Лекарство от боли

Прочь из моей головы!

Здесь и так кавардак

Разбросав фотографии, выбросив вещи, уничтожив улики

Все диски отправив в мусорный бак

      Белые стены. Чертовски белые стены. Белое окружает Сашу со всех сторон.       Всё нереально.       Психиатрическая больница оказалась совсем не таким страшным местом, как Трусова привыкла видеть в кино. На неё никто не надел смирительную рубашку, стены не были мягкими, санитары вроде как не были садистами, да и врач сказал, что всё это не навсегда.       В её палате есть только железная койка и матрас. Тоже белый. И одежда на ней белая, но вполне удобная.       Саше дают таблетки. Виктор Анатольевич — её врач. Он предупредил о снижении активности, как и о том, что эффект временный. Трусовой нравилось, как с ней говорят. Ощущения, что ты псих, не было: говорили и диагноз, и план лечения, спрашивали согласие, рассказывали о том, что должно быть дальше и прочее, прочее, прочее. Только Трусова почти ничего не запоминала. Виктор Анатольевич несколько раз повторил, как ей повезло — таблетки подошли практически сразу и не было мучительных поисков нужной дозировки. Саша не особо считала это везением, и по ночам её всё равно колотило от того, что выдаваемых препаратов было катастрофически мало для бывшей наркоманки.       На окнах в палате — решётки, на выходе — санитарный пост. Но Саша крепко запомнила, что это только для больных с обострением — не для неё. Она выйдет отсюда очень и очень скоро, и у нее будет нормальная комната: стол, телевизор, тумбочка, кровать поудобнее. Ей можно будет выходить на улицу и наконец-то забрать свой телефон. Трусова не может сказать, что она этого очень ждёт, она просто фиксирует всё, что ей говорят, не пытаясь к этому как-то относиться. Может быть, это и есть апатия, когда ты глупо и слепо делаешь ровно то, что тебе говорят, потому что размышлять и анализировать — больно, больно думать о своей жизни, как о чем-то, в чем нужно принимать участие.       Есть выражение, что ум у сердца в дураках. Саше хотелось верить Алёне, верить в Алёну, хоть головой она и понимала, что никакой Алёны никогда не было. Никогда после Хрустального. — Я ухожу, — и все смотрят с таким удивлением и жалостью, будто Трусова сообщила, что у неё прогрессирует рак, а не здравый смысл. Только Алёна спрашивает: «из фигурного катания или из тренерского штаба?» И Саше вдруг кажется, что ей единственной не всё равно. Аня же молча проходит мимо них, отвернув голову, чтобы даже случайно не пересечься взглядом с Сашей — в них обеих сидит эта тянущая вниз обида, которую невозможно выкорчевать так быстро. Они обе с этим на время смиряются.       В итоге, Саша всего лишь променяла одну трату здоровья на другую. Ей так казалось. Наркотики не чудились чем-то слишком уж опасным и наводящим ужас, а на тренировках иногда было гораздо больнее, чем от отходняков.       А сейчас Саша ежесекундно пытается осознать, что жизни, которой она жила последние месяцы, нет. Что Алёны нет.       То есть, конечно, она есть, но какая-то другая. Далёкая, чужая, неродная. Та, которая перешла к новому тренеру, и, оказывается, никогда к ней не приходила. Той Алёны, которую она любит, нет. Саша её придумала. Придумала, потому что так делают конченые психи — строят мир иллюзий, не желая проживать реальность. Саша — точно псих. И она в психушке, где и положено быть таким, как она.       Чувств по этому поводу не было никаких. Трусова просто запомнила, что она психически неуравновешенная, как факт, как непреложную истину. Так кто-то шептался в коридоре, когда девушка ловила последние жесточайшие галлюцинации с участием Алёны. Возможно, даже в этот момент Трусова всё ещё была эфемерно счастлива.       Но ещё была Аня — реальный человек, её первый и, кажется, последний друг. Аня, которая вызвала скорую, которая моталась с ней по клиникам, подбирая лучшую, которая в конце концов забрала на время собаку Трусовой себе домой.       Саша хорошо помнит те моменты, как Аня повела её по врачам, как звонила родителям, а они отвечали, что так и знали, что Саша спилась или скурилась. Больно не было, было тошно.       Сначала её отправили в лечебницу для наркозависимых, но Щербакова настояла на очередной, по мнению Саши, бесполезной, проверке. Оказалось, что вещества не делали толком ничего — лишь добавляли к галлюцинациям реальность.       Саша действительно сошла с ума. И её действительно положили в психушку.

***

      Щербакова с ужасом поглядывает на больных, усиленно пытаясь не проводить параллель с Сашей. Саша ведь не такая, она вылечится. Аня ждёт её врача. Рядом с ней родители Трусовой, но такое ощущение, что она переживает больше них вместе взятых. — Виктор Анатольевич… — Аня вскакивает с места. — Ну, что я могу сказать… — Щербакова стискивает зубы, потому что, если врач молчит, значит, то что он может сказать — хуже. Отец Саши даже не убирает телефон. — Случай не такой сложный, это все поправимо, — на «поправимо» Аня ощутимо выдыхает, Сашина мать, стоящая за спиной мужа, кажется, тоже. Но Щербакова бы не удивилась, если ей показалось, и это вздохнула какая-то мимо проходящая медсестра. Странная семейка. — Но она же сейчас в какой-то спецпалате, — всё же возражает Аня. — Наблюдательной палате, — поправляет лечащий врач, — ничего такого уж страшного в ней нет, у пациентки обострение, — Ане кажется, что он специально называет Сашу «пациентка» или «случай», потому что, наверное, сложно каждый чёртов день вытаскивать людей из коматозного состояния, из которого они и сами-то не всегда хотят возвращаться. Наркотик дурманит, галлюцинации делают мир нереальным — всё это, как ни странно, людям нравится гораздо больше, чем их предыдущая жизнь, жизнь «до». — Нам нужно посмотреть на её состояние на протяжении ещё какого-то времени, чтобы убедиться, что всё в порядке. Поэтому она там. Как только состояние более-менее придет в норму, её переведут в обычную палату. — Обычная — это как? — Обычная — это без мягких белых стен, — видимо, это шутка, но Аня совсем не настроена смеяться, и Виктор Анатольевич спешно продолжает, — у нее будет полноценная комната на время лечения. Вы сможете позвонить ей и сами спросить, что да как, — врач коротко улыбается. — И сколько она тут пробудет? — Я думаю, недели две, максимум — месяц. На более долгие сроки редко задерживают. — Она… — Аня пытается подобрать слова, которые более корректно могут описать состояние овоща, — ну… — Да, принимает препараты, и поэтому активность снизилась. Нам нужно было заблокировать рецепторы, которые ответственны за галлюцинации. При том, не будем забывать о зависимости. Сами понимаете, такое лечение ей тоже нужно.       Аня грустно кивает, мельком оборачиваясь на Сашиных родителей — отец всё также что-то активно строчит в телефоне, хмуря брови. Кажется, работа его интересует гораздо больше собственной дочери. — Девушка, вы не волнуйтесь так. Всё будет в порядке с вашей подругой уже через пару дней. Сможете навещать, а там скоро и заберёте. — Заберу? — Ну, или она сама уйдёт, — Виктор Анатольевич сверкает своей ободряющей улыбкой, и Ане становится спокойнее.       Но как только взгляд падает на родителей Саши, Щербакова ёжится — на их лицах нет эмоций. Складывается ощущение, что они пришли только потому, что им позвонили, а не потому что волновались.       Даже доктор понял, что стоит разговаривать с Аней, а не с ними. Насколько безучастными нужно выглядеть для такого?

***

      Трусову перевели через два дня. Всё, как и обещал врач. Саша ещё не могла прочувствовать свои эмоции на сто процентов, а лечение не закончилось, но она теперь хотя бы живёт в новой уютной палате. Аня привезла Трусовой вещи и беспокойно смотрела на неё всё время, пока они были вместе — такое внимание даже польстило бы девушке, если бы её мысли хоть на секунду могло занять что-то помимо Косторной. Но Щербакова будто специально не говорила про Алёну, словно её никогда не было. Хотя, её и правда не было.       Приятные глазу обои, компьютерный стол и телевизор. Конечно, Аня, черт возьми, не положила её в среднестатистическую клинику. Конечно, у Трусовой были все удобства, и она не понимала, чем такое заслужила. Даже родители отвернулись от неё, тренеры, да всё, кто когда-то клялся в вечной любви или дружбе.       Саша разговаривала с психологом два раза в день — снова Щербакова постаралась. А Трусова не то чтобы была в восторге от этого факта.       Женщина спрашивала обо всем, разговаривала спокойно на любые Сашины темы и даже не делала раздражающие пометки в тетради. Она и тетрадь-то с собой не носила. Наверное, запоминала всё так, наизусть — Саше бы не хотелось оказаться в её голове даже на секунду, да и в своей, честно говоря, порой находиться было невыносимо.       Но, как и хорошее, со временем плохое тоже заканчивалось.       Трусовой с каждым днём и правда становилось легче, но она пока не могла понять, с чем именно это связано: с разговорами или таблетками. Было странно почти не ощущать потребность в наркотиках. То ли препараты заблокировали нужные рецепторы, то ли у Саши просто не было сил чувствовать ещё и это. Моральное всегда истощает и дезориентирует сильнее физического: Трусова знала не понаслышке.       Саша уже разложила вещи в шкаф, доверху заполнила тумбочку всякой ерундой из рюкзака и нервно крутила в руках недавно выданный телефон. Виктор Анатольевич дал ей свой номер — можно было позвонить и отпроситься погулять по территории. Трусова почти нажала на кнопку вызова, но вовремя передумала — видеть других больных она не хотела, потому что сравнивать себя с ними — откатиться назад. Саша, недолго думая, открыла TikTok.       Никаких видео от несуществующей Алёны. Да даже переписки с ней нет. И никогда не было. Саша молча приняла этот новый факт. Сколько можно уже было врать себе?       Решено было посмотреть фильм. Врач сказал, что лучше смотреть что-то, что напоминает о хороших временах, и Саша привычно включила Круэллу. Оказалось, что тогда время было хорошее. Серебряная медаль теперь не казалась самым худшим событием в жизни.       Титры не успели пройти, как Саше на телефон пришло уведомление. anna__sherbakova_ Как у тебя дела?

avtrusova

Все хорошо

Фильм смотрю

anna__sherbakova_ О, супер Какой?

avtrusova

Круэллу

У тебя закончилась тренировка?

anna__sherbakova_ Ага

avtrusova

Как прошла?

anna__sherbakova_ В целом неплохо. Все, как обычно

avtrusova

Значит, процесс идёт

anna__sherbakova_ Бежит Заеду к тебе вечером :)

avtrusova

Жду, а то сижу тут, как в психушке

anna__sherbakova_ Саш!

avtrusova

Ахахахаххаха

anna__sherbakova_ Ты невыносима

avtrusova

Не-а, я просто постепенно возвращаюсь

anna__sherbakova_ Очень на это надеюсь Мы соскучились по тебе, Саш

avtrusova

Щербакова, что за розовые сопли?

Никто ещё не умер

anna__sherbakova_ Намек поняла Ты на улицу не ходила ещё?       Саша отвлеклась на стук. Она отложила телефон на подушку и дошла до двери, перебирая варианты в голове. В принципе, кроме врачей, никто прийти не мог — Аня приедет вечером, а других близких людей у неё сейчас не было.       Дверь открылась быстро. Трусова застыла. — Привет! Твоя мама сказала, как тебя найти. Как ты?       Алёна. Это, черт возьми, Алёна. Стоит перед ней в дверях и спрашивает о её состоянии. Это, блять, Косторная. Саша видит её. Она стоит, не двигаясь, в абсолютном ступоре, но видит её. В голове лихорадочно проносятся сотни мыслей, а Трусова беспомощно пытается выловить хотя бы одну. Она смотрит пустыми безумными глазами и не знает, что должна чувствовать сейчас. Наверное, смятение. Или радость. Или ещё что-то.       Косторной не было. Она — галлюцинация. Почему эта Алёна должна быть настоящей? Она не интересовалась Сашей с тех пор, как та покинула каток. Её не было. Настоящей её не было в жизни Трусовой уже очень давно. Алёны не бывает, не существует, и это точно какие-то побочки от таблеток. Или они вовсе не помогают? Всё вернулось? Сашу не вылечить? Она безнадежна?       Конечно, настоящая Алёна всегда была самым реальным и теплым человеком, которого Саша когда-либо знала, только вот Алёны не было. Попросту не было.       Конечно, она существовала где-то за пределами квартиры Трусовой, на выступлениях, в объятиях партнёра по льду, в узких коридорах дворца спорта, где-то, но не в Сашиной жизни. И это, пожалуй, было самым оглушающим и сбивающим с толку; было гораздо хуже, чем приписывать человеку несуществующие качества — Саше было так больно и горько от того, что Алёну она выдумала, подгоняемая реакциями мозга на наркотик.       Казалось бы самое важное на данный момент в жизни она, черт возьми, придумала! И верила в это каждый день. В Алёну, в них. Но была только Саша, Саша и её болезнь.       Алёны нет, и ей нечего делать здесь, в палате Саши. Косторная вряд ли знает, что с Трусовой что-то происходило. Да она вообще не знает о Саше ничего. Её тут не может быть. — Нет-нет-нет… — лихорадочно бормочет девушка. — Что? — переспрашивает Алёна. — Нет-нет-нет… Тебя здесь нет…       Сашу шатает, как при каком-то катаклизме. — Саш, ты чего? — Тебя нет… тебя не бывает…       Трусова отшатывается назад, пятясь к стене. — Это не ты. Ты — галлюцинация. Я — псих, псих, псих!       Она всё ещё смотрит прямо перед собой, прожигая Косторную безумным взглядом. — Тебя здесь нет. Тебя здесь нет. Тебя здесь нет.       Саша повторяет и повторяет эти слова, будто пытается вбить их себе же в голову. По щеке стекает слеза, но она не чувствует её. Она вообще не понимает, что чувствует. Тупая блокировка эмоций из-за чёртовых препаратов. Саша знает, что она не выдержит наплыв, который с головой накрывает её. — Тебя нет, тебя нет, тебя нет!       Саша говорит всё громче. — Как меня здесь нет, если вот я? — Алёна непонимающе смотрит, будто оценивает. — Заткнись, блять! Просто молчи! Тебя нет! Тебя, блять, здесь нет!       Саша срывается на крик. anna__sherbakova_ Саш? Ты куда исчезла? Саша, я волнуюсь Если ты сейчас же мне не ответишь, я звоню твоему врачу Трусова! Я еду, Саш

Давай не вернёмся, я буду с тобой Я буду тебя целовать перед сном Мы будем всё время только вдвоём Я снова проспал и проснулся в обед Прости, я забыл, что тебя нет