Путь рекомбинанта

      Они провели остаток вечера на берегу, наблюдая, как вода беспрерывно накатывает на песок. Энди, посмеиваясь, смотрел, как забавная детвора одолевает его напарника и, по совместительству, бывшего первого сержанта . Уловив недовольный взгляд от поверженного товарища, Энди лишь насмешливо улыбнулся, нахально помахав рукой со своего удобного места в тени крупного скалистого валуна.       Дети активно что-то пытаются донести до Роя, но тот ни слова не понимает, лишь недовольно фыркая и отмахиваясь от оглушающих его детских голосов. Энди решает, все же, снизойти до помощи товарищу и поднимается с насиженного места, откладывая в сторону давно доплетенную им сеть.       Он расслабленной походкой, разомлевший от отдыха, подходит к шумной компании, окружившей Заккари:       — Что вы хотите от моего друга? — с дружелюбной улыбкой спрашивает он.       Дети тут же затихли, сначала настороженно уставившись на Догана, а затем устроили молчаливые переглядки, видимо, решая, кто из них будет говорить. Наконец, одна из трех девочек, кажется, самая старшая, поднимает на него свой взгляд, полный искренности и детской непорочности, и достаточно требовательно произносит:       — Мы хотели попросить позволять нам его заплетать.       Энди удивленно поднимает брови от ее слов, а затем переводит взгляд на Роя, продолжающего мучать ни в чем не повинную сеть единственной здоровой рукой, и только сейчас вспоминает про его новую прическу. Он едва сдерживает смешок, разглядывая заплетенные на голове напарника косички, совсем как у лесных На’ви. Несмотря на некоторую неопрятность, они очень подходят внешности мужчины, делая его даже несколько…привлекательным.       Доган возвращает свой взгляд на девочку и мягко ей улыбается:       — Думаю, он не будет против.       Дети радостно взвизгивают, хлопая в ладоши и собираются в кучку, перешептываясь. Рой косится то на них, то на Энди, щурясь с подозрением, и пытается понять, что они уже затеяли. Тот замечает его косой взгляд и усмехается, а в голубых глазах пляшут чертята. Заккари цокает недовольно, решая разобраться с ним позже.       ***       Закат на Пандоре поражает своим великолепием. Низкие пепельно-серые облака затягивают темнеющее синее небо, оставляя только узкую полоску у самого горизонта, где сквозь легкую белесую дымку тумана, поднимающегося от воды, виднеется низко стоящая яркая желтая звезда, солнце Пандоры — Альфа Центавра. Под ее лучами небо над морем светится теплыми медово-оранжевыми и нежными сиреневыми оттенками, а на облаках лежат бледно-коралловые отсветы. Тем временем Полифем на темнеющем небе становится более ярким, наливаясь сиренево-голубым цветом вместе с двумя виднеющимися рядом с ним спутниками.       Бескрайнее море поражает своим таким редким спокойствием. Вода из лазурно-голубой стала темно-фиолетовой, почти черной. На волнистой глади поверхности мягко переливаются дымчато-розовые и красноватые блики солнечной дорожки, а на глубине, неподалеку от берега, можно заметить яркое свечение биолюминесцентных рыбешек и кораллов.       Дети, наконец, расходятся по своим хижинам, и Энди отрывает взгляд от завораживающего пейзажа, тоже решив возвращаться. Он протягивает руку Рою, желая помочь ему подняться, но тот только злобно зыркает на напарника и встает самостоятельно, немного покачнувшись. Доган закатывает глаза на эту показушность и разворачивается, возвращаясь за своей сетью. Он поднимает ее, аккуратно сворачивая и пихает в руки одному из надзирателей. Рифовый на’ви на это хмурится, но сеть забирает.       Они все — Рой, Энди и кучка надзирателей позади них, — медленно идут в сторону хижины. Доган не перестает поражаться красотам этой планеты в целом и этой деревни в частности. С раннего утра и до самого заката здесь кипит жизнь. Все на’ви постоянно ходят туда-сюда, что-то носят, дети бегают, смеются и плещутся в воде, рыбаки ловят рыбу — все это создает невероятную какофонию разнообразных звуков. Это так похоже на жизнь на Плацдарме, но в то же время так отличается от нее.       Солнце уже зашло, а потому в деревне стало намного спокойнее. Они уже почти подошли к своей хижине, и Энди обернулся на Роя, чтобы проверить, не скопытился ли он по дороге. Тот угрюмо шагает следом, кажется, полностью погруженный в свои мысли, и совсем не обращает на напарника внимание. Доган решает это исправить.       Он немного замедляет шаг, равняясь с Заккари, и решает поинтересоваться:       — Неужели ты смирился со своим новым телом?       Рой заинтересованно поворачивает уши, в задумчивости поджав губы:       — Что ты пытаешься этим сказать?       Энди иногда поражает его самообладание, честное слово, как можно даже в простом разговоре быть настолько сдержанным и официознымв данном случает имеется ввиду несколько формальный стиль общения, так сказать холодно-сдержанный?       — Просто… ты настолько неприспособлен, что дети уделывают тебя одной левой! — Доган надеется, что эти слова выведут напарника из себя, но Рой лишь пожимает здоровым плечом, слабо дернув кисточкой хвоста.       — Я знаю, — такое скорое и легкое признание несовершенства дается сложнее, чем ожидал Заккари.       Ему не хочется основательно вдумываться в истинную цель миссии, ведь тогда окажется, что исход лишь один.       Они с Энди всего-навсего пушечное мясо.       До Догана, кажется, это тоже начинает постепенно доходить, а потому тему отчетов генералу он намеренно пока не поднимает, размеренно вышагивая по песку.       — Энди, — зовет его Рой, тоже решив задать вопрос. Он заходит в хижину вслед за товарищем, выдыхая с явным облегчением, когда надзиратели перестали беспрерывно пилить его затылок. — Как только пришли дети, ты почти сразу ушел… Они что-то сказали тебе? Или это из-за меня? — Энди видит, что его товарищ действительно обеспокоен. Он отводит глаза в сторону, невесело хмыкнув и скривив губы, и показательно берет блокнот со своего лежака. — Я знаю, что спутал все карты своим ранением, — Заккари продолжает свою речь, не дождавшись никакого ответа и даже не подозревая, какую бурю он поднял в душе напарника, который свиду просто листает страницы. — Прости за это. Я не могу пообещать, что все изменится, но…       Доган его вдруг перебивает:       — Нам пора идти на ужин, — с этими словами он резко захлопывает блокнот, бросая его обратно на свой лежак, и переводит взгляд на напарника.       — Что? — растерянно спрашивает Рой. — Какой еще, нахрен, ужин?       — Ну, знаешь, люди… и на’ви едят минимум три раза в день, — Энди говорит это абсолютно серьезным голосом, без тени улыбки на лице. — Утром был завтрак, днем — обед, а вечером…       Он не успевает закончить, как его перебивают:       — Заткнись, Доган, пока твой язык не оказался в твоей же заднице, — шипит Заккари.       Его напарник лишь усмехается, довольный, что смог сменить тему, но язвить больше не решается:       — По традициям, весь клан ужинает в центре поселения, на своеобразной площади, — отвечает, наконец, на предыдущий вопрос. — И мы с тобой не исключение, Рой, — подняв брови, он смотрит на товарища твердым, убеждающим и не терпящим возражений взглядом. Ответом ему служат недовольное цоканье и закатанные глаза. — Так… ты идешь? — Уточняет он, подняв брови.       Спустя несколько мгновений молчания, Заккари отвечает голосом, сквозившим недовольством:       — Мне они не нравятся.       — Ну, тебе придется потерпеть, — говорит Доган, подбадривающе хлопнув напарника по здоровому плечу.       ***       — Вот, держи, — Энди протягивает Рою крупный лист какого-то местного дерева с порцией ужина.       Тот кивает, принимая его, и с интересом разглядывает. Доган не признается, но он с неким предвкушением ожидает реакции товарища на содержимое импровизированной тарелки. Все существо рифового рекома восстает против подозрительных представителей фауны, составляющих одно из основных блюд. Потому момент, когда Рой прикрывает веки и, ни разу не скривившись, закидывает в рот что-то до боли напоминающее личинку, Энди желает стереть из памяти в этот же миг, так как желудок жестко протестует над такими издевательствами, сжимаясь в спазме.       Доган все ждет, когда Заккари выплюнет эту мерзопакость, однако лишь еще больше ужасается, замечая движение кадыка. Рой сглотнул! В этот момент Энди понял, что у него определенно слишком нежная психика, так как голова пошла кругом от жуткого отвращения. Он понимает, что по сути является ученым, и уже даже идентифицировал эти личинки, как популярные среди народов Пандоры, те самые тейлу, являющиеся основным источником белка, помимо мяса и рыбы, но… У него всегда вызывали отвращение все подобные «деликатесы», такие, как всякие тараканы и личинки, стоило хотя бы на долю секунды допустить мысль о том, что кто-то употребляет их в пищу. Он вполне может их рассматривать с научной точки зрения, брать голыми руками, даже препарировать.       Но не есть же, ужас какой!       — В чем дело? — Заккари по своей привычке склоняет голову к плечу, как птицы, которых Энди видел на Земле в центре по сохранению и возрождению популяций.       Он не особо горит желанием отвечать, опасаясь, что не сможет усмирить свое омерзение.       — Как ты… — Энди тяжело сглатывает вязкую слюну, пытаясь думать о чем угодно, кроме отвратительно блестящей от соуса — это же соус, да? — очередной личинке, исчезающей во рту его друга. Шокированный же разум воспринимает все слишком гиперболизировано и ужасающе, будто покадрово, до мельчайшей детали и в замедленной съемке, наблюдая эту сцену. — Как ты смог… съесть это? — Выдавливает он, наконец, из себя что-то вразумительное, опустив взгляд на кусок рыбы и фрукты в своей «тарелке»(порцию своих личинок он переложил Рою, пока нес).       Он вздрагивает, чувствуя слабое движение воздуха, что навевает мысли о новом поглощении невообразимой мерзопакости.       — Ну, — Рой растеряно смотрит на Энди, обращая внимание на состояние друга, — это же белок, — на пробу говорит он, но дрогнувшие крепкие плечи рифового рекома доказывают провальность его аргумента.       Заккари смотрит на свой лист, который он положил на песок рядом с собой, чтобы есть здоровой рукой. Он всматривается в блестящие жирные тельца бело-молочного цвета с легкой золотистой корочкой. То ли личинки, то ли черви просто лежат небольшой кучкой рядом с куском рыбы и несколькими фруктами — какие-то нарезаны кусочками, и парочка некрупных — целые.       Неужели, это действительно выглядит настолько отвратительно? Он уже давно приучен есть все что придется, почти никогда не испытывая отвращения к тому, что в момент безысходности приходилось употреблять в пищу.       — Старайся просто не думать о том, что ты кладешь в рот, — искренне советует Рой, подхватывая пальцами еще одно жирное тельце, одним махом закидывая его в рот. К своему огромному сожалению, Энди поднял на него взгляд в этот момент и вынужден лицезреть это во всей красе, от неожиданности клацнув зубами, прикусив до крови кончик языка, но даже не обратил на боль и металлический привкус внимание.       — Ну не-е-ет, — слабым голосом тянет он, тяжело выпуская воздух через нос, чтобы избавиться от накатившей тошноты, — такой ерунде меня не сломить.       Подбодрив себя этими словами, Энди протягивает руку, ловко хватая пальцами мягкий брусочек малинового фрукта, даже не пытаясь больше смотреть в сторону еды в руке товарища.       Рой незаметно поднимает уголки губ, невольно забавляясь с такого детского поведения.       Он съедает последнюю личинку и пару кусочков фруктов, вдруг неожиданно с громким «кряком» подскакивая, чем до чертиков напугал Энди, который тут же выронил из руки небольшой фрукт, похожий на земной абрикос или персик, едва укушенный. Рой осторожно берет свой хвост рукой в защитном жесте, шипя, и поджимает уши, болезненно морщась — пара маленьких детишек пробежалась прямо по пушистому кончику. Осознав причину конфуза, Энди давится, тут же прикрывая рот, но все равно пара недожеванных кусочков фрукта вылетают на песок, пока он сотрясается от сдерживаемого хохота.       Переждав истерику товарища, Рой недобро скалится, ловко подкидывая личинку на колени к Догану, того моментально вытягивает в струну от омерзения, но рифовый реком находит в себе силы, чтобы откинуть гадость подальше. Больше они не говорят, лишь изредка шлепая друг друга хвостами. И оба одновременно замирают, ухватив лучистый взгляд Сыль, на дне чьих глаз сейчас плещутся искры пламени. Ца’хик тонкими пальцами прикрывает растянутые в широкой улыбке губы, но глаза ее полностью выдают. Женщину абсолютно точно одолевает веселье, но она слишком изящно и умело его скрывает.       Рекомы моментально смирнеют, бросив друг на друга чуть оробевшие взоры.       Дальше они ведут себя спокойно, так как Оло’эйктан теперь тоже тщательно за ними наблюдает, почти не отрывая взгляда своих серьезных голубых глаз. Рой особенно скованно поводит плечами, ощущая неприязнь главы аборигенов. Энди же ведет себя более непринужденно, перебрасываясь фразами на языке на’ви с рядом сидящей девушкой. Парочку слов Заккари уже способен различить и понять, но он сам одергивает себя на эттм, досадливо и с долей стыдливости поджимая уши.       Как только Энди снова тянется за фруктом, видимо завершив разговор, лесной реком решается задать пару важных вопросов. Мавэйтакук отвернулся, а Сыль прикрыла веки, уложив голову на плечо супруга, а нави вокруг них явно не сильно заинтересованы в перешептывании парочки странных чужаков.       Чуть неловко покрутив головой, Рой передвинулся, аккуратно подтягиваясь к товарищу, и тихо прошептал вопрос тому на ухо:       — Ты сегодня будешь отправлять отчет?       Заккари даже прикрыл ладонью рот, чтобы зоркие аборигены не смогли прочитать по губам, хоть они и не могут знать английский.       — Не здесь, — отрицательно качнул головой Энди, обернувшись к другу.       Рой понятливо кивнул, выпрямляя спину. Подумав еще раз, Доган, все же, решил пойти ва-банк. Он как можно незаметнее начал отстукивать кончиком указательного пальца по тыльной стороне кисти напарника, на азбуке Морзе объясняя свою задумку.       Золотые глаза в следующее мгновение так комично округлились, стоило Рою узнать мысли товарища, он даже не уследил за своим хвостом, который резко дернулся, выдавая эмоции хозяина. Энди тихо фыркнул на это, настроение заметно улучшилось, вытеснив неприятные мысли о личинках тейлу.       «Обсудим в хижине,» — четкие отстуки невероятным образом поднимали вечно недовольному Рою настроение, чем активно и воспользовался Энди.       «Принято,» — нетерпеливо отбили ему подушечкой пальца по выставленному мизинцу.       Жест отчего-то получился очень интимным, доверительным, что вызвало в душе Энди приятную ностальгию.       — Держи, — на волне хорошего настроения Доган протягивает старому другу необычного вида фрукт, чуть растягивая губы в слабой улыбке.       Заккари принимает предложенный объект, пальцами ощупывая нагретую на костре шкурку, а потом нетерпеливо впивается в плод острыми клыками, откусывая и тут же восторженно навострив уши. Почему-то в этот момент Энди сразу вспомнил старое замечание друга, что в семье у него любовь к сладкому старались не прививать, просто-напросто не принося сладких продуктов домой, потому Рой мог разве что в качестве крайнего приза получить стакан искусственного сока (натуральная продукция уже давно подскочила в цене до невероятных высот по причине своей исключительной редкости), но и этому радовался, как небесной благодати.       У самого Догана в приемной семье тоже не все гладко было, но вот в возможности употребления разных вкусняшек его не ограничивали, потому он имел некоторую избирательность в употребляемых им в пищу тех или иных продуктов. Абстрагировавшись от воспоминаний о давно ушедшей земной жизни, Энди досконально изучает глазами вечерние яства, надеясь отыскать среди разнообразия блюд мясо, и желательно то, которое не будет пытаться сбежать с твоей «тарелки».       Рой разглядывает мужчин и женщин племени, тихо-мирно ужинающих в огромном кругу, и понимает, что его мало-помалу постепенно затягивает такая размеренно текущая жизнь. Он даже находит ее восхитительной, но ему кажется, будто у него не выйдет сюда вписаться. Энди гораздо более совместим с таким умиротворением, и его открытый нрав был не единственной причиной подобному.       Заккари отчего-то предается охватывающей его ностальгии, поднимающие из закромов его подсознания, покрытые толстым слоем пыли, воспоминания. Например, в армии Доган был более беспечным и куда как менее расчётливым, но все изменилось с течением времени.       Сам Рой тоже уже давно не веселился, даже, кажется, позабыв как играть в карты. Его единственным развлечением в последние годы было оттачивание собственного мастерства, допустим в той же стрельбе — а ведь его напарник мог бы быть изумительным снайпером, соколиный глаз, как у него, еще нужно постараться заслужить у матушки природы. Заккари же прекрасно управлялся с ножами, это была его стихия, в которой мужчина чувствовал себя… полноценным, наверное. Да, это, должно быть, одно из самых подходящих слов.       Энди выдыхает ртом теплый воздух, навострив уши в попытке уловить хоть какие-то важные мелочи из разговоров на’ви, чтобы занести их в отчет. Иначе они с напарником оба попадут в немилость генерала. Хотя, если судить по реакции Роя, тот, вообще, не в ладах со всем миром. Но сейчас тот выглядит довольно мирным, уложив голову на подтянутые к груди колени. Доган сильно сжимает губы, чтобы Заккари не увидел его улыбки. Все-таки забавно, что напарник до сих пор сжимает свой хвост в руке, явно опасаясь повторения той неприятности с непоседливой детворой.       «Он часто его прячет…» — мысленно подмечает Энди, и вдруг улавливает краем уха чей-то разговор позади себя.       Два молодых воина с копьями наперевес, говорят о двух чужаках, сильно понизив тон голоса. Но рекома это не обмануло. В их речи несколько раз мелькнуло упоминание некоего испытания, и Доган чует, восставшей из мертвых, интуицией, что это явно по их души. Негативные мысли чуть отошли на задний план, когда взор пал на танцующие языки пламени. Они так невероятно волшебно озаряли силуэты всех присутствующих, дарили им некие эфемерные черты, а искры отражались в десятке пар глаз сразу, как аллюзия на нестройный хоровод. Рой, кажется, тоже оказался околдован этой атмосферой. Реком безотрывно всматривался в отблески пламени на украшениях туземцев, изредка смыкая веки. Картина была такая идеалистичная, что на секунду Энди позабыл те пугающие фразы, но все отрицательные эмоции вернулись и накрыли тяжелой волной, как тень подошедшего надзирателя.       Рой не сменил позы, но Доган слишком хорошо знал того, а потому отлично видел, как закаменели мышцы под синей кожей, а кулак стиснул несчастный хвост с кисточкой.       Как же Энди не хотел вступать сейчас в диалог, мечтая вернуться минут на двадцать назад и сбежать. Ничего хорошего ему интуиция не шептала. А своему шестому чувству реком предпочитал верить. Воин все еще смотрел на них, да так пронзительно, словно рисовал линии разреза на телах чужаков, потому Энди вовремя вцепился в товарища, так как заметил сокращение мышц под синей кожей. Рой скалился, закрытый плечом напарника от надзирателя, а Доган просил все высшие силы зашить рот обоим мужчинам по сторонам от него.       — Оло’эйктан желает посвятить вас.       Этой фразой подошедший воин явно объяснял все, вот только Энди и Рой не были настолько приближены к туземцам, чтобы уловить тысячи переливов подтекстов в паре слов. Рой навострился, вскидывая уши и внимательно вглядываясь в строгое лицо воина. Он ведь обещал хотя бы постараться создавать меньше проблем. Благодаря высокому росту Энди, получалось беззастенчиво оставаться в тени и получать информацию. Допустим сейчас, подошедший сморщил нос, можно предположить, что от них с Доганом все еще пахнет базой и людьми, что не нравится туземцам. Ну или же воин их просто не переваривает. Рой в задумчивости перебирает свой настрадавшийся хвост. Он очень быстро понял каким чувствительным бывает этот отросток, пока еще был зеленым юнцом на базе. Заккари его и прищемлял, и ударял, и сдавливал в руках, не желая мириться, а потом сидел уткнувшись в колени, переживая отвратительную колющую боль, стреляющую в копчик из раза в раз.       В итоге хвост стал крайне цениться, а когда знакомая с базы впервые расчесала пушистую кисточку, тут уж бывший сержант признал поражение, привязавшись к новому отростку окончательно.       — Что от нас в этом действии необходимо? — Энди поднялся в полный рост, недовольно мотая хвостом. Боковым зрением он подметил, что Рой замаячил за его плечом.       — Выполнять указания Ца’хик молча, — быстро отрезал один из воинов, разворачиваясь и уходя от костра, второй — просто махнул головой, повторно демонстрируя направление. Злобно прошипев, Энди двинулся за ним, Рой пошел следом, чувстуя, как их провожают заинтересованные и ничуть не скрываемые взоры.       ***       Вода, что еще недавно доходила до талии. Теперь уже была на уровне шеи. Рой видел, как Ца’хик и Оло’эйктан тоже погружаются, разрывая связь со своими илу. Рой повернул голову, замечая серьезное и настороженное лицо Энди. Его уши беспокойно дергались, выдавая внутренний раздрай. По отмашке Сыль они нырнули — перед глазами разлилось прекрасное сиреневое сияние. Ветви древа, словно гигантские перья плавно колыхались в воде от подводных течений. Энди активно загреб руками, спускаясь к одному из листьев. Рой последовал за ним, невольно отслеживая глазами вырвавшийся изо рта пузырек воздуха наверх — вода на поверхности колыхалась, создавая причудливые блики. Следуя примеру Энди, он аккуратно подплыл и присоединил свою косу к яркому листу с прекрасным биолюминесцентным сиянием. В голову яркими вспышками моментально ворвались сотни красок, вода и чудесное дерево пропало.       В голову Роя проникли видения, яркие, чужие, но в то же время пугающе реальные. Воды не стало, исчезло сиреневое сияние, исчезло древо Эйвы. Вместо этого он оказался стоящим посреди серого, безликого помещения, залитого холодным искусственным светом.       Он смотрел вниз и видел не свои, новые синие руки, не свое гибкое тело на’ви. Он видел бледную кожу, короткие русые волосы, что падали на глаза, грубую черную ткань своей старой военной формы. И человеческие руки. Свои руки.       И в этих руках лежала она.       Маленькая девочка с пухлыми щечками и большими карими глазами, в которых отражались лампы дневного света. Светлые, почти белые волосенки торчали смешными хвостиками. Кэтрин. Его дочь.       — Папа, — пролепетала она, и ее пальчики потянулись вверх, касаясь его щеки, затем зарываясь в русые волосы у виска. — Ты снова уезжаешь?       Рой — человек, сержант, отец — ощутил ком в горле такой огромный, что, кажется, больше не мог дышать. Он прижал к себе дочь крепче, чувствуя тепло ее маленького тельца сквозь форменную куртку. Запах детского крема и чего-то родного, домашнего, того, что он больше никогда не увидит.       — Да, милая, — его собственный голос, человеческий, моментально охрипший от сдерживаемых слез, прозвучал в этой пустоте. — Папе нужно уехать ненадолго на свои задания. По работе. Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь.       — Обещаешь? — ее глаза, чистые и доверчивые, смотрели на него с такой верой, от которой сердце разрывалось на части. — Починишь моего мишку? У него лапка оторвалась.       Он хотел ответить «да». Хотел рассмеяться и сказать, что починит для нее хоть тысячу таких мишек. Но слова застряли в глотке, превратившись в колючий, соленый ком. Потому что он знал. Где-то глубоко внутри, тем знанием, которое не имеют права давать отцам, он знал, что это видение, лишь болезненное напоминание о его потере.       Вместо ответа он лишь крепче прижался губами к ее макушке, вдыхая этот нежный, детский запах, такой родной, пытаясь запомнить его навсегда. Вокруг видения поплыли размазанные мазки, словно нанесенные краски кто-то разбавил водой, серая комната стала растворяться, уступая место холодной воде и сиреневому свечению.       Последнее, что он услышал перед тем, как снова ощутить себя в огромном теле на’ви, был ее тонкий голосок, полный надежды:       — Я буду ждать, папа.       Рой вынырнул из видения с диким, разрывающим грудь чувством потери и вины. Он снова был на’ви, из распахнутых под водой глаз незримо катились слезы. Вокруг снова была вода, Древо Душ, а в ушах все еще стоял тот детский голосок. Я буду ждать, папа.       Он посмотрел на свои большие синие пятипалые руки, одна из которых крепко примотана к туловищу из-за ранения, и впервые за долгое время не увидел в них силы. Он увидел те руки, которые когда-то держали его дочь. И которые больше никогда не смогут ее коснуться.       Мгновения вины и печали вылетели из головы Роя, как только он увидел странные блики сбоку от себя. он мотнул головой, с ужасом замечая, что Энди начали бить судороги под водой. Его биолюминесцентные точки на теле беспорядочно мигали, а мышцы жгутами натягивались от напряжения, веки были сомкнуты, но под ними метались глазные яблоки, рот распахнут и драгоценные пузыри воздуха покидали его легкие, стайкой поднимаясь к поверхности.       Время словно замедлилось.       Видение о Кэтрин, о человеческой жизни, о боли потери — всё это вылетело из головы Роя в одно мгновение, вытесненное ледяным, животным ужасом за Энди. Он мотнул головой, прогоняя наваждение, и его золотые глаза расширились, вбирая в себя кошмарную картину.       У Энди приступ. Под водой.       Его крепкое тело напряженно изгибается, безвольно мотаясь в толще воды. Биолюминесцентные точки на его светло-бирюзовой коже, обычно мягко мерцающие ровным светом, сейчас пульсировали хаотично, тревожно, словно сигнал бедствия. Мышцы на шее, руках и спине напряглись, тугими жгутами перекатываясь под кожей. Веки были плотно сомкнуты, но под ними хаотично двигались глазные яблоки — верный признак жесточайшего приступа. Рот распахнулся в беззвучном крике, и оттуда вырвалась еще олна струйка драгоценного воздуха, серебристыми пузырьками устремляясь к такой далёкой сейчас поверхности.       Сознание Роя, только что разрываемое горем, кристаллизовалось в одну-единственную мысль: Спасать.       Не думая ни секунды, он оторвал свою косу от сияющего листа Эйвы, разрывая тсахейлу. Резкая боль в месте соединения, ментальный разрыв, ощущение падения в пустоту — всё это было лишь фоном. Левая рука, бесполезная, травмированная копьём и примотанная к туловищу, сейчас бы очень пригодилась. Всё, что у него оставалось — это здоровое правое плечо и ноги, пока еще целые.       Он рванул вперёд, рассекая воду мощным, движением. Расстояние, отделявшее его от корчащегося Энди, исчезло за два удара сердца. Рой обхватил голову рекома своей здоровой ладонью, заставляя её замереть, и после этой же рукой, действуя наощупь, нащупал основание его тсахейлу. Пальцы сомкнулись на нервном отростке, и одним аккуратным и осторожным движением он отсоединил его от листа.       Тело Энди тут же обмякло в его руках, перестав выгибаться в конвульсиях. Но судороги могли вернуться в любую секунду. А главное — лёгкие рекома скорее всего уже покинул последний воздух.       Рой действовал на инстинктах. Он подхватил безвольное тело Энди под мышку, прижимая к себе. Левая, бесполезная рука, примотанная к туловищу, мешала. Стиснув зубы, Рой заработал ногами, толкая их обоих вверх, сквозь толщу воды, сквозь сиреневое сияние, сквозь причудливые блики.       Каждый гребок давался с невероятным трудом. Вес Энди, в его более крупном теле рекома, сейчас, в воде, с одной работающей рукой и диким адреналином в крови, казался и ощущался просто неподъёмным. Рой чувствовал, как лёгкие начинают жечь от недостатка кислорода, как перед глазами плывут тени. Но он греб. Греб, не видя ничего, кроме манящего, далёкого света поверхности. Греб, слыша лишь бешеный стук собственного сердца и чувствуя безвольное, притихшее тело Энди под своей рукой.       Только не умирай. Только не смей умирать сейчас. Держись. Я вытащу тебя.       Эта мысль стала единственной реальностью в целом мире. Остальное — боль, страх, прошлое — перестало существовать. Была только цель. И он должен был её достичь. Любой ценой.       Рой вырвался из воды, жадно хватая ртом воздух, но времени на то, чтобы отдышаться, у него не было. Он увидел в нескольких метрах небольшой каменный выступ, наполовину скрытый водой — достаточно места, чтобы уложить крупного на’ви.       Он подгреб к нему, чувствуя, как силы покидают его с каждым движением. Левая рука, примотанная к туловищу, пульсировала острой болью, напоминая о себе. Игнорируя это, Рой, напрягая последние силы, вытолкнул безвольное тело Энди на камень, а затем с трудом выбрался сам.       Энди лежал неподвижно. Его глаза были закрыты, светло-бирюзовая кожа казалась неестественно бледной, а губы синюшными. Вода стекала с черных волос, до этого незаметная челка прилипла к лицу, выпав из копны волос. Энди был пугающе неподвижен.       Рой, тяжело дыша, опустился рядом на колени. Времени на страх не было, времени смотреть на на’ви за спиной тоже. Он рванул перевязь, удерживающую его травмированную левую руку — она тут же безвольно повисла, простреливаемая острой болью, но сейчас это было неважно. Главное — она снова была свободна.       Он наклонился, прижимая ухо к груди Энди. Тишина. Ни стука, ни вибрации. Сердце молчало.       Резко выпрямившись, он склонился к лицу рекома, подставляя щеку к его приоткрытому рту. Ни тепла, ни дыхания. Ничего.       В груди Роя что-то оборвалось. Холодная, липкая волна отчаяния накрыла его с головой, но он не позволил ей себя парализовать. Он знал эту процедуру. Он уже делал это будучи человеком, причем не один раз, но страх за напарника вынуждал его руки предательски дрожать.       Он положил руки одну на другую, крепко сцепив пальцы в замок, и перенес вес на грудину Энди, на два сантиметра ниже сосковой линии.       — Только не смей умирать, — прошептал он, скорее молясь, чем говоря. — Ты не имеешь права.       Счет пошел.       Он давил сильно, ритмично, считая вслух, краем глаза замечая движение нави. Тридцать нажатий. Грудная клетка Энди прогибалась под его ладонями. он давил, заставляя кровь снова течь, заставляя сердце биться.       — Раз, два, три, четыре…       После тридцатого нажатия он перестал считать. Он зажал нос Энджи пальцами, запрокинул его голову, выдвинув подбородок вперед, сделал глубокий вдох и прижался ртом к его холодным, безжизненным губам.       Воздух тут же вошел в легкие, грудная клетка рекома приподнялась. Рой отстранился, давая воздуху выйти, и снова вдохнул воздух в мощную грудную клетку товарища. Затем отстранился, бросив испуганный взгляд на такой же недвижимый профиль и снова разместил руки на грудине.       Тридцать нажатий. Два вдоха.       Слезы — от напряжения, от боли в руке, от страха — смешивались с водой на его лице. Перед глазами плыло. Энди все еще не двигался.       — Давай же! — хрипло прошипел Рой в промежутке между циклами, вкладывая в свои слова всю ярость и отчаяние. — Ты должен! Ты должен встать, слышишь?!       Он снова нажал. Тридцать раз. Прижаться своими дрожащими губами и отпустить воздух в чужие лёгкие. Снова вдох. И новое прикосновение к чужим устам с почти неслышимой молитвой.       И вдруг тело под его руками дернулось.       Энди выгнулся, издав булькающий, рваный звук, быстро мотнул головой в сторону, и из его рта тут же хлынула вода. Его вырвало прямо на камни, и вместе с водой в легкие ворвался долгожданный воздух. Он закашлялся, забился, его руки слабо попытались найти опору, упираясь в камень.       Рой отшатнулся, глядя на это чудо широко раскрытыми глазами.       Энди кашлял, задыхался, хрипел, его грудь судорожно вздымалась. Он жив. Жив.       — Энди! — Рой рухнул рядом, переворачивая его на бок, чтобы вода могла выйти, и придерживая его за плечи.       Энди открыл глаза. Мутно-голубой взор медленно фокусировался на лице Роя. Его хвост слабо дернулся. Пальцы дрожаще вцепились в мокрый камень.       — Рой… — прошептал он едва слышно, хрипящим голосом.       Тот не ответил. Он просто прижал его к себе здоровой рукой, игнорируя боль в другой, и уткнулся лицом в мокрые и спутанные черные волосы. Его плечи тряслись, но он не плакал. Наверное. Но все же что-то внутри него, что чуть не сломалось, медленно вставало на место.       — Ты идиот, — прошептал он в его волосы. — Глупый, бестолковый реком. Ты жив… Жив…       Энди слабо пошевелился в его объятиях, и его рука — крепко — сжалась в кулак на камне, оставляя мокрый след.       — Ты спас меня, — хрипло выдохнул он.       Рой лишь крепче прижал его к себе.       — Заткнись, — прошептал он. — Просто заткнись и дыши.       Ну, Энди дышал.       А большего Рою сейчас и не нужно было.       Прежде чем Доган успел нормально продышаться, а Рой удостовериться, что его друг жив, их минутный покой разрушил голос Оло’эйктана.       Голос его прозвучал подобно грому среди ясного неба, разрушая хрупкую тишину, воцарившуюся на каменном выступе.       — Ты нарушил ритуал!       Мавэйтакук, величественный и непоколебимый, стоял на краю выступа, его голубые глаза горели холодным огнем. Его рука, сильная и неумолимая, как корни древнего дерева, сомкнулась на плече Роя, рывком оттаскивая его от все еще кашляющего и приходящего в себя Энди. Рой дернулся назад, вытягивая руку, не желая терять контакт с другом, он тянулся к Энди всем своим существом.       — Веление Эйвы было в смерти твоего друга, — голос вождя был спокоен, но в этой спокойной уверенности чувствовалась сила, с которой не поспоришь. — Ты пренебрег нашим радушием. Ты пренебрег словом Великой Матери, даровавшей ему последний шанс познать себя.       Но Рой не слышал его. Он слышал только одно: смерть. Смерть Энди. Того, кто только что дышал, кашлял, смотрел на него своими голубыми глазами. Ярость, дикая, первобытная, вспыхнула в нем, затмевая разум, заглушая боль в искалеченной руке.       Он оскалился, обнажая крепкие клыки. Из его горла вырвался шипящий, яростный звук, который прокатился над водой вокруг.       — Не смей! — прорычал он, пытаясь вырвать руку из железной хватки Оло’эйктана. — Не смей говорить о нем!       Проклятия, мелкие и горькие, слетали с его губ на на’ви, смешиваясь с шипением. Он брыкался, пытаясь дотянуться до Энди, но хватка была мертвой.       Из воды, бесшумно, как тени, появились и другие воины клана. Они окружили Роя, их лица были суровы и непроницаемы. Мавэйтакук коротко кивнул, и двое из них, подхватив Роя под здоровую руку и под плечи, с невероятной легкостью скрутили его, несмотря на отчаянное сопротивление.       — Нет! — Рой рванулся, его тело напряглось, но силы были неравны. — Он дышит! Он жив! Я не дам ему умереть!       Его уводили прочь, волоча по камням. Он извивался, шипел, кричал, его золотые глаза горели бессильной яростью, а тонкий хвост с кисточкой метался из стороны в сторону.       — Не мог же я смотреть, как он тонет! — его крик разорвал тишину священного места. — Не мог смотреть, как он задыхается! Слышите?! Вы, со своей мудростью, со своей Эйвой! Вы видели, как его тело били судороги! Как воздух уходил из его легких! Но ничего не делали!       Его голос срывался на хрип. Он перестал вырываться, повиснув на руках воинов, но его глаза, полные боли и гнева, были устремлены на невозмутимого Оло’эйктана.       — Пусть Эйва хотела его смерти, — выдохнул он, уже тише, но с той же отчаянной убежденностью. — Но я не Эйва. Я его друг. И я не мог… не мог просто смотреть, как он умирает. Это выше моих сил.       Он замолчал, тяжело дыша. Воины потащили его дальше, в сторону от священного озера, прочь от воды и от распластанного на камне, все еще борющегося за каждый вдох Энди.       Последнее, что он увидел, обернувшись через плечо, — как Ца’хик склонилась над телом рекома, а Оло’эйктан все так же стоял, глядя ему вслед с непроницаемым лицом. И где-то глубоко внутри, сквозь пелену ярости, пробивался холодный, липкий страх. За Энди. За себя. За то, что его поступок, продиктованный сердцем, может стоить им обоим слишком дорого.