднял руки и коснулся спины Цзян Чэна. Цзян Чэн сжал его крепче. — Как ты мог не сказать мне? — прошептал он. Вэй Ин не ответил сразу. Потому что не было ответа, который не стал бы новой раной. — Я хотел, чтобы ты жил, — сказал он наконец. Цзян Чэн вдохнул резко, почти со всхлипом. — А я хотел, чтобы ты жил тоже, придурок. И вот это сломало уже всех. Янли закрыла лицо руками, но не отвернулась. Лань Ванцзи опустил глаза, и в этом движении было столько тихой боли и облегчения, что Вэнь Цин, появившаяся у входа в двор ещё в середине разговора и всё это время молчавшая, отвела взгляд первой, давая им хотя бы обрывок частной боли среди общего разрушения. Вэй Ин вцепился в одежду Цзян Чэна. Не сильно. Но так, будто его наконец догнали там, куда он всё время уходил один. — Прости, — прошептал он. Цзян Чэн тут же отстранился ровно настолько, чтобы зло посмотреть ему в лицо. Глаза у него тоже были красными. — Не смей сейчас отделываться «прости». Вэй Ин вздрогнул. — Я не… — Я всё ещё зол. — Знаю. — Нет, не знаешь. Я потом ещё буду зол. Очень долго. Возможно, всю жизнь. — Хорошо. — Ничего не хорошо! Вэй Ин неожиданно, сквозь слёзы, почти улыбнулся. — Понял. — Не понял. Ты вообще ничего не понимаешь, когда дело касается того, что ты кому-то нужен. Янли тихо всхлипнула и одновременно рассмеялась. Цзян Чэн резко посмотрел на неё. — И ты тоже не смей. — Я ничего не сказала. — У тебя лицо сказало. Она вытерла слёзы рукавом. — Прости. — Да что вы все сегодня заладили! И это снова было почти смешно. Почти. Если бы не мокрые глаза, не дрожащие руки, не правда, которая лежала между ними теперь уже не спрятанная, а открытая, тяжёлая, страшная, но всё-таки общая. Цзян Чэн снова посмотрел на Вэй Ина. — И не смей уходить. Вэй Ин замер. — Я… — Это приказ главы. Пауза. Цзян Чэн сжал пальцы на его плечах, уже не так больно. Голос стал тише. — И просьба брата. Вэй Ин открыл рот. Ни одной шутки не нашлось. Ни одной. Он только кивнул. Один раз. Потом ещё. — Хорошо, — сказал он почти беззвучно. Цзян Чэн нахмурился, будто хотел прикрикнуть, что снова ничего не хорошо, но сил уже не осталось. Лань Ванцзи чуть опустил руку, которую, кажется, всё это время держал готовой — не к мечу, не к технике, а к тому, чтобы поймать, если Вэй Ин всё же сорвётся к выходу. Теперь Вэй Ин стоял. Не уверенно. Не исцелённо. Не прощённо до конца. Но стоял. В Пристани Лотоса. Перед братом. Рядом с сестрой. Под взглядом человека, который тихо сказал «мне важно», и лекаря, которая знала цену отданного лучше всех. Правда наконец получила имя. Она не стала легче. Но впервые не осталась в одних руках.