Депрессембер.

      «Ничего не чувствую» - Чан мог подумать над этим, если бы ощущал хотя бы усталость. Но внутри нет ни-че-го. И его это не беспокоит. Как и отсутствие продуктов, мерзкий ветер под шортами, запах сырости, забивающий нос соплями. Он не знает, зачем вышел из дома и теперь стоит посреди сквера, ковыряя носком сланца неровность в асфальте. Кажется, это самое интересное его занятие за последние дни.       Больше нет дедлайнов, суматохи, паникующего редактора над ухом. За ним никто не гонится, а значит и бежать некуда. И это оказалось проблемой. Иногда Чан физически чувствует, как с размеренным тиканьем часов по капле утекает его воля. Скоро чаша опустеет и от него ничего не останется.       Сынмин «тире» единственный собеседник «тире» любимый младший со школы бросает как-то новое умное слово в его лексиконе – «апатия». Теперь Чан с этим ярлыком встаёт, завтракает, забивает на пробежку, игнорирует существование клавиатуры и монитора, ест что-то безвкусное, как жеваная салфетка, засыпает и так по кругу. Иногда он словно невзначай лениво почёсывает лоб, вдруг получится сбить пресловутый стикер. Но тот плотнее прижимается к коже, не желая уступать. Остаётся, растёт, оплетает его руки и ноги. Скоро он станет вместо него Бан Кристофер Чаном. «Может, у него писать получится лучше». - Ни одной строчки за две недели! Удивительно, - Чанбин на том конце звонка шумно выдыхает. Банчан может представить, как тот давит на затылок мощной рукой, пытаясь выдавить из себя шок. - Мне не о чем писать.       Чан впервые говорит об этом вслух своему редактору и не может принять. Единственный день, когда апатия уступила ненадолго трон чистой тоске.       Проблемы в школе, как только он перешел в старшие классы, первая любовь, ссора с мамой, переезд, поступление в университет, тесная комнатушка общаги, новая работа, первая публикация. В его жизни всё было просто, но так много. Каждое незначительное событие, новый человек, даже смена погоды – всё наполняло его, питало. Теперь он голоден. С возрастом эмоции притупились и радость от первого упавшего осенью листа уже не так красочна, деньги – не острая потребность, скука по родителям как часть взрослых привычек. Ничего больше нет. - Чувак, да у тебя стальные яйца? В шортелях не мёрзнут?       Чан отвлекается от своей увлекательной игры с асфальтом на чужой едкий голос. Паренёк смотрит на него с озорными искорками в больших ясных глазах. Бан чувствует от него молодость и какую-то лёгкость. Он может представить, как этот парнишка привёл с собой поток холодного ветра, что прямо сейчас пробирается под ткань шорт, раздувая их как фонарики, чтобы посмеяться вдоволь. Но незнакомец лишь улыбается широко, ожидая, когда ему ответят. - Да… нет. Как и у всех, - он безразлично пожимает плечами, но делает несколько ленивых шагов навстречу. Шутка такая грубая и банальная. Прекрасно, теперь его новый сожитель съела ещё и чувство юмора. - Если серьезно, вам не холодно? Середина осени, - Кристофер видит нотки беспокойства.       Чужие эмоции притягательны, когда своих нет. Хочется впитать их, вдохнуть, как этот сырой воздух, перемешать в своих лёгких и выдыхать медленно, наслаждаясь каждой секундой наполненности и единения. Поэтому он позволяет говорить с ним. Чонин, как представился его новый знакомый, кутается в мех капюшона при сильном потоке ветра, что иногда бьёт по ним, как специально, смеется тихо со своих же фраз, щурится иногда ехидно, пытаясь вывести старшего хоть на какую-то реакцию. Но тот только молча им дышит.       Банчану становится интересно, стоит Чонину упомянуть университет. Как оказалось, он ходит в тот же, что и Чан когда-то, только факультеты отличаются. Бан думает, что это всё старость. Сейчас только приятная ностальгия может тронуть его сердце. Но стоит ему неловко усмехнуться себе же, чувствуя, как болезненно даётся движение мышц на лице, как младший кричит. - Ева, какого хрена?!       Только тогда Чан замечает, что всё это время им составлял компанию третий лохматый некто. Та самая Ева со счастливой мордашкой и довольно высунутым языком бежала им на встречу из ближайшей лужи. Сейчас она была похожа не на очаровательную породистую собаку, а на комок липкой грязи на тонких коротких ножках. - Мама меня убьёт! – Чонин садится на корточки, не зная, с какой стороны подойти к этому чуду.       Его паника в сравнении с абсолютно довольной Евой вызвала дикий приступ смеха. Банчан по началу не понял, откуда этот звук. Как оказалось, это он. Смеётся и чувствует подступающие капли влаги на кончиках глаз. Он утирает слёзы, подхватывает новую знакомую на руки и приглашает на чай.       Чонин сотню раз извинился за испачканную футболку, прихожую, белые тапки, ванную и полотенца. Столько же раз поблагодарил за помощь, спасение, горячий травяной чай и обогреватель. Банчан сидит перед ним на полу, наблюдая, каким вдруг маленьким стал этот человек в его пространстве. Скромно поджимает колени, чуть сутулится, смотрит себе под ноги либо на Еву в чужих руках. Очаровательно.       Банчан провожает его через пару часов. - Три страницы…       Кристофер проспал от силы часа четыре и в шесть утра подорвался с места. Его кровать вдруг стала камнем, а ноги - скороходами. Ему необходимо было куда-то бежать. Но головокружение остановило напротив рабочего стола. Чан с сомнением в себе косится на открытый файл. Он переводит взгляд на свои сухие шершавые руки и снова на горящий в надежде светом монитор.              - В тебя всего лишь вселился дух ла-ла-ла… - Чан роняет капсулу в кофемашину и пытается себя успокоить.       На всякий случай проверяет лоб, всё ещё ощущая этот видимый только ему стикер. Но тот словно стал чуть тоньше и не так давит на лоб. Или ему кажется. Потому что больше он не пишет ни строчки. Попытки сесть за стол – пустые, как и голова. Показалось.       Чанбин звонит неожиданно и горланит что-то про смерть от голода. Чан согласен с ним. Между ленью и Со он больше боится последнего. Поэтому как хороший взрослый одевается, натягивает на этот раз даже джинсы и куртку, чтобы выйти на улицу. Стоит ему коснуться холодной металлической ручки, как нечто трепещет, раскатывает тревогу по горлу. Он, почти тридцатилетний исписавшийся и скучный человек, вдруг надеется встретить кого-то по ту сторону, где шумная улица и холодный ветер. Какой же бред. Восемь утра всё-таки.       Но Чонин приветливо машет ему в том же скверике, только почти у самого выхода, дергает Еву за поводок, чтобы та немного вернулась в реальность из влажной от тумана травы. Банчан чувствует свой аппетит и вкус риса. Повар из него отвратительный.       А вот мама Чонина, который зачем-то проводил его тогда и теперь знает даже номер квартиры, готовит отменно. Парень приносит ему вместе с собой обед, ужин, Еву и конспекты. Банчану не нужно включать свет, чтобы чувствовать, насколько он ослеплен. - Ты сегодня без Евы? – Банчан искренне этому удивляется, открывая дверь в два часа ночи. - Не время для прогулки, знаешь?       Нервный смех младшего пугает, но Чан впускает Чонина и его нервозность в квартиру. Банчан часто разбирал людей, анализируя их характеры, привязывая поступки к типажу. Так было легче писать. Сейчас ему этот навык кажется бесполезным, но он не может избавить себя от привычки думать. Чонину, наверное, здесь просто нравилось. Тихая небольшая квартирка, соседи им практически не мешают, Еве здесь есть с кем поиграть, бубнящий взрослый, помогающий с домашним заданием и развлекающий его своими воспоминаниями.       Банчан думает, что в его двадцать с копейкой тоже не хватало такого места. Он постоянно куда-то бежал: к целям, людям, эмоциям. Жадный человек.       Чонин ничего ему не говорит, только тихо засыпает на узком диване. Чан переносит его в кровать, плотно кутает в тяжелое одеяло. Невольно касается пальцами волос и остаётся навсегда в этом моменте. Тело ему давно не принадлежит, поэтому он лишь на утро, вспоминая свой скромный позор, будет корить себя за закрытое окно и ещё три страницы. Он не перечитывает их, даже не смотрит на компьютер несколько дней. Ему не интересно о чём человек, коим он является сейчас, думает, живёт, печатает.       После того как младший уходит, Чан чувствует физическую потребность сломать себе руки. Чтобы те никогда не смели касаться, мечтать, гладить буквы на клавиатуре, выводя слова из самого его глубокого ящика. Но он разумный человек, да и стикер на лбу смеется до ужаса громко.       Но не громче Чонина. Не злее ручки по листу.       Чонин снова приходит ночью. Без Евы, еды, беззаботности. Только он. Наедине с младшим комфортно. Чан иногда думал, что он этого парня просто придумал. Но потом понимает, что даже его гения недостаточно, чтобы создать нечто подобное. Чистое, искреннее, открытое к миру и нему. Банчан ненавидит себя за то, как долго смотрит в упор и бесконечно думает, отмечая мелкие детали, коим могла быть посвящена каждая написанная страница. Но он напоминает себе, что больше не пишет. И молчит. - Я прочитал «Весну» ещё два года назад. Мне казалось, что я в ней увидел целый мир. А потом встретил тебя. Оказывается, весь мир жил на соседней улице, - Чонин выдыхает это вникуда, смотря в белый потолок. Кажется, он здесь один. - «Весна» была отвратительной, - Банчан поднимается, чтобы уйти в спальню.       Он ничего не слышит. Ему темно, глухо, холодно.       Бан Кристофер Чан написал «Весну», когда ему было девятнадцать лет. Агентства буквально бились между собой, желая получить с ним контракт. Наивный юный писатель считал, что нашёл себя. Но спустя почти десять лет потерялся где-то на пути, наверное, в том небольшом скверике, смеясь над маленькой грязной собачкой. Наверное, это всё, что он оставит в своей памяти и так никогда не решится взглянуть на файл, брошенный во власть автосохранения, где ехидный прищур, широкая улыбка и горящая чувствами молодость.