Разрушение

Скажи мне, милый, легко ли делать шаг с крыши? За окном уже, наверное, в сотый раз надрывно стонет ветер, с хрустом ломая засохшие ветки, а сосед за картонной стенкой смачно матерится и разбивает какую-то бутылку — звук этот противно режет уши, и мне почему-то кажется, будто это стекляшка по запястью скользит, кровавые бутоны под собой распуская. Ты неопределённо хмыкаешь. Конечно, что же ещё, ведь ты хмыкаешь и наигранно закатываешь глаза каждый божий день, как только я к тебе обращаюсь, по-другому никак. Порой мне хотелось бы ударить тебя за это, чтобы синяк потом насыщенно-лиловый на бледном подобие кожи расплылся, но всё это идея пропащая, платить придётся в сто крат дороже. Смеюсь мысленно — я ведь толком даже не помню, откуда ты взялся в моей квартире. Вроде всегда был; такое чувство, словно всю жизнь. Здесь, со мной, под боком. Что насчёт верёвки? — Какая глупость, — как всегда бросишь в ответ, небрежно заправляя тёмную кудряшку за ухо, и лениво потянешься в затёртом от старости кресле. — Пойдём просто выпьем, подруга, ты уже как неделю не выходишь из своей чёртовой комнаты. Тебе бы не только её проветрить нужно, но и себя саму. Внезапно хочется рассмеяться. Уж тебе ли это мне говорить, дорогуша? Твои свалявшиеся в колтуны от отсутствия расчёски волосы и просто громадная, растянутая до невозможности толстовка точно не могут послужить адекватным примером свежести. Ты вообще примером адекватности послужить не можешь, если уж говорить откровенно. За окном снег, скоро Новый год. Суета, беготня по магазинам и Frank Sinatra из каждого утюга. Мне бы тоже закупить подарков и мандаринов, но у тебя аллергия на цитрусы — кто же знал, что у моего единственного знакомого будет такая досадная особенность. — Ты знаешь мои условия, — вальяжно рукой взмахиваешь, совсем не заботясь о том, что томатный сок из твоего стакана льётся прямо на пол, на ковёр, который потом не очистить. Я вместо ответа смиренно молчу, понимая прекрасно — если вдруг захочу возразить, то всё обрушится. Иллюзия наша с тобой на двоих, как карточный домик, сложится. Честно сказать, иногда я тебя боюсь. Ты ведь можешь часами напротив меня сидеть, пока я работаю, и ни единого слова не проронить, в книгу там уставившись или попросту в потолок, а потом как вскочить, дёрнуться, судорожно ртом воздух хватая и тяжело дыша. Ты называешь это пе-ре-за-гру-зкой, медленно так по слогам тянешь и ухмыляешься паршиво. Ты называешь это «приколом», смеёшься, но я-то знаю, что ты неизлечимо болен, а то и вовсе пропащий. Тысячу раз я повторяю, что это ненормально, что нужно обратить к врачу — нам помогут, шепчу, по волосам заботливо поглаживая. Ты отмахиваешься, как от мухи назойливой, шипишь раздражённо: «Ни к чему это, мы сами». — Что угодно, но не таблетки, — твои серые глаза обжигают, словно ты меня ненавидишь. — Можешь попробовать что-нибудь другое, всё равно ничего не изменится. Но на самом-то деле никакого «мы» давным-давно нет, и мы оба это прекрасно знаем. Мои руки дрожат, ударяя совершенно не то тем клавишам, куда нужно. Ты чихаешь. Можешь заткнуться? Вместо ответа заливаешься смехом. Хочется тут же придушить тебя на месте — резко к тебе разворачиваюсь, сглатываю от внезапно накатившей волны холода и прищуриваюсь. Тебе же в эту секунду плевать совершено, ты смотришь насмешливо, губы кривишь в ехидной усмешке и явно получаешь от моего раздражения удовольствие, дьявол настоящий во плоти. — Безумьем мы своим как бы наслаждаемся, не так ли? — явно играешь, в безвозвратную пропасть к себе затащить пытаясь. Ты ведь знаешь, как свет и тьма могут гармонично дополнять друг друга? Наивные истории из детства и юношества, что нам вдалбливали в головы старшие. Так вот, это не про нас. Ты не белый, даже не чёрный — ты отвратительно серый, мерзко безликий. Тень, что смысла в существовании не видит, скитается, словно крыса по подворотням последняя. Мне бы застрелить тебя, да где же взять ружьё. Вновь без повода бесишься, с места дёргаешься, как зверь, нависаешь — один мой друг сказал, что ты помешанный и дом жёлтый, дом твой милый, по тебе уж плачет. Какая жалость, что друга я этого выдумала. — Отойди! — путь к отступлению мне ожидаемо отрезает стена, за которой в этот момент мирно сопит ничего не подозревающий сосед Василий, залив за ворот очередной литр спирта, — Не смей прикасаться ко мне! — пальцами в волосы впиваюсь, словно в отчаянной попытке спрятаться от тебя, но не могу, не могу. Ты в мозгах, ты в голове, ты одновременно здесь и одновременно нигде, словно тебя не существовало в принципе. В нос ударяет стойкий запах чего-то откровенно мерзкого, отдающего гнилым и протухшим одновременно — запаха такого по идее вообще существовать не должно. Безумьем я не наслаждаюсь, глупый, ведь диагноз мой, отнюдь, неутешительный. Ты хохочешь, кровью брызжа во все стороны, и за грудки меня трясёшь, будто псина дворовая кусок мяса дерёт в клочья. Ноги у меня отказывают совершенно, ватными становятся; я словно кукла безвольная, что повисла в твоих руках, на которых внезапно отрастают звериные когти и рвут мне кожу. Пожалуйста, доктор, подайте мне мои таблетки — я, кажется, вновь схожу с ума.