-А-Сянь, шидзе вернет тебя домой

После того как правда получила имя, дом не стал тише. Это удивило Янли почти до боли. Ей казалось, что после такого Пристань Лотоса должна была замереть, как замирает человек после удара, когда ещё не понял, где именно сломалось, но уже знает, что прежним движение не будет. Казалось, доски должны перестать скрипеть, вода — стучать о сваи, рабочие — переговариваться через двор, дети — просить добавки к каше, лекарь Мин — ругаться с Вэнь Цин из-за трав, А-Юань — бегать за красивым гэ-гэ, требуя посмотреть на найденного жука. Но мир, как всегда, оказался жесток в своей привычке продолжаться. Кухня дымила. Лотосы качались на воде. С крыши старого лекарского павильона всё ещё падали дождевые капли, и каждая звучала слишком отчётливо: раз, два, три, будто кто-то считал время после того, как оно треснуло. В старом лечебном дворе люди Вэнь старались вести себя как можно тише, адепты Цзян делали вид, что не смотрят в их сторону слишком пристально, а Ланьские ученики, отправленные проверить слухи от комиссии, возвращались с мокрыми подолами и спокойными лицами, хотя в глазах у них читалось: Ланлинь уже начал двигаться быстрее, чем им хотелось. Вэй Ин после разговора в тренировочном дворе почти не говорил. Вот это действительно было страшно. Не молчал полностью, конечно. Полное молчание Вэй Усяня было бы настолько очевидным бедствием, что даже самый невнимательный работник на Пристани понял бы: нужно срочно звать Деву Цзян, Второго Нефрита Лань или хотя бы маленького А-Юаня с рисовым шариком. Нет, Вэй Ин всё ещё бросал короткие реплики, всё ещё пытался улыбаться, всё ещё на автомате сказал одному младшему адепту, что если тот будет смотреть на него как на покойника, то Вэй Ин из вежливости начнёт лежать неподвижно. Но между словами появилась пустота. И никто уже не мог её не замечать. Цзян Чэн после объятия ушёл. Не далеко. Не из Пристани, не к воде, не туда, где его пришлось бы искать, как Вэй Ина. Он просто ушёл в свой кабинет, захлопнул дверь, потом через несколько мгновений открыл её, потому что, видимо, понял, как это прозвучало, и оставил приоткрытой. Это была такая странная, такая неуклюжая уступка, что Янли, проходя мимо, едва не заплакала снова. Он был зол. Конечно. Он имел право быть зол. Но дверь оставил открытой. И это, наверное, было самым точным описанием их семьи в этот вечер. К ужину Янли поняла: если оставить всех по комнатам, ночь станет только хуже. Вэй Ин будет сидеть у воды, говорить Лань Чжаню, что всё нормально, и постепенно соскальзывать в ту тихую вину, из которой потом очень трудно вытаскивать. Цзян Чэн будет смотреть на свои руки и на Саньду, пытаясь понять, где в его силе заканчивается он сам и начинается отданное братом. Лань Ванцзи будет стоять рядом с Вэй Ином, слишком много чувствуя и слишком мало имея права произнести. Вэнь Цин будет делать вид, что её дело — только перевязки и отвары, хотя именно её руки когда-то держали невозможную операцию два дня. Вэнь Нин будет извиняться за то, что дышит слишком громко рядом с чужим горем. Нет. Так нельзя. Она вошла в кабинет Цзян Чэна без стука. Он поднял голову. Глаза были красные. Не от слёз, сказал бы он, если бы она спросила. Она не спросила. — Вставай, — сказала Янли. Он нахмурился. — Сестра. — Все сядут. Выпьют чай. И только потом продолжат разрушать друг другу сердца. Цзян Чэн открыл рот. Закрыл. Потом почему-то почти усмехнулся — зло, устало, но живо. — Это приказ? — Да. — Ты всё больше входишь во вкус. — Да. Он посмотрел на неё внимательнее. И, кажется, не нашёл сил спорить. — Вэй Усянь придёт? — Придёт. — Сам? Янли посмотрела на него. — Если не сам, я приведу. Цзян Чэн снова почти усмехнулся. — Тогда придёт. --- Собрались в боковой комнате у лекарского павильона. Не в зале предков — там сегодня было бы слишком много мёртвых свидетелей. Не в кабинете Цзян Чэна — там каждый свиток пах бы обязанностью. Не в комнате Вэй Ина — там правда сразу стала бы вторжением. Боковая комната была простой: деревянный стол, несколько подушек, низкая полка с травами, открытое окно, за которым темнела мокрая зелень, и маленькая жаровня, на которой Интай поставила чайник. Чай был слабым, почти прозрачным, с горькой травой, которую Вэнь Цин одобрила, а лекарь Мин, уходя, назвал «неплохой, если не испортить». Рядом Янли поставила суп, рисовую кашу, лепёшки и отвар для Вэй Ина. Он посмотрел на поднос так, будто перед ним выложили доказательства очередного заговора, но ничего не сказал. Это тоже все заметили. Цзян Чэн сел напротив него. Янли — между ними, чуть ближе к Вэй Ину, потому что после двора он выглядел так, будто мог исчезнуть даже сидя на месте. Лань Ванцзи опустился рядом с Вэй Ином, не касаясь, но так близко, чтобы любое движение к бегству стало невозможным без того, чтобы пройти через его тишину. Вэнь Цин села по другую сторону стола, прямая, собранная, с лицом врача, которого пригласили не для утешения, а для правды. Вэнь Нин устроился почти у двери, явно надеясь быть как можно менее заметным, но Вэй Ин, увидев это, устало сказал: — Вэнь Нин, если ты сядешь ещё дальше, тебе придётся отвечать нам с улицы. — Я… я могу. — Не можешь, — отрезала Вэнь Цин. Вэнь Нин немедленно пересел ближе. Цзян Чэн смотрел на него молча. Теперь иначе. Не мягко. Не с внезапной благодарностью. Но уже без той простой, удобной ненависти, которую можно бросить в любого, кто носит фамилию Вэнь. Перед ним сидел человек, вынесший тела его родителей. Человек, который видел то, что сам Цзян Чэн помнил лишь кусками — дым, боль, бессилие, голос Вэй Ина, обещающий невозможное. Человек, перед которым у него был долг, и от этого долг становился почти невыносимым. Вэй Ин обвёл взглядом комнату. — Знаете, — сказал он с попыткой прежней лёгкости, — атмосфера такая, будто меня собираются судить. Может, хотя бы дадите мне последнее слово? Я могу сделать его длинным. — Нет, — сказал Цзян Чэн. — Сразу нет? — Последние слова тебе запрещены. Вэй Ин моргнул. Янли тихо поставила перед ним пиалу супа. — Сначала ешь. — Шидзе… — Ешь, — сказал Цзян Чэн. Вэй Ин поднял на него взгляд. Цзян Чэн не отвёл своего. — Не как приказ главы. Как… — он запнулся, поморщился, будто слова были хуже горького лекарства. — Просто ешь. Вэй Ин опустил глаза. И взял пиалу. Руки у него дрожали едва заметно. Лань Ванцзи заметил. Слишком заметил. Но не протянул руку. Только чуть сдвинул чай ближе, чтобы Вэй Ин не тянулся через стол. Когда Вэй Ин сделал несколько глотков, Цзян Чэн наконец заговорил: — Я помню. Вэй Ин застыл. Не «что?» — нет, он даже не попытался сразу сделать вид, что не понял. Только пальцы на пиале сжались крепче. Цзян Чэн смотрел на него, и лицо его медленно менялось, будто память, которую он сам много месяцев держал в стороне, внезапно возвращалась к нему не как сон, а как нож. — Я помню, что у меня не было ядра. Янли резко подняла голову. В комнате стало тише, хотя до этого и так никто не смел шелохнуться. — А-Чэн… — прошептала она. Он не посмотрел на неё. — Я был не настолько без сознания, чтобы забыть всё. Я помню, как это было. Помню, что внутри стало пусто. Помню, как ты сказал, что есть способ. Вэй Ин закрыл глаза. Цзян Чэн усмехнулся. Криво. Больно. — Баошань Саньжэнь. Имя прозвучало в комнате почти неуместно. Слишком далёкое, слишком легендарное, слишком похожее на сказку, которую рассказывают детям, чтобы они поверили, будто чудеса всё ещё приходят к тем, кто потерял всё. — Ты сказал, что она может помочь, — продолжил Цзян Чэн. — Что если я закрою глаза, не буду смотреть, не буду спрашивать, то у меня будет шанс. Ты велел мне верить. Я верил. Вэй Ин молчал. Цзян Чэн ударил пальцами по столу, не сильно, но достаточно резко, чтобы чашки дрогнули. — Всё это время это был ты? Вэй Ин открыл глаза. — Да. Просто. Тихо. Без защиты. Цзян Чэн выдохнул так, будто это «да» выбило из него воздух. — Ты отвёл меня туда, заставил поверить, что я получу чудо от бессмертной наставницы, а сам… Он не договорил. Не смог. Потому что теперь вся та дорога, вся та отчаянная надежда, весь стыд и страх человека, потерявшего золотое ядро, вставали перед ним заново. Только теперь за каждым шагом стоял не таинственный горный учитель, не милость судьбы и не чудо, а Вэй Ин, уже знавший, что собирается лечь под нож вместо него. — Я не знал, — сказал Цзян Чэн. Это прозвучало почти беспомощно. — Я знал, что был сломан. Но не знал, что… — он снова сорвался. — Не знал, что этой надеждой был ты. Вэй Ин дёрнулся, будто слово «надежда» ударило сильнее, чем «ложь». — Я хотел, чтобы ты дошёл, — сказал он. — До чего? — До жизни. Цзян Чэн закрыл глаза. — Ненавижу, когда ты говоришь так. — Как? — Будто всё становится правильным, если красиво назвать. Янли сжала руки на коленях. Вэнь Цин смотрела в стол. Вэнь Нин почти не дышал. Лань Ванцзи сидел неподвижно, но в этой неподвижности уже не было привычного покоя. Он смотрел на Вэй Ина так, будто каждая новая подробность поднимала из прошлого его собственные слова — «Вернись в Гу Су», «не ходи кривой дорожкой», «дай проверить» — и возвращала их к нему уже с другим смыслом. Он стучал не в ту дверь. Всё это время. Цзян Чэн спросил: — Каков был шанс? Вэй Ин сразу попытался улыбнуться. Слишком быстро. — Ну, если смотреть на результат, довольно хороший… — Вэй Усянь. Улыбка погасла. Вэнь Цин сказала: — Один к двум. Янли непонимающе посмотрела на неё. — Что? — Шанс успеха был один к двум, — повторила Вэнь Цин. — В лучшем случае. Цзян Чэн медленно повернулся к Вэй Ину. — Половина? Вэй Ин пожал плечом. — Получилось же. Лань Ванцзи резко вдохнул. Сбивчиво, неровно, совсем не так, как должен был дышать человек, воспитанный в Гу Су Лань, где даже боль учили держать в правильном ритме. Его пальцы сжали край собственного рукава так сильно, что белая ткань пошла мелкими складками. Вэй Ин услышал этот вдох и мгновенно повернулся к нему, почти испуганно, будто не слова Цзян Чэна, не сухой голос Вэнь Цин, а именно сорвавшееся дыхание Лань Чжаня сделало всё слишком настоящим. — Лань Чжань… — Один к двум, — тихо произнёс Лань Ванцзи. Словно повторял не число, а приговор. — Это было давно, — Вэй Ин попытался сказать легко, но голос его подвёл. — Не смотри так. — Нет. — Что нет? Лань Ванцзи поднял взгляд. Лицо его всё ещё было лицом Второго Нефрита, спокойным для любого чужого глаза, но те, кто сидели рядом, видели: этот лёд не пустой. Он держится только потому, что под ним слишком много воды. — Ты мог не проснуться. Вэй Ин отвёл взгляд. — Но проснулся. Пальцы Лань Ванцзи на рукаве сжались сильнее. — Не говори так. Не громко. Но так, что Вэй Ин замолчал. Цзян Чэн ударил ладонью по столу. — Не смей говорить «получилось», будто если монета упала нужной стороной, то всё было разумно! Вэй Ин вздрогнул. — Я не… — Ты именно это делаешь. Всё время. «Получилось», «выжил», «значит, всё нормально». Да ничего не нормально! Янли тихо поставила чашку на стол, потому что поняла, что если продолжит держать её, то разобьёт. — Два дня, — сказала она почти беззвучно. Вэнь Цин посмотрела на неё. И, как врач, не стала жалеть. — Да. Цзян Чэн повернулся к ней. — Он был без сознания? От трав? От обезболивающего? Он хотя бы спал? Вэй Ин резко поставил пиалу на стол. — Это неважно. Цзян Чэн поднял на него взгляд. — Важно. — Нет. — Мне важно. Вэй Ин замолчал. И именно это молчание заставило Лань Ванцзи чуть повернуть голову. Вэнь Цин сложила руки на столе. — Полностью усыпить его было нельзя. Янли зажала рот ладонью. Цзян Чэн не сразу понял. Или понял, но отказался. — Что значит — нельзя? — Процесс требовал, чтобы духовные каналы оставались отзывчивыми. Ядро нужно было отделить, сохранить его связь, провести через меридианы, не разрушив ни одного из них окончательно. Если бы он был полностью без сознания, шанс провала стал бы ещё ниже. — Ниже половины, — хрипло сказал Цзян Чэн. — Да. Вэй Ин тихо сказал: — Вэнь Цин. Она не посмотрела на него. — Он был в сознании большую часть времени. Вот теперь всё действительно остановилось. Янли не издала ни звука. Только её плечи дрогнули, как от холода. Цзян Чэн смотрел на Вэнь Цин, потом на Вэй Ина, потом снова на Вэнь Цин. Его лицо стало таким белым, что казалось, ещё немного — и он сам потеряет сознание. Лань Ванцзи уже не пытался скрыть, что дыхание сбилось. Он сидел рядом с Вэй Ином, пальцы всё ещё сжимали ткань собственного рукава, и Вэй Ин видел: ещё немного, и Лань Чжань схватит уже его. Не запястье. Нет. Он всё ещё помнил. Он всегда помнил. Но хоть край одежды, хоть что-то, что докажет — Вэй Ин сейчас здесь, живой, рядом, а не там, на том столе, два дня, в сознании, с шансом один к двум. — Он чувствовал? — спросил Лань Ванцзи. Очень тихо. Вэй Ин закрыл глаза. Вэнь Цин посмотрела на него. Потом ответила: — Да. Лань Ванцзи резко опустил взгляд. И рука его всё-таки двинулась. Он схватил Вэй Ина за рукав. Не за руку. Не за запястье. Только за ткань, но так внезапно, так отчаянно, что Вэй Ин замолчал, хотя ещё не успел ничего сказать. — Лань Чжань? Тот не отпустил сразу. Кажется, сам понял, что сделал. Но контроль, безупречный, выученный, холодный снаружи, дал трещину. И за этой трещиной было столько, что Вэй Ин впервые не посмел пошутить. — Не говори, что это было давно, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Ин замер. — Не говори, что выжил, и поэтому достаточно. Цзян Чэн смотрел на руку Лань Ванцзи на рукаве Вэй Ина. И впервые не хотел приказать ему убрать руку. Потому что сам, возможно, тоже хотел схватить. Не за воротник, как во дворе. А за рукав. За край. За хоть что-то, чтобы Вэй Ин перестал исчезать прямо у них перед глазами, превращая себя в цену, в результат, в удачно завершённую операцию, в «получилось же». — Он прав, — сказал Цзян Чэн хрипло. Вэй Ин открыл глаза. — Конечно он прав. Лань Чжань всегда прав. Ужасно раздражает. — Не шути, — сказала Янли. Голос её дрожал. Но слово было твёрдым. Вэй Ин повернулся к ней. — Шидзе… — Хотя бы сегодня, А-Сянь. Слушай, как другие говорят о твоей боли. Не исправляй. Не уменьшай. Не делай из неё смешную историю. Просто слушай. Вэй Ин выглядел так, будто она попросила его снова лечь на тот стол. Но он не ушёл. Лань Ванцзи медленно отпустил его рукав. Очень медленно. Так, словно каждый палец нужно было отрывать усилием воли. Потом сразу, уже осознанно, подвинул к Вэй Ину чашу чая. Вэй Ин посмотрел на чашу. Потом на него. — Ты так смотришь, будто я снова собираюсь умереть. Лань Ванцзи ответил: — Не собирайся. Никто не рассмеялся. Потому что это прозвучало не как шутка. Как просьба. И, может быть, как приказ, который Лань Ванцзи сам не имел права отдавать, но всё равно не мог не произнести. --- Дальше стало почти хуже, потому что вопросы стали практическими. Практика всегда страшнее трагедии: трагедия горит ярко, а практика остаётся на следующий день и спрашивает, сколько раз поить отваром, что делать при обмороке, где держать тёплую воду, сколько еды человек должен съесть, чтобы не умереть от собственного упрямства. Янли взяла чистый лист. Вэй Ин, увидев это, страдальчески закрыл лицо руками. — Шидзе, ты записываешь? — Да. — Предательство. — Забота. — Это одно и то же, когда записано кистью. Цзян Чэн отрезал: — Пиши первым пунктом: не позволять ему говорить «я выжил» как ответ на всё. Лань Ванцзи сказал: — Записать. — Лань Чжань! Янли действительно записала. Вэй Ин уставился на неё с таким неподдельным ужасом, что Вэнь Нин едва не улыбнулся, но вовремя спрятал лицо. — Шидзе?! — Очень важный пункт. Вэнь Цин сухо добавила: — Я бы поставила первым. — Предатели. Все. — Вторым, — сказал Цзян Чэн. — Не давать ему уйти одному. Лань Ванцзи спокойно заметил: — Уже есть. Вэй Ин медленно повернулся к нему. — Что значит «уже есть»? — Вчера. — Вы ведёте список?! — Да. — Лань Чжань, я думал, ты выше такого. — Нет. — И это человек, которого А-Юань назвал красивым гэ-гэ. Малыш ещё не знает, как жесток мир. Янли почти улыбнулась, но кисть её не остановилась. — Госпожа Вэнь, — сказала она. — Что ему нельзя? Вэнь Цин перешла в голос врача сразу, словно это было единственное место, где она могла не думать о том, что рассказывает людям о боли, которую когда-то сама держала в руках. — Длительное истощение. Голод. Отсутствие сна. Резкие вливания духовной энергии. Попытки заставить его меридианы работать как у заклинателя с ядром. Сильные всплески тёмной энергии без последующего очищения. И одиночество после таких всплесков. — Одиночество? — тихо переспросил Цзян Чэн. Вэнь Цин посмотрела на него. — После сильного использования тёмной энергии его тело остаётся истощённым, а разум — слишком открытым для того, с чем он работает. Если он в этот момент один, он будет делать то, что делает всегда: терпеть, пока не станет хуже. — Я сижу прямо здесь, — напомнил Вэй Ин. — Именно поэтому и говорю. Янли записывала. Лань Ванцзи слушал каждое слово так, будто это были новые правила его мира. Возможно, так оно и было. Его лицо всё ещё оставалось спокойным для чужого глаза, но Вэй Ин видел: дыхание не до конца выровнялось, пальцы лежат на колене слишком напряжённо, взгляд то и дело падает на Чэньцин, потом на руки, потом обратно. — Очищающая мелодия безопасна? — спросил Лань Ванцзи. Перед вопросом он сделал маленькую паузу, будто выравнивал голос. Вэнь Цин повернулась к нему. — Если мягко. Без давления. Не пытайтесь протолкнуть духовную энергию внутрь. Ему нужна не ваша сила. Ему нужно, чтобы тьма не цеплялась за боль. Лань Ванцзи кивнул. Очень медленно. Серьёзно. Так, будто запоминал не совет, а клятву. — Мгм. — И если он говорит, что всё в порядке, — продолжила Вэнь Цин, — это не имеет медицинской ценности. — Эй. — Никакой. Цзян Чэн мрачно сказал: — Это я и без медицины знаю. — Чэн-Чэн, я ранен твоим недоверием. — Хорошо. — Хоть бы сделал вид, что жалеешь. — Нет. И опять, на мгновение, стало почти можно дышать. Почти. Пока Цзян Чэн не задал следующий вопрос. — А потом? Вэй Ин поднял голову. — Что? Цзян Чэн смотрел в стол. — После операции. Потом что? Вэнь Цин молчала. Вэнь Нин тоже. Лань Ванцзи, кажется, уже понял. Янли медленно опустила кисть. — А-Чэн… — Нет. Я должен понять порядок. Я потерял ядро. Ты соврал мне про Баошань Саньжэнь. Два дня операции. Половина шанса. Он был в сознании. Потом что? Вэй Ин долго молчал. Потом сказал легко: — Потом я, как видишь, выжил. Лань Ванцзи снова схватил его за рукав. На этот раз тише. Осознаннее. Вэй Ин не стал вырываться. Цзян Чэн поднял глаза. — Потом ты исчез на три месяца. Вэй Ин замолчал. — Он ещё не должен был вставать, — сказал Вэнь Нин почти шёпотом. Вэй Ин закрыл глаза. Цзян Чэн побледнел. — А потом тебя сбросили на Луанцзань. Не вопрос. Фраза. Сказанная так, будто он только сейчас увидел весь путь целиком. Падение Пристани. Потеря ядра. Тела родителей. Вэнь Нин. Убежище. Ложь про Баошань Саньжэнь. Вэнь Цин. Шанс один к двум. Два дня операции. Вэй Ин без ядра. Слабый. Ещё не восстановившийся. И потом — Луанцзань, место, откуда не возвращались живыми, место, которое само было раной мира. Янли закрыла глаза. Вэнь Цин отвернулась. Лань Ванцзи не отпустил рукав. Его пальцы снова сжались, но теперь Вэй Ин не мог заставить себя сказать «не надо». — Я не знал, — сказал Цзян Чэн. Не оправдание. Не просьба. Признание. Вэй Ин открыл глаза. — Ты не должен был. — Не решай за меня, что я должен. Вэй Ин кивнул. Сразу. Без спора. И это, кажется, ударило Цзян Чэна ещё сильнее. — Я знал, что был сломан, — сказал он, голосом, который едва держался. — Я знал, каково это — проснуться и понять, что внутри пусто. Я помню. А потом ты дал мне надежду. Ложную. Нет… — он осёкся, почти задыхаясь. — Не ложную. Живую. Свою. Вэй Ин вздрогнул. — И я поверил, — продолжил Цзян Чэн. — Думал, что чудо случилось со мной. Что я снова могу держать меч. Что могу быть главой. Что хотя бы это у меня не забрали. Вэй Ин едва слышно сказал: — У тебя не забрали. Цзян Чэн посмотрел на него. — А у тебя? Вэй Ин снова не ответил. Цзян Чэн резко выдохнул, будто этот ответ был именно тем, чего он боялся. — Я не знаю, как принять это, — сказал он. — Не знаю, как смотреть на Саньду. На Цзыдянь. На себя. На тебя. Я не знаю, как жить с тем, что во мне твоё ядро. — Тогда не думай об этом как о моём, — тихо сказал Вэй Ин. Цзян Чэн почти взорвался: — Да как не думать?! — Потому что оно твоё теперь. — Ты невозможен. — Я правда так думаю. — Вот именно! Цзян Чэн встал так резко, что чай в чашках дрогнул. Но не ушёл. Просто встал, прошёл несколько шагов к окну, схватился за раму и посмотрел в мокрую темноту. Плечи его ходили от дыхания. — Я не прощаю тебе молчание, — сказал он, не оборачиваясь. Вэй Ин опустил голову. — Знаю. — Нет. Не этим своим голосом. Не так, будто я имею право и поэтому ты сейчас красиво примешь любое наказание. Я не прощаю тебе молчание, потому что ты мой брат и должен был сказать. Вэй Ин сжал пальцы под столом. — Знаю. — И я не знаю, как принять это ядро. Пауза. Долгая. Потом Цзян Чэн повернулся. Глаза его снова были красными, лицо — злым, усталым, живым. — Но пока оно во мне, ты будешь жить так, будто это тоже твоё дело. Вэй Ин поднял голову. — Что? — Ты слышал. — Цзян Чэн… — Нет. Я не знаю, как это работает. Не знаю, как мне теперь думать о себе. Но если ты отдал мне возможность жить, то не смей сам обращаться со своей жизнью как с ненужным остатком. В комнате никто не двигался. Янли почувствовала, как слёзы снова поднимаются к глазам, но на этот раз в них было не только горе. — А-Сянь, — сказала она мягко. — Он прав. Лань Ванцзи тихо добавил: — Мгм. Вэй Ин повернулся к нему с каким-то отчаянным, почти обиженным лицом. — И ты? — Да. — Конечно. Большинство голосов. Меня снова загнали в угол. Цзян Чэн вернулся к столу. — Привыкай. — Это семейная тирания. — Да. Вэнь Цин сухо сказала: — Очень полезная. Вэнь Нин, неожиданно для всех, тихо добавил: — Лучше, чем одному. Все повернулись к нему. Он тут же покраснел. — Простите. Я… я просто… Вэй Ин посмотрел на него. И улыбнулся. Слабо, но уже не пусто. — Нет, Вэнь Нин. Ты прав. Цзян Чэн сел обратно. Медленно. Словно всё тело болело. Он взял чашку, наконец сделал первый глоток остывшего чая и поморщился. — Отвратительно. Янли тихо сказала: — Он давно остыл. — Вот и поговорили. Вэй Ин вдруг коротко рассмеялся. Негромко. По-настоящему устало. — Чэн-Чэн, ты ругаешь даже чай, чтобы не плакать? — Хочешь проверить, как я ругаю людей, которые нарываются? — Нет, спасибо, мне на сегодня достаточно. — Вот и молчи. — Не умею. Цзян Чэн посмотрел на него. Вэй Ин замер, явно испугавшись, что сейчас снова задел больное. Но Цзян Чэн только устало выдохнул. — Будем учиться. Янли закрыла глаза на одно мгновение. Будем. Не «ты». Не «я». Будем. Эта правда не стала легче от того, что её разложили на слова. Два дня боли не превратились в прошлое только потому, что о них заговорили. Луанцзань не стал менее страшным от того, что теперь они увидели, насколько слабым Вэй Ин попал туда. Золотое ядро в теле Цзян Чэна не перестало быть раной, даром, долгом и любовью одновременно. Но теперь у боли появились свидетели. У неё появились чашки с остывшим чаем, неровные записи Янли, злой пункт Цзян Чэна про «не говорить, что я выжил», молчаливое «мгм» Лань Ванцзи, сухие уточнения Вэнь Цин, тихое «лучше, чем одному» Вэнь Нина. А значит, А-Сяню больше некуда было спрятать её целиком.