Лекарство от боли

Когда мир — апатия и усталость,

Кому здесь вообще есть дело до мира? Посмотри что с тобой осталось – Бессонница и пустая квартира

      Александра Трусова — не чемпионка, не фигуристка, не русская ракета, не девушка Марка, не подруга Ани Щербаковой. Череда сплошных «не» и разочарованных вздохов.       Саша Трусова… Да даже просто Саша, — та, кто в черной толстовке неизменного Адидаса и кепке стабильно выходит на темную улицу за очередной дозой того, что олимпийская чемпионка себе никогда бы не позволила. В чьей квартире на каждом углу подозрительные свёртки и изредка шприцы.       Саша — та, кто забросила свою жизнь, чьим миром стала холодная неуютная квартира. Та, кто может забыть о продуктах и нестабильной работе, но всегда будет помнить о человеке, который каждый месяц ждёт ее на одном и том же месте, продавая одно и то же вещество. Вещество, которое, как Саша искренне верила, помогало ей не закончить свою жизнь здесь и сейчас. Вещество, которое дарило радость и эйфорию. Вещество, которое помогало забыть о душевной боли и непрекращающихся мыслях.       Всё началось с проклятой Олимпиады, которая стабильно каждые четыре года ломает многих спортсменов, а закончилось… Впрочем, ещё не закончилось.       Когда Саше становилось слишком больно, она закрывала глаза и представляла себя на юниорских стартах, в привычном Новогорске, на тренировках — с Аней, Алёной, со смехом обеих и криками Этери Георгиевны. Она вспоминала все моменты, в которых хотя бы капельку была счастливой. Когда не было трясущихся рук, красных глаз и человека без имени в заброшенных гаражах. В голову лезли воспоминания, от которых, на самом деле, в итоге всегда становилось тошно и почти начинался тремор.       Вспоминать прошлое было ужасно. Ужасно хорошо в моменте и ужасно плохо от осознания, что всё это закончилось.

«Александра Трусова закончила карьеру фигуристки вместе с собственной истерикой» «Сдали нервы или уже́ серебряная чемпионка просто не умеет быть второй?» «Прыгать квады — не значит быть победителем» «Куда делась Русская Ракета и почему ее перестали замечать на улицах Москвы?» «Трусова допрыгалась до нервных срывов»       Газетчики никогда её не любили, впрочем, как и всех, кто попадал к ним в заголовки. Они вгрызались сероватыми бумажными зубами, от которых оставались раздражающие болезненные порезы и на обратной стороне век отпечатывались слова: вторая, проиграла, ракета, квады, не хватает артистизма, Камила и Аня — надежда русского фигурного катания.       Её не любили и судьи, и тренеры, и даже Марк, возможно, не любил её. В какой-то момент Саша поняла, что и родители тоже.       Когда-то давно её любила Аня Щербакова и, может быть, немного Алёна, о которой думать не хотелось совершенно, но Саша думала. О том, как Косторная сменила тренерский штаб, а она совершенно не могла оставаться с Щербаковой наедине. Без Алёны слишком ощутим был дух соперничества — никто не сглаживал Сашины острые углы и не принимал на себя хмурые взгляды Ани. Думала о том, зачем Алёна с ней возится и почему до сих пор появляется на пороге квартиры.       По ощущениям, всё это было в прошлой жизни. Саша стала делить все на «до» и «после» Олимпиады. «До» было счастливым, наполненным яркими событиями и настоящими чувствами. «После» было как в ночном кошмаре. Мир стал казаться ненастоящим и до жути неправильным. Потому что всё должно было быть по-другому. Совершенно всё.       Наверное, все началось задолго до Пекина.       Даже раньше, до злосчастной Олимпиады, Сашу не любили. Ей восхищались — её телом, прилежностью и старанием, кантилевером, квадами, рекордами. Но её не любили, как Камилу, как Аню, как когда-то Алёну. За плавность движений, за скольжение, за харизму, за улыбку. Александру Трусову ставили в пример за победы, за превозмогание. Но для любви этого всегда было мало. Всегда было недостаточно. Всегда кто-то мог быть лучше и любимее.       Наверное, она никогда не хотела этого.       Наверное, она никогда не знала, чего хотела.       И не знает сейчас.       Иногда Саше вспоминалось, как Аня пыталась приучить её к литературе, выбирая цитаты из того, что читала сама. По правде, Сашу задела только одна, и она её надолго запомнила. «Если ты и любишь меня, Генри, ты не любишь так, как мне понятно».       Если честно, Саше перестало быть понятно хоть что-то. Когда ты долго говоришь и думаешь на языке боли и одиночества, то всё остальное отходит на задний план. Все рекорды были давно забыты, близкие люди казались кем-то несуществующим, а давние планы стали глупыми детскими мечтами.       Алёна была и оставалась практически единственной ниточкой, что ещё связывала Сашу с фигурным катанием и, в целом, нормальной прошлой жизнью.       Нерегулярно и зачастую очень неловко для самой Трусовой, но они «тусовались», как это называла Косторная, в квартире у Саши. Точнее, Алёна просто приходила — без звонка или смс, приносила какую-то ближайшую доставку и смотрела на бывшую фигуристку, как на восьмое чудо света. Но жалости, как Трусовой сперва казалось, в этом взгляде совсем не было. Только какая-то скорбь, что-ли, или тоска — Саша никогда не умела её читать.       Алена же научилась понимать Сашу по одному взгляду. Трусовой стало казаться, что девушка читает мысли. Потому что слишком часто Косторная делала и говорила так, как будто знала совершенно всё, о чем думала Саша.       Иногда Алёна рассказывала об очередном глупом сериале, который смотрела полночи, иногда о том, как ей всё осточертело, и что парное катание — совсем не то, о чём она мечтала, будучи ещё четырёхлетней фигуристкой. Она рассказывала только то, что хотела слышать сама Саша, и только тогда, когда Саша хотела.       Иногда, если Трусовой катастрофически хотелось тишины, девушка просто садилась на диван в гостиной, поджимая ноги под себя, и хлопала по месту рядом. Саша включала первый попавшийся канал и, когда Алёна залипала на «Домашний» или «СТС», Трусова залипала на неё.       Косторная всегда слишком звонко и невпопад смеялась, будучи неспособной усидеть на месте или помолчать хотя бы полчаса. Она притаскивала какие-то дурацкие настолки и почти что игнорировала Сашины расширенные зрачки. Алёна мягко улыбалась и отбирала у Саши бутылку вина со взглядом: «тебе хватит».       На самом деле, это помогало гораздо больше, чем скупые Анины: «как ты?». И даже больше, чем слова поддержки от оскудевающего числа фанатов или до жути редкие звонки родителей, которые никогда и не пытались помочь. А звонили они, как думалось Трусовой, скорее по привычке, которая, вероятно, должна была пройти очень скоро.       Все диалоги были обрывистыми и не несли в себе никакого смысла. Мать звонила и из какой-то непонятной вежливости спрашивала о том, как у нее дела. Саша стабильно отвечала «всё в порядке». Но ничего не было в порядке. Трусова вообще потеряла смысл слова «порядок». Везде был бардак: в доме, в голове, в жизни. Её порядком стал полный хаос. Но мама говорила «хорошо» и спрашивала, не собирается ли дочь заехать к ним. Саша знала, что её не ждут и слышала облегченный вздох, когда отвечала отрицательно. Мама не рассказывала про свою жизнь, молчала про братьев.       Сашу вычеркнули, и со временем это перестало быть чем-то печальным. Она привыкла. На этом звонок заканчивался и следующий стоило ждать только через пару недель. Только Саша и не ждала.       Отец же не звонил вообще.       Сашина жизнь наконец-то стала полностью Сашиной, как она и мечтала в детстве, только вот что с ней делать, оказалось не понятно.

***

      Время от времени Саше кажется, что Алёну она попросту выдумала. Ту, что приходит и садится совсем рядом, почти сливаясь, не оставляя места даже вдохнуть будто бы. Не ту, что с утра до ночи тренируется и не помнит её совсем. Бывшие чемпионы почему-то очень быстро забываются, по своему и чужому опыту знает. Да и она не дура.       Саша всегда оправдывает себя тем, что на вещества она подсела не от хорошей жизни. И раз за разом повторяет себе, что не дура.       Не дура.       Хотя по ночам её устойчивая картинка рушится и мозг упрямо твердит обратное.       Она плачет, срывается и задыхается в истерике на собственной кровати.       В такие моменты Саша закидывается ещё одной и проверяет пропущенные вызовы и сообщения, так, для собственного успокоения. И вот они, тупые тик-токи от Алёны и вопросы по типу: «Трусова, вопрос жизни и смерти! Рис или лапша?».       Саша была благодарна ей за это. Алёна никогда не акцентировала внимание на зависимости и вела себя так, будто все идёт своим чередом. Скидывала видео с разными блюдами, которые никогда не приготовит, старые мемы или милые картинки с подписью «ты». Это было то, чего Трусовой не хватало. Она вела себя с Сашей как с человеком, у которого все еще была жизнь.       Иногда бывшей фигуристке кажется, что в Алёне всё какое-то неправильное. Или чересчур правильное. Саша путается, мысли путаются и даже чёртово одеяло и то путается, и Трусова из уютного кокона выпадает прямо на голый холодный пол. — Блядский потрох, — Саша даже не знает откуда взяла эту фразу. Кажется, из какого-то дешёвого ситкома, который шёл в два часа ночи на неизвестном ей канале.       Побочка таблеток и жуткой бессонницы: куча просмотренных бредовых сериалов и, вдобавок, лицо мертвеца из набора «на каждый день». Саша пересмотрела все, что знала, но Алёна каждый раз добавляла что-то, что та уже давно забыла, и Трусова пересматривала заново.       Но вот читать книги Саша так и не научилась. Это было слишком сложно. В тишине всегда лезли самые приятные и болезненные мысли, и она сбивалась, утонув в них. Трусова возвращалась на несколько страниц назад, но мысли не отпускали, и она снова терялась в водовороте. И снова таблетки. — Вот говорила же мама новые ковры вместо старых купить… — Саша давно начала сама с собой разговаривать и, что удивительно, быстро приняла это. Странностью больше — странностью меньше.       Но какие тут ковры, когда единственное мягкое в этой богом забытой бабушкиной однушке — взгляд Алёны, когда та думает, что Саша не смотрит. Или даже когда смотрит. Алена вообще всегда смотрит прямо и открыто. Трусова не может это назвать отвратительным словом «пялиться», потому что Косторная смотрела. Смотрела точно в душу, и Саша была уверена, что она так читает ее мысли. Как будто её глаза – открытая книга, в которую постоянно добавлялись новые мысли, и Алена считывала их тут же.       Косторную словно вообще ничего не смущает. Трусову же учили, во-первых, не пялиться, во-вторых, не западать на кого-то, кроме парней своего возраста, или чуть старше. Вообще-то, ещё: не вести себя вызывающе, не смотреть в глаза слишком долго, не закатывать их на каждое слово, не ругаться ни в коем случае, не… одни сплошные «не». Так много чёртовых пунктов, что она периодически путалась. Все «нельзя» переплетались в голове, поэтому в какой-то момент своей прошлой жизни Трусова решила, забыть про них. Так было проще.       Только вот последнее, что она услышала от отца, когда ушла из фигурного катания, было: «ключи от бабушкиной квартиры… ты знаешь где лежат». Мама, казалось, ничего не могла или попросту не стала делать. Лишь закрывала лицо рукавом кофты, стоя где-то неподалеку.       Трусова, не долго думая, собрала вещи. Грустно не было. Больно не было. Потому что больнее быть точно не могло. Саше тогда показалось, что это теперь для неё слишком далеко, даже недосягаемо. Сбережения были, да и работу онлайн без четкого графика было не так трудно найти. Жаль лишь, что это никак не было связано с фигурным катанием.       Или, как всё чаще казалось Трусовой, совсем не жаль.

***

      Алёна сломала руку.       Косторная завалилась к ней домой как всегда без предупреждения и в чёртовом гипсе. Она грустно рассказала, как неудачно приземлилась с осточертевшего трикселя и сломала руку на тренировке, за пару дней до прокатов. В итоге, обсудив всё с тренерами и проплакав в раздевалке несчётное количество времени, она всё-таки решила сняться с соревнований — её партнеру, к сожалению, пришлось сняться тоже.       Саша не знала, куда девать тупое счастье, когда Алёна говорит, что теперь у нее будет больше времени. Трусова прячет улыбку, но Косторная как всегда читает ее и молчит.       И Алёна действительно начинает приходить чаще, оставаться дольше, иногда даже на всю ночь. Однажды она спрашивает, почему Саша не выгоняет ее, и Трусова злится и долго обижается на то, что к той в голову вообще могла прийти такая мысль. Она радуется каждый раз, когда понимает, что в это время у Алёны обычно тренировка, но она здесь, в квартире, снова смотрит сериал.       На самом деле, всё казалось до одури просто: Алёне тоже нужна опора, даже если безмолвная, даже если Саша Трусова. И Саша была счастлива насколько это было возможно в ее состоянии. Потому что Косторная стала нужна как воздух. — Привет, как здоровье? — старшая почему-то всегда это спрашивала, несмотря на то, что никогда не получала ответа. Да и Саше было не совсем понятно, что она имеет ввиду: «весёлые» зрачки и шаткую походку или периодический тремор рук. — Привет, солнце! Проходи, будь как дома. Ты как всегда гостеприимна, — бубнит себе под нос Косторная, на что хозяйка квартиры всё же улыбается уголками губ. «Не все ли равно, о чем спрашивать, если ответа все равно не получишь, правда?».       Алёне пока этого достаточно, поэтому она неловко из-за руки снимает кофту, и, напевая что-то из тик-тока, проходит мимо подпирающей косяк Саши.       Косторная никогда не требовала чего-то от Трусовой. Чаще всего она отдавала. И Саше определенно так было спокойнее. Ей нравилось спокойствие. Алёна давала его столько, сколько требовалось.       Саша знает, что Алена обратит внимание на кухню, которая сегодня находится в таком же виде, в каком она оставляла её вчера: коробки из-под пиццы, две кружки, миска с остатками Алёниного «фирменного» салата. Трусова редко убиралась. Она вообще редко замечала что-то вокруг себя. Саша видела Алёну, и этого было более чем достаточно. Ей нравилось видеть её у себя дома. Это было единственное правильное, что осталось в жизни.       Косторная качает головой, но ничего не говорит. Она никогда не отчитывала и не говорила, что нужно заканчивать и лечиться. Почему-то. Но Саша и не хотела. Её все устраивало, и это было самое страшное.       Трусова стоит в проходе и наблюдает.       Когда Алена вот так по-домашнему сгребает весь мусор, Саша не чувствует неловкость. Она всем телом чувствует заботу и тепло, которое даёт Алена. И Трусова забирает её, в ответ имея возможность только улыбнуться и тихо прошептать «спасибо», которое никто не должен слышать, но Косторная всегда слышала все, отвечая таким же тихим «пожалуйста».       Саша стала жить так, и поначалу это было кошмарно непривычно. Но она не видела другого пути. А может, пошла по самому простому. Ей не хотелось об этом думать, потому что если задуматься, то придётся что-то делать, менять. Саша боялась принимать хоть какие-то решения. Они все казались неправильными. Как будто, если что-то сделать, то станет хуже. И Трусова решила плыть по течению.       Со временем она привыкла. Не выходить никуда оказалось просто. Точно проще, чем на каждом углу встречать осуждающие взгляды. Она спряталась в бабушкиной квартире, а весь внешний мир стал казаться чужим и враждебным.       Саша не привыкла только к истерикам и чувству пустоты и одиночества. Поэтому она особенно ценила моменты с Алёной, которая эту пустоту заполняла собой. — Мы посмотрим что-то? — Алёна улыбается, смотря на нее из-за плеча. — Есть предложения? — Могу предложить поспать, но ты не хочешь.       Саша не хотела. Косторная всегда знала, чего Саша хочет. — Посмотрим. — Отлично. Идём?       Саша кивнула. Это был обычный сценарий её дней с Алёной. Она никогда не была против. Поэтому уже через десять минут на телевизоре начался фильм, а Алёна по-привычному закинула ноги на диван.