Лекарство от боли

You'll be the saddest part of me A part of me that will never be mine It's obvious Tonight is gonna be the loneliest

      Саша никогда не верила в то, что время лечит. Она упрямо твердила себе, что спустя месяцы и годы люди обрастают новой болью, которая перекрывает всё, что было «до». И душевная боль в отличие от физической не лечится от слова совсем, просто к ней постепенно привыкаешь.       В какой-то момент ты осознаешь, что терпеть становится легче, и делаешь медленный выдох. И кто бы что ни говорил, но Саша была уверена, что каждая следующая волна сильнее предыдущей. Иначе как бы она почувствовала её? Бывшая фигуристка свято верила в то, что однажды станет настолько больно, что выдержать будет невозможно. Саша и не выдержала.       Когда-то её болевым порогом были неудачи на стартах — ниже первого места в системе оценок Трусовой, новые не разношенные коньки, малопродуктивные тренировки, отсутствие тройного акселя в программах. Сейчас — невыносимая ломка, закончившийся энергетик, сломанный пульт и кружка с трещиной.       Саша не знает, когда она дошла до точки невозврата. Все было настолько постепенно, что Трусова вряд ли вспомнит, как пошла за своей первой дозой.       Она помнит тренировки под веществами, помнит первую ломку и первые косые взгляды. Помнит, как искала постоянного поставщика, который не знал бы ее. Это оказалось не так сложно — наркоманы мало следят за «миром большого спорта».       Саша помнит, как последний раз пришла на каток, как говорила тренерам, что бросает, как прощалась с группой. Хотя никто не удивился — всё к этому шло. В сознании отпечаталась жалость в глазах бывших одногруппниц и, особенно, Этери Георгиевны. Трусова была уверена, что это был первый раз, когда она увидела такой взгляд тренера. Эти ледяные глаза с долей укора до сих пор преследуют её в кошмарах — Саша ненавидит засыпать.       Девушка ежедневно каждой клеточкой тела ощущала собственную деградацию и неспособность помочь самой себе, но, по правде, ей и не хотелось.       По началу было страшно. Сейчас же кажется, что так легче. Даже непродолжительная эйфория и чувство лёгкости и воздушности от веществ была намного привлекательнее удачной тренировки, после которой наступала очередная неудачная.       Застёгивая трясущимися руками какую-то первую попавшуюся ветровку и натягивая кепку, поверх которой она уже привычно накинула капюшон, Саша чуть ли не пулей вылетает из квартиры — она вдруг перестала чувствовать себя хоть как-то, и ей срочно нужно было то, что, как ей казалось, спасало.       Алёна не приходила уже пару дней, а вот ломка каждую минуту была с ней, но деньги за тупую месячную копирайтерскую работу перечислили с опозданием. Саша даже «заспамила» какого-то Олега на горячей линии Сбербанка, потому что работодатель сказал, что деньги отправил: «звоните в банк, узнавайте, я свои обязательства выполнил». Возможно, у Олега теперь заикание на всю жизнь, потому что когда она услышала «я ничего не могу сделать», на молодого человека обрушился весь поток бранной речи, которая только была в арсенале у девушки.       Дверь подъезда, как и всегда, неприятно скрипнула и чуть не врезалась в девушку. Что бы Саша не твердила себе, заторможенность в движениях заметил бы даже слепой. — Кайф, конечностью больше — конечностью меньше, — бурчит себе под нос и тянет выше замок ветровки — лето, а ветер холодный.       Трусова и раньше не была романтиком, но если бы сейчас её спросили: «чем пахнет лето?» она бы наверное ответила, что тем же, чем и весна с осенью. Это всё вдруг стало таким неважным, после… да всегда было неважным: сначала были тренировки без продыху, соревнования, сейчас — вечная ломка и Алёна.       Иногда, когда становилось чуть легче от принятой дозы, хотелось смотреть только глупые сериалы по телевизору и в её хрустальные глаза — порой они слишком напоминали лёд, и Саша неосознанно отворачивалась, Алёна лишь понимающе вздыхала.       Иногда в сознании всплывали мысли, что Трусовой не кажется и она действительно влюбилась. Только вот зачем Алёне наркоманка? Хотя вряд ли Саша когда-нибудь поделится с ней этими тревожными мыслями.       Природа пугала Трусову. Она казалась враждебной, злой, как и весь мир вокруг.       Когда Саша выходила на улицу, она всегда ждала, что что-то случится: на нее упадет дерево, налетят вороны или обрушится метеорит.       Сезоны сменяли друг друга, а у Саши, оставленной на растерзание самой себе, ничего не менялось уже очень давно. Раньше, в древности, стагнация означала лишь одно — смерть — неспособность примириться с новыми постоянно меняющимися реалиями. У Саши всё было по-старому.       Знакомый маршрут, знакомый-незнакомый паренёк в гаражах в получасе от дома, знакомый местный торговый центр с продуктовым на первом этаже, знакомый соседский черный кот, который каждый чёртов раз перебегает ей дорогу. Может, все беды именно из-за него? Да Саша и сама всегда была бедо́вой, прекрасно знает, ведь она это слышала всегда и ото всех: тренеров, родителей, бывших друзей, даже от братьев.       И бывшая фигуристка, чтобы занять себя хоть чем-то, пока бредёт до места, проверяет телефон — сообщений нет, только о списании денег за Интернет и мобильную связь. Саша вздыхает, но быстро успокаивает себя тем, что Алёна просто занята, да и не обязана она с ней возиться, как с ребёнком. Трусова ждала сообщения всегда от одного человека и до жжения на языке пыталась избавиться хотя бы от этой укоренившейся привычки. Не для того Саша от всех отказалась — или все отказались от неё, — чтобы ждать дебильного сообщения от девушки, которая никогда ничего ей не обещала. Саша понимала это, правда понимала, она сама давно перестала обещать, а тем более выполнять обещания.       Включает музыку — басы на время «заземляют» и отгоняют прочь мысли о Косторной, но не о дозе. Зудит, кажется, не то что под кожей, а гораздо глубже, настолько внутри, что страшно. Хочется залезть в собственную глотку и вытащить изнутри это ощущение. Но Саша знает, что это, поэтому лишь прибавляет шаг.

Once I got it comin', I love her, she love me

I know that I'm nothing like someone the family want me to be

If I find a way, would you walk it with me?

      Осталось идти ничтожные пять минут, а потом домой те же тридцать.       У Саши было одно железное правило: на улице не принимать. Накрыть могло знатно, а вот тёмные переулки наводили страх даже на бывшую спортсменку.       Только вот и она теперь была одной из тех, кого школьники опасались встретить поздно ночью на улице, и с кем хорошие родители обычно запрещают общаться своим детям. Трусова прекрасно их понимала.       Наконец-то виднеются до боли знакомые гаражи и сгорбившаяся тень между ними. Саша переходит на бег. — Алоха, крошка! Как обычно? — Ага, давай двойное комбо сегодня, — нервно выдает Саша, не задумываясь ни секунды — терпеть уже становилось невыносимо. — Всё думаю… голос у тя такой знакомый, будто по телеку где-то слышал, — гундосит парнишка лет двадцати, проглатывая буквы. — Меньше телек смотреть надо, давай уже, — невпопад отвечает Трусова и выжидающе смотрит из-под козырька кепки. Долго она с ним никогда не разговаривала. Не было необходимости. — Какие мы нежные, на! — ловко перекладывает пакетик ей в карман куртки, коротко обнимая. Это для Трусовой было, наверное, самым унизительным из всего, даже шприц в руках держать приятнее или же смотреть на новую версию себя в зеркале.       Саша небрежно запихивает заранее снятые из банкомата купюры в карман джинс курьера, после незаметно вытирая руку о свои спортивные штаны. Этот парень ощущался так, что от него самого и его «разговорчиков» сразу же хотелось отмыться. Трусова лишь надеялась, что сама не стала такой же. — Ну, до скорого, сестрёнка! Обниматься с тобой, конечно, здорово, но ты у меня такая не одна, — его слащавая улыбка не вызывает ничего, кроме тошноты, но бывшая фигуристка молчит.       Он как-то по-детски разворачивается на пятках и уходит прочь, забавно потряхивая кудрявой шевелюрой. Сашу пробирает дрожь.

***

      Сшибая обувь в коридоре со своего пути, Трусова ракетой влетает в «родные пенаты». Успела добежать за двадцать две минуты — рекорд, всё же спортсмены не бывают бывшими, видимо, даже если подсаживаются на вещи, пострашнее пресловутого допинга.       Времени думать не было, сил — тоже. Саша, не снимая куртки, влетает в комнату, вытаскивая пакетик, в котором было еще несколько. Она достает тот, который действует быстрее всего, наполненный красивыми мелкими голубоватыми крошками, которые по виду напоминают битое стекло или дроблёную корку льда.       Саша вынимает несколько кусочков, рваными движениями пытаясь растереть их в порошок. До жути страшные, но заученные наизусть действия. Две голубоватые дорожки на столе кажутся кладом. Саша думает только полсекунды, и резко вдыхает. Нос приятно жжет, и она откидывается на диван, скидывая ветровку куда-то в угол.       Трусову резко окутывает ужасный холод. Она дёргается и начинает мелко дрожать. Это проходит почти сразу, и она выдыхает, расслабляясь.       Ощущение эйфории приходит через пару минут, и Саша сразу забывает про дрожь во всем теле и зудящую боль внутри. Кажется, сейчас она может все: тренироваться без отдыха, гулять по улицам Москвы, выиграть чёртову Олимпиаду и свернуть горы. Больше всего хотелось танцевать.       Но она лежит на диване, откинув голову назад, ощущая бешенный прилив сил. Спустя неопределенное количество времени Трусова чувствует себя беспричинно счастливой и вытягивается как кошка на неудобной мебели. В коридоре слышится какой-то еле различимый шум. Как не вовремя.       Саша без понятия как Алёна вошла, но сейчас становится абсолютно всё равно. Алёна пришла — это главное. Ей кажется, что мир никогда не был так благосклонен к ней, как сейчас.       Может, она так сильно торопилась, что не закрыла входную дверь. Черт, да у нее даже вынести из квартиры нечего, кроме видавшего виды ноутбука и родительского телевизора. И вообще, любой, кто случайно зайдет в квартиру наркомана, поспешит ее покинуть поскорее. Любой, но не Алёна.       Когда Косторная подходит ближе к ней, Саша смахивает целлофановый пакетик со столика в ящик, сдувая остатки порошка. — Привет, ракета, — да уж, с последней их встречи Саша точно «ускорилась». Наверное, всё же Алёна знала про неё всё, что только может знать один человек про другого. — И тебе привет, — Саша пытается сфокусировать взгляд на Алёне и примерно представить размер собственных зрачков. Попытки проваливаются, и она просто прикрывает глаза.       Саша уже практически расслабляется, освобождая клочок места для девушки, но Алёна не была бы Алёной, если бы не задавала сто вопросов в минуту. — Чего такая одухотворенная? — Трусовой становится смешно с её реплики и она, не стесняясь, начинает хохотать во весь голос. — Ага, понятно, помаши ребятам в белых халатах.       Алёна не остаётся в долгу. — Зачем пришла? — сквозь смех пытается серьезно спросить Трусова. — Ой, будто не ты минуты считала до нашей встречи. — Да-да, а я считаю дни до нашей встречи: один, два, три, четыре, пять, неделя, — пропевает строчку из какой-то мега старой и пыльной песни, дирижируя рукой. — Кому-то чересчур хорошо, — замечает Алёна. — Я не жадная, могу поделиться, — Саша снова заливается смехом. — Нет уж, я такое не буду, — хмыкает Косторная, забавно хмуря брови, — вообще, у меня есть предложение: пойдем прогуляемся?       Саша пытается выловить из помутнённого сознания хотя бы одну не абстрактную мысль. Получается слабо. Прогуляться — значит выйти на улицу, а на улице страшно. — В таком состоянии? — Саша приподнимает бровь, а Алёна только усмехается. Очевидно, Трусова выглядит слишком комично. — Там уже никого нет. — Да ну! Романтики и наркоманы. — Мы как раз подходим, — Косторная смеётся — Сашу почему-то это даже не задевает, а говорят: правда глаза колет. Получается, врут? — Алён, дай поваляться, а? Ты время, кстати, видела? — мгновенно придумав отмазку, Трусова пытается сконцентрировать зрение на настенных часах. Кажется, они даже не ходят. — Я-то да, а ты? — Косторная улыбается, но как-то мягко, и Саше совершенно не хочется спорить. — Ты удивительно сильно надо мной издеваешься сегодня, — наигранно обижается Саша. — А вот и нет. Сколько пальцев?       Саша тщетно пытается поймать фокус, и в конце-концов приходит к выводу, что пальцев, скорее всего, два, остальное — смазанная картинка. Попытки прекращаются довольно быстро, потому что голова начинает гудеть. — Сядь посиди, вечный двигатель, не видишь, я отдыхаю, кайфую. — Ага, вижу я, что ты кайфуешь, — но Саша её уже не слышит, только улавливает звук шагов куда-то в сторону телевизора. — Саааш, я не могу найти пульт. — Он сломался, — лениво откликается та. — Включи телевизор. — Ален, ради всего святого… — Саш, включи! — Господи, только не визжи.       Трусова с трудом разлепляет глаза и шарит вокруг себя в поисках мобильного: там, кажется, было какое-то мудреное приложение, заменяющее пульт. — Мне лень листать, будешь смотреть «Animal planet», у меня это почему-то первый канал. — Я и так в мире животных, — надувается девушка и закидывает ноги на спинку дивана.       Трусова не замечает как отрубается на час точно — ей снится беспокойный сон, в котором она босая скользит по катку, а лёд под ней плавится, и она медленно падает в кроличью нору с криками о том, что забыла что-то там, на поверхности.       Спустя минут двадцать Саша так же резко просыпается, не понимая, что происходит и где она находится, кожу покалывает, а сознание довольно мутное — это значит, что ещё не отпустило, и она улыбается уголками губ. Не придется при Косторной «открывать ящик Пандоры» и доставать довольно прозаичные голубоватые кристаллы.       Когда Трусова оглядывается по сторонам, то Алёны почему-то на диване не оказывается. Саша, пошатываясь, проходит на кухню и опирается на косяк. Косторная искоса поглядывает на Сашины запасы вредной еды и энергетиков. — О, солнце встало! — Ты чего домой не идёшь? — это не то, что Саша хотела спросить или сказать, но мозг упрямо выдавал только первичные мысли. Трусова протирает глаза кулаками, как котёнок, но пелена не исчезает. От этого ощущения хотелось одновременно избавиться и навсегда оставить себе. — Выгоняешь? — Нет, просто спрашиваю. — Мне скучно, — стучит костяшками пальцев по фиксатору на руке. Саша не улавливает связи, но кивает и садится напротив, выискивая глазами что-то калорийное, но её отвлекает какой-то рык из гостиной. — Алёна, мать твою, сколько раз я тебя просила телек выключать за собой?! — на фоне всё ещё слышится какой-то документальный фильм про львиный прайд. Косторная делает неискреннее-виноватое лицо, а после и вовсе закатывает глаза. — Пиздец, я так от сердечного приступа скоро умру. Подай чипсы, — Алёна многозначительно показывает язык и отходит к раскрытой форточке. Молчит.       До еды руки так и не доходят, и Саша поднимается вслед за Алёной, подходя к заляпанному окну в пол стены.       На улице также темно, как было во время её небольшой вылазки, даже темнее. А на площадке, во внутренней стороне двора прогуливается какая-то парочка подростков. Алёна, не будь она в обиде за то, что Саша прикрикнула на неё, обязательно выдала бы что-то вроде: «типичный конченый идиот и пубертатная язва». Но Трусовой нравится наблюдать, в последнее время это –всё, что ей остаётся. Сладкая парочка, как в банальном ромкоме, сидит на соседних качелях и держится за руки. Девушка что-то увлеченно рассказывает, постоянно запинаясь и мельком посматривая на их сцепленные руки; Трусова даже немного завидует. Они с Алёной стоят плечом к плечу и неловко молчат. Она не уверена, имеет ли право вот так же взять ее за руку.       Саша вообще в последнее время часто испытывает ни с чем не сравнимое ощущение: будто тебя вылавливают из толпы незнакомцев и просят сделать чей-то семейный снимок, а ты стоишь, непричастный, свидетель чужого счастья. Не собственного. — Алён? — Чего тебе, Трусова? — Косторная фыркает и поднимает свой чистый взгляд на девушку, только нахмуренные брови портят идеальную картинку. — Не ворчи. Что ты там говорила про погулять? Пойдем, — в глазах всё ещё стоят мушки, а руки так и тянуться прикоснуться к девушке рядом, чтобы почувствовать, чтобы лучше понять и осознать, что Трусова сейчас не одна. Ведь Алёна, действительно, — единственный человек, который не оставил её, даже сейчас — раньше же Саша полагалась только на саму себя. — Окей, — Косторная сразу будто оживает и как китайский болванчик мотает головой, — пошли-пошли.       Саша ничуть не удивляется быстрой смене настроения девушки, её больше тревожат собственные мысли о ясных глазах Косторной и, наверняка, мягкой коже кистей и ладоней. В Сашином собственном мире на одно «невыносимо» становится больше.

***

      Подъездная дверь скрипит, и Саша привычно жмурится, ожидая удара. Он приходится довольно скоро — постоянство даже успокаивает, приятно знать, что удар будет именно оттуда, откуда ты его ждёшь, а не исподтишка. Алёна уже стоит перед ней. Трусова не успела поймать момент, когда та обогнала её.       На улице действительно никого нет: глубокая ночь, вряд ли кто-то выйдет. Разве что такие, как Саша.       Трусова съёжилась от этой мысли, сравнивать себя с ними не хотелось.       Воздух прохладный, и руки быстро начинают мёрзнуть. Саша засовывает их в карманы. — Куда пойдем? — Алён… Давай не будем уходить со двора, пожалуйста? — Без проблем.       Косторная была прекрасна, с этим её внутренним пониманием и умением прекратить шутить в нужный момент. Она не задала ни одного лишнего вопроса, не посмотрела косым взглядом и не стала уговаривать.       Алёна взяла Сашу за руку и повела к детской площадке, так просто, будто стоило Трусовой захотеть, и её желания тут же исполнялись. Наверное, впервые в жизни.       Но теплая ладонь Алёны не спасала от холода, и Саше всё чаще казалось, что то, что происходит между ними нереально.       Косторная была эфемерной, даже призрачной. Она была слишком правильной: именно такой, какая нужна была Саше. И Трусова почти что была уверена, что это какой-то сон. Она постоянно останавливалась от попыток ущипнуть себя, чтобы проверить реальность происходящего. Но понять, что всё это неправда — значит потерять Алёну. Просыпаться не хотелось, даже если абсолютно всё это — сон, прекрасный сон, какие никогда не снились девушке.       Потерять Косторную было действительно страшно, потому что Алёна стала для Саши последней крупицей рассудка, той, ради кого хотелось разлепить глаза после очередного трипа по собственному сознанию.       Но в голове всё чаще появлялись мысли о том, что Алёна просто может уйти. А рядом с ними поселились и постоянные мысли о влюбленности, которая уже пускали корни. Саше хотелось распробовать это чувство до конца. Хотелось сказать Алене. Хотелось надеяться, что Косторная чувствует то же самое. Иначе почему она здесь? Алене хотелось доверять и делиться своими мыслями и ощущениями, сравнить их с мыслями самой Алёны, с её восприятием, изменчивой для Саши, реальности. До жути хотелось научиться так же читать людей и понимать их. Но у Саши не было такой привилегии, поэтому приходилось довольствоваться только тем, чем с ней делились вербально.       Взгляд, чуть менее стеклянный, чем полчаса назад, падает на качели, и Саша вспоминает влюблённую парочку. Как же хочется также сидеть с Алёной, но Саша давно перестала быть смелой, а вот Косторная… — Качели. — Вижу. — Прокатимся? — Алёна улыбается и сразу же тянет Сашу за рукав куртки в нужную сторону.       Они раскачиваются сразу же, но Косторная строго следит за состоянием Трусовой и не разрешает «разгоняться» слишком сильно — девушка почему-то слушается. — Саш? — А? — Помнишь тех ребят? — Помню, — Саша молится, чтобы она помнила правильно. — Давай как они? — и Алёна снова протягивает руку.       Саша тупит несколько секунд, но уже чувствует чужую ладонь в своей руке. По телу пробегается электрический заряд, и Саша готова поклясться, что это ощущение даже лучше, чем то недолговечное чувство от наркотика в крови.       Алёна слегка сжимает руку, раскачивая их, и что-то рассказывает. Но Трусова не слушает. Она смотрит, как Алёна машет рукой в фиксаторе, хмурит брови, улыбается, смеётся, заглядывает в глаза, и кажется снова читает мысли. Саша засматривается на губы девушки, и в голове появляется красная бегущая строка: Поцеловать.       Но Алёна либо действительно не замечает этого, либо специально старается не обращать внимание.       Но всё же, спустя пять минут «пристального наблюдения», Трусова отчётливо понимает, что Косторная упорно игнорирует взгляд Саши на неё, продолжая так же спокойно рассуждать об очередном сериале.       Трусова тяжело сглатывает и, задумавшись, проводит языком по нижней губе.       От самокопания её отрывает лай. Саша тут же вскакивает, выискивая причину громкого звука.       Из-за угла выбегает забавный щенок, к которому Трусова сразу же идёт навстречу, забыв обо всех предшествующих мыслях и переживаниях. — Саш, он грязный, — Алёна не подходит. — Ты чего? Смотри, какой он миленький, — она прижимает к себе собачку. — Сейчас его хозяева придут и покажут нам, какой он милый. Заодно дадут пинок для ускоренного бега.       Трусова думает ровно пол секунды, и приходит к утешительному выводу. — За ним никто не придет.       И она снова начинает гладить щенка везде, где только может достать, пока тот игриво виляет хвостом. — Ты уверена, что он ничей? — осторожно интересуется Алёна, видя Сашин неподдельный восторг — Трусова, кажется, уже всё решила и активно в своей голове начала придумывать имя пушистому комочку. — Ну, ошейника нет и он весь в грязи, да и вроде обычный дворовый щенок. Наверное, выбросили… или и не брали, — Сашин взгляд мгновенно тускнеет, а щенок начинает скулить, потому что та на секунду перестает чесать его за ушком.       Алёна присаживается на корточки, но пёсик всё ещё доверчиво льнёт к Трусовой. — Кажется, это любовь с первого взгляда.       Девушка как-то сразу теряется, но потом понимает, что Косторная говорит про питомца. — Да… — становится немного неловко за свои мысли, и она быстро переключается на более безопасную тему, — у меня дома есть корм: я думала, родители отдадут мне собак при переезде, или хотя бы одну, но нет. А я уже и корм и миски купила, да и всё остальное. Корм, правда, может не подойти, но на первое время… — Саша, кажется, впервые говорит так много, и точно впервые — воодушевленно. — Саш? — Я даже место уже придумала, — продолжает Трусова. — Саш, ты его забрать хочешь?       Саша поднимает глаза на Алёну, которая выглядит чересчур строго. — Очень.       Косторная, кажется, что-то напряжённо обдумывает. Брови свелись к переносице, а сама она очень пристально смотрит на Сашу. — Тебе нужно будет завязать.       Саша опускает глаза. — Это живое существо, ты будешь нести за него ответственность. Тебе придется бросить.       Алёна права. Вообще, давно пора было бросить. Ведь «сторчаться» Саша никогда не хотела, но к тому, какой её жизнь была до веществ возвращаться упорно не хотелось, как и думать сейчас всерьёз об этом. — Я не знаю, Алён. Я попробую.       Косторная кивает и грустно улыбается, будто знает, что Саша впервые ей врёт.