антоним ненависти в школьных коридорах

— Двадцать пять баллов со Слизерина. Как вы, скажите мне, додумались протащить в учебное заведение маггловские наркотические вещества? Виолетта опустила голову, кусая губы, а потом выдавила неловкую широкую улыбку: — Ну… это так, типо экзамены скоро, надо бы… отметить. Преподавательница покачала головой, устало протерев ладонью лицо. Малышенко всегда утомляла её. Женщина даже не знала, почему Распределяющая шляпа отправила ту на факультет обычно довольно спокойных ребят. Виолетта, по мнению большей части преподавателей, подходила к Гриффиндору, потому что была неуправляемой, активной и у неё совершенно отсутствовал стыд. Девушка, не краснея, воровала огневиски, распивала его в гостиной и устраивала вечеринки, которые заканчивались обычно в медицинском крыле. Если кратко — Малышенко была не подарком. — Будете ходить на отработки с Захаровой и с Медведевой. Моих сил на вас не хватает. Темноволосая улыбается: — Магических? А та вновь качает головой, смотря серьёзно: — Моральных, Виолетта, моральных. *** — Ну, че она сказала? Кира сел на кровать, наблюдая за тем, как Малышенко переодевается. Та, тяжело дыша, стянула с себя мантию и рубашку с юбкой, оставаясь в белье. Потянулась к пижаме, а Медведева, не получив ответа, положила ладони на бледную талию и посадила девушку на свои колени. — Да бля, Кирюх, как обычно. Сняла баллы и назначила отработку. С тобой буду ходить и с ебаной Захаровой. Виолетта ненавидела Захарову. Нет, ну реально ненавидела! Та была противной, самой противной в школе. Шутила не смешно и обидно, больно толкала и всегда старалась поднасрать. То на зельеварении что-то не то подкинет, то шнурки на ботинках Малышенко перевяжет, а та колени потом разбивает и ноет. У них была война с первого курса. Ещё тогда, будучи детьми, они не смогли подружиться: Вилка попыталась, даже шоколадную лягушку протянула, а Кристина обозлилилась, сказала, мол «подачки не нужны от змей» и эту самую лягушку ботинком растоптала. Виолетта потом плакала лицом в подушку, потому что никто и никогда не отказывал ей в дружбе. Малышенко всегда была доброй, весёлой, поддерживающей, а тут какая-то гриффиндорка (как потом оказалось) отшила её, буквально в душу плюнула! — Да хрен с ней, с Захаровой. Она нормальная вроде, только… — Только не со мной, да, — Вилка вздохнула и прикрыла глаза, когда сухие губы Медведевой коснулись её шеи. А блондинка улыбнулась широко, хитро: — Хочешь расслабиться? А Малышенко ответила, спиной падая на кровать и заставляя Киру оказаться сверху: — Ещё бы. Поцелуи-поцелуи-поцелуи. Тяжёлое дыхание, тихие всхлипы и едва слышны стоны. Именно это можно было услышать из комнаты слизеринок, особенно по ночам. Девушки не встречались, нет. Никто из них не хотел отношений, им просто было приятно друг с другом, именно так они расслаблялись и выпускали пар, не вешая на себя ярлыки занятых, но, не смотря на это, больше ни с кем не спали — обе никому не доверяли кроме друг друга. Только друг с другом они могли быть собой. *** — Бля, нормально или нет? Виолетта крутится перед Кирой, одетая в чёрное платье и в мантию с изумрудным воротником. На пальцах куча колец, на шее цепочка со змейкой, на глазах небольшие стрелки (Пчёлка, девочка с Гриффиндора, с которой у Вилки было неплохое общение, нарисовала их за пару минут в обмен на шоколадные лягушки). Медведева, одетая в чёрные брюки, рубашку и мантию, кивнула: — Ты классно выглядишь, Вил, не ссы. Пойдём уже, а то грымза нас сожрёт и не подавится. Малышенко кивнула и, облизав губы, первой вышла из комнаты. В гостиной почти никого не было, все были на уроках, но буквально у двери её за руку схватили. Обернувшись, темноволосая фыркнула и подняла брови: — Че надо, Влад? Симпатичный блондин с белоснежной улыбкой был отвратительным. Нет, действительно, он был на равне с Захаровой про отвратительности. Постоянно лез к девчонкам и, конечно, большая часть ему давала. Но не Виолетта. Та, честно говоря, к парням относилась с похуизмом, а Щербакова это оскорбляло. Он постоянно глупо к ней подкатывал и пытался потрогать, но после сломанного носа слегка умерил пыл. И тут, спустя год, вновь начал оказывать знаки внимания девушке, пока ты посылала его активно и красочно. — Ты сегодня красивая, Виолетт. Может это, погуляем потом? Ты, я, огневиски? Было понятно, к чему он вёл. Это обычный его ход, знакомый каждой девочке — гуляет с ними, выпивает, а потом трахает. Никакого насилия, но девушки, обычно ожидающие отношений, оказываются в минусе — блондину отношения были не нужны. — Без тебя знаю, что красивая. И я занята. Сзади подошла Кира, до этого молча наблюдающая за разговором. Она обвила талию Малышенко рукой и посмотрела на Щербакова так, что тот тут же отпустил чужое запястье и, что-то пробормотав, свалил. Вилка выдохнула и прикрыла глаза, а Медведева погладила её по голове: — Хочешь я ему въебу, или какое-нибудь режущее заклинание нашлю, чтобы ему яйца оторвало? Слизеринка хмыкнула и с благодарностью взглянула на подругу, а потом покачала головой: — Мерлин с ним, Кирюх. Пусть живёт. *** В кабинете зельеварения был полумрак. Виолетта только позже поняла, что было нелогично надевать платье на отработку, ведь скорее всего она будет драить котлы вручную. Профессора, на удивление, не было, только гриффиндорка, недовольно смотрящая на гору грязных котлов. Увидев слизеринок, она пожала блондинке руку, а, взглянув на Вилку, сморщилась. Малышенко это движение отзеркалила и, отодвинувшись от Медведевой, молча взяла тряпку и, взяв самый маленький и не особо грязный котёл, начала его тереть, кусая нижнюю губу. — Че эта тут делает? Захарова недовольна, судя по тону. А Кира отвечает: — Травку маггловскую кому-то дала, а её запалили. — Дура. Вилка фыркает и, оторвавшись от трения котла, едко выдает: — Рот закрой, Захарова. А та тут же воспламеняется, в голубых глазах словно шторм, она, подорвавшись, у стола рядом с Виолеттой оказывается и шипит: — А ты че мне указываешь, слизь? Темноволосая хмыкает и, сощурившись, отвечает: — А ты че со мной говоришь, дерьмо? Крис руку заносит для удара, но Виолетта её опережает и кидает ей тряпкой в лицо. Зная, что та воняет безумно, ухмыляется, а потом, поняв, что пахнет жареным, отодвигается ближе к выходу, смотря на Киру. Та смеётся, но смотрит внезапно, мало ли гриффиндорка решит избить Малышенко. — Я тебя сейчас этой тряпкой задушу. Захарова, красная от злости, сжимает в руках тряпку, а Вилка смеётся и руками размахивает: — Ты только угрожать и можешь. Что, язык больше ничего не умеет? Играет с огнём, знает это, но не может перестать. Их перепалки это то, что поднимает Малышенко настроение, потому что та питается эмоциями Кристины, как едой. — А тебе все покажи, слизеринская шлюха. Виолетта брови поднимает, а Медведева наконец вступается: — Крис, не говори хуйню. Она руку на плечо гриффиндорки кладёт, стараясь успокоить, а та продолжает, смотря прямо в травянисто-зеленые глаза: — Даёшь всем и каждому, чтобы почувствовать себя нужной? Да, жалкая… Ты жалкая, змейка. Я бы, может, и дала тебе, из жалости. А то, кажется, заплачешь. Виолетта губы сжимает, сдерживая дрожь и слезы, которые поступили в глазах. Было больно, неприятно, потому что Кристина была права. Нет, Малышенко не спала со всеми, но имела много половых партнёров в прошлом (сейчас это была лишь Кира), потому что нуждалась в любви. Елена, мать слизеринки, любовь свою не показывала, их конфликты всегда были яркими и болезненными, оставляющими шрамы на нежном сердце Виолетты. И та гнаться начала за любым знаком внимания со стороны окружающих, лишь бы кто-то приласкал. — Не надо так, Крис. Медведева прекрасно видит, как потухла Вилка. Видит, как её лицо побледнело, как глаза начали блестеть, а губы едва заметно поддрагивать. Это видела и гриффиндорка. Она была довольна. Раньше только Виолетта её выводила на эмоции, а теперь они поменялись местами. Крис знала, куда давить, как сделать больно, чем и пользовалась, наблюдая за чужим разрушением. — Пошла ты, Захарова. Вилка, смаргивая брызнувшие, все-таки, слезы, буквально вылетела из кабинета, даже не смотря на Киру. Внутри все дрожало, горело, было так больно, как давно не было. Не в школе. Добежав до сломанного туалета, девушка заперлась в кабинке и уселась прямо на пол, не жалея красивое платье и мантию. Слезы текли и текли по щекам, Малышенко закрыла лицо ладонями, пытаясь остановить поток слез, но у неё ничего не выходило. Сдерживая громкие всхлипы, слизеринка кусала губы до болячек, лишь бы никто не услышал. Лишь бы никто не понял, как ей больно. Через пару минут, которые показались вечностью, дверь в туалете открылась. Малышенко замерла, шмыгая носом и стирая очередные мокрые дорожки со щёк, а потом увидела знакомые ботинки и штанины, а потом услышала голос: — Вил, ты… Ты как? Кира. Кира, которая, видимо, наплевала на отработку и пошла за ней, чтобы спросить, как себя чувствует Малышенко. Криво улыбнувшись, темноволосая хрипло ответила: — Пойдёт, Кирюх. Ты… чего не на отработке? Грымза сожрет же. Та присела по ту сторону, тоже не боясь испачкаться, хотя её одежда была явно дороже. Блондинка протянула руку и коснулась щиколотки Виолетты через небольшую щель над полом: — Пусть обеих сжигает, тогда. Вилка хмыкнула и накрыла её ладонь своей, чуть сжимая. Пальцы были мокрыми от слез, но никого это не волновало. Спустя ещё несколько минут слизеринка окончательно успокоилась и, хлопнув по тёплой ладони на своей ноге, встала. Поправила платье и, открыв дверь, вышла из кабины. Светловолосая обеспокоенно осмотрела её лицо, отмечая раны на губах и красные глаза, а потом, вздохнув, притянула её к себе, мягко прижимая к себе. Вилка засмеялась и обняла в ответ, хлопая подругу по спине: — Эй, Кирюх, все хорошо, ты чего? Никогда тебя такой не видела. Та фыркнула и, отодвинувшись, спросила игриво: — Какой? А Малышенко ответила, также играясь: — Такой… нежной. Обычно ты грубее. Настроение улучшалось, словно слез и не было, словно боли и не было. Хотелось отвлечься сильнее, поэтому Вилка провела пальчиками по чужой груди. Она видела, как тёмные глаза заблестели, а потом заливисто засмеялась, когда её, подхватив за бедра, прижали к стене, целуя в шею. — Посмотрим, какая я сегодня. Кира, обласкивая бледную вытянутую шею, ладонью проскользнула под юбку, другой придерживая и заставляя обвить талию ногами. — Ты уверена, что никто не зайдёт? Малышенко, тяжело дыша, смотрела на светлую макушку, пока та гладила её с нажимом, но без боли, заставляя жмуриться от ярких чувств. — Как зайдёт, так и выйдет, кисуль. И Виолетта, плюнув на тревогу из-за своего положения, согласилась с подругой, тут же прогибаясь в спине до хруста, когда почувствовала чужие пальцы прямо там, где так хотелось. Слизеринки, занятые друг другом, не слышали скрипа приоткрытой двери, а потом и шагов. *** После того дня прошло несколько дней. Виолетта видела Захарову только издалека, старалась даже лишний раз не смотреть на неё, потому что было неприятно. А та в свою очередь наоборот постоянно смотрела на слизеринку. Впервые за годы обучения в Хогвартсе той было интересно наблюдать за Малышенко. Тогда, когда она увидела слезы в зелёных глазах, что-то изменилось. Казалось, что она в чужую душу заглянула, насколько интимно это было. Хотелось остаться в этой интимности, разложиться там по полной. А ещё Захарову раздражало, что Малышенко больше не смотрела на неё, не пыталась пошутить или вывести из себя. Это выводило из себя безумно. «Может извиниться? Хотя… почему я должна? Она тоже хуйню всякую говорила», — раздумывала охотница (в квидиче она была на этой позиции), в Большом зале наблюдая за Виолеттой. Та, смеясь, поедала что-то и активно размахивала руками. А рядом сидела неизменная Медвеедва, которая начала бесить своим присутствием. Крис в тот день, когда была первая отработка, после Киры и Виолетты вышла и захотела поговорить со второй. То ли добить окончательно, то ли извиниться, сама не понимала. Знала, что та часто в закрытом туалете торчит, поэтому туда и направилась. Но, в итоге, не зашла, потому что Малышенко, подверждая статус, который ей дала Кристина, была с Медведевой, почти раздетая и явно готовая. Щеки у Захаровой покраснели, когда она услышала чужой стон, а потом она почти бегом направилась в башню гриффиндора, чтобы все забыть. Но не смогла. Перед глазами были зелёные глаза, в ушах были тихие стоны. Казалось, Крис начала сходить с ума. Почему это с ней происходит? Какого, собственно, хрена? Ответа не было. Очередной урок зельеварения, совмещённый со слизерином. Кристина привычно наблюдает за темноволосой девушкой, которая усаживается рядом с Медведевой и весело смеётся, говоря о чем-то. Крис хмурится, потому что ей хочется, чтобы Виолетта смеялась с ней. Почему ей этого хочется? — Сегодня мы с вами будем готовить амортенцию. Кто скажет, что это такое? Вилка подняла руку и ответила: — Амортенция — это любовное зелье с перламутром. Пахнет так, как человек, которого вы любите. С помощью него можно проверить ваши чувства, а также вызвать чужое влечение вплоть до одержимость. Профессор кивнула, начисляя Слизерину десять баллов. Малышенко довольно улыбнулась и прижалась плечом к плечу Медведвой, а та с гордостью на неё глянула, сверкая тёмными глазами. Кристина сжала зубы и вздохнула. Бесит. Варка зелья занимает довольно много времени. Захарова постоянно бросала взгляды на занятую Виолетту, у которой глаза горели, пока она делала зелье. Малышенко была… красивой? Глаза словно открылись. Слизеринка действительно была красивой. Тёмные волосы, хоть и были взъерошенными, сверкали под солнечными лучами в прекрасные дни, зелёные глаза часто становились то светлее, то темнее, пухловатые губы часто были яркими от постоянных прикусываний и… слов не было, чтобы описать, насколько идеальной была Виолетта для Кристины. Почему Захарова не видела этого раньше? Хотя, наверное, видела. Видела и именно поэтому придиралась к ней, именно поэтому так сильно пыталась обратить чужое внимание на себя. Именно внимание Виолетты. Когда зелье ожидаемо оказалось правильным, девушка вдохнула его аромат, хотя внутри все дрожало от страха и от осознания того, какой именно аромат она почувствует. Гриффиндорка побледнела. Кинула взгляд в сторону стола, где сидела слизеринка. Та тоже была бледной, шептала что-то своей подружке, а та её по бедру, очевидно, поглаживала. Внутри вспыхнуло пламенем от… ревности? Профессор начислила Гриффиндору десять баллов и Крис вылетела из кабинета как пробка из бутылки. Понеслась на поле, чтобы снять напряжение. А перед глазами были обжимания Виолетты с Кирой. *** — Блять, да быть не может. Кир, это пиздец. Кирюх, че делать? Виолетта из стороны в сторону ходила по спальне, сжимая пальцами свои волосы. Ей хотелось спрятаться, исчезнуть… ей было стыдно. В носу до сих пор был тот аромат, хотелось вытравить его, уничтожить, забыть. Сделать все, чтобы он не застревал в носу. — Кис, это нормально. Ничего не поделаешь. Дыши только, пожалуйста. Кира была спокойна. Она смотрела на Малышенко с беспокойством, сидя на кровати, а Вилка не могла успокоиться. Девушка не понимала, какого хрена происходит. Это казалось тупой шуткой, розыгрышем природы, никак иначе. Но… это было правдой. Ужасной, оглушающей, но правдой. От нее выть хотелось волком, плакать в подушку, курить-курить-курить маггловские сигареты и вновь плакать. — Это конечная. Пиздец. Я с ума сошла, Кир. Быть не может просто. Тревога не успокаивается. Слизеринка головой качает, а потом на пол садится рядом с кроватью. Произносит тихо: — Главное, чтобы никто не узнал. Никто. Кира промолчала. *** Кристину все раздражает. Профессора, домашка, слизеринцы. Последние раздражают, потому что Захарова постоянно ищет взглядом тёмную макушку, но не всегда находит. Та прячется от неё, как мышь последняя, что выводит из себя. Хочется непростительное применить, лишь бы та внимание на неё обратила, посмотрела хотя бы с ненавистью. Выходные. На улице ещё тепло, осень в этом году золотая. Кристина в пальто и в красной толстовке. Она бредет по школьному двору, солнце светит прямо в лицо, заставляя морщится. Девушка не знает, зачем вышла, но, когда увидела впереди знакомую макушку, поняла, что рада этому. Впереди стояла Малышенко. Вновь в платье и в пальто, с красными от лёгкого мороза щеками, с блестящими глазами, она выглядела как произведение искусства. Не подумав даже, гриффиндорка двинулась к ней, игнорируя то, что рядом с Виолеттой стояла неизменная Медведева. Слизеринки, заметив Захарову, переглянулись, Вилка сказала что-то Кире, но та покачала головой и подняла руки. А потом, кинув настороженный взгляд на Кристину, отошла в сторону, вновь сказав что-то Виолетте. Та выглядела нервной. Пальцами теребила рукава пальто, кусала губы и словно была беззащитна перед Крис, хотя до этого смотрела на неё свысока. Что изменилось? — Привет, Малышенко. Та кивнула и чуть хрипло произнесла: — И тебе привет, Захарова. Я пойду. И хочет мимо пройти, вновь сбежать от Кристины, но та качает головой и за запястье хватает, заставляя остановиться. Слизеринка смотрит на неё с удивлением, а потом переводит взгляд на чужие пальцы, охватывающие тонкую руку. Захарову в жар бросает. У Виолетты прохладная, нежная кожа, такая, как представлялась особенно одинокими ночами. Крис впервые прикасалась к ней. Это было… вау. — Отпусти, Захарова. Вилка храбрится. У неё взгляд серьёзный, но бегающий. Она губы часто облизывает, заставляя Кристину умирать от желания прикоснуться к ним. Гриффиндорка кивает. Отпускает, чувствуя ещё чужое тепло. Говорит: — Поговорить надо. Виолетта сначала отрицательно качает головой, мол «о чем нам с тобой говорить», а потом все-таки кивает, потому что бегать устала. Вновь смотрит на Медведеву, которая настороженной стеной стоит нетак далеко. Кивает молча, словно обменивается мыслями, а потом идти начинает в сторону деревьев, где их никто точно не заметит. Захарова идёт следом, наблюдая за чужой спиной и чувствуя удовлетворение от того, насколько близко сейчас Малышенко. Она скучала по этому. Около ивы и озера Виолетта присаживается на скинутое пальто. Смотрит на Кристину, а та рядом усаживается. Пара минут тишины, а потом Крис выдаёт хрипло: — Прости. Малышенко удивлённо на неё смотрит, молчит, а потом кивает: — Ага. Я… не злюсь, короче. Гриффиндорка кивает, а потом губы облизывает и, зажмурившись, отворачивается. Спрашивает тихо: — Чем пахнет твоя амортенция? Шатенка вздрагивает. Бледнеет сначала, а потом краснеет. Порывается встать, сбежать навсегда куда-то, потому что ей кажется, что Крис догадалась. Но та, услышав шорох, глаза распахивает и, развернувшись, хватает её за щиколотку, заставляя повалиться обратно. Слизеринка смотрит на неё, быстро моргает, а потом выдает: — Не твоё дело. А Захаровой больно. Она морщится и кивает, а потом вдруг признается: — Моя пахнет смородиной, мятой и тёмным шоколадом. А ещё… камином. Виолетта тяжело дышит, смотрит на неё огромными глазами, которые под солнечными лучами зелёные — зелёные. Тянется к Крис, не веря в то, что слышит, а потом шепчет едва слышно: — Яблоки, вишня и… собачья шерсть. А ещё ванильное мороженое. Теперь расширяются глаза Кристины. Она головой качает, отрицая очевидное, а потом вдруг вплотную к слизеринке пододвигается, смотря прямо в глаза. Мягко произносит угрозу: — Прокляну, если врешь. А та качает головой: — Не вру. И тянется к светлым губам, потому что хочется. Очень-очень. Ветер разносит золотые листья, те попадают на озеро, а двум девушкам вместе хорошо. Виолетта лежит, сверху горячая Захарова, которая очень хорошо целуется, приятно сжимает бедра и радуется каждому судорожному вздоху. Она ставит алые метки на шее Вилки, зная, что та потом даст ей подзатыльник, кусается и целуется так, словно съесть хочет, а Малышенко хорошо. Для неё это лучший день в жизни. Лучший, потому что именно сегодня она сама себе призналась, что давно влюблена в Кристину и… та ответила ей взаимностью. — Блять, только не трахайтесь здесь, пожалуйста, тут же дети могут пройти. Кира смотрит на них с насмешкой, прислонившись к дереву боком. Обводит взглядом тёмных глаз растрепанные волосы подруги, в которых запутались золотые листья, переводит взгляд на красную Захарову, а потом хмыкает: — Дошло, наконец-то. *** — Блять, дай мне одеться уже, а. Вилка недовольно бурчит, пытаясь натянуть на себя юбку. Бледная кожа покрыта укусами и засосами, Малышенко совсем немного смущена и совершенно не немного опаздывает на зелья. Захарова, сидящая на кровати, только хмыкает и тянет её на себя, откидывая юбку в сторону. Валит на кровать, где они меньше часа назад вместе лежали, а потом сверху удобно устраивается, скользя горячими ладонями по всегда желанному телу. Виолетта голову в сторону отодвигает, чувствуя горячие поцелуи на коже, а потом упрямо повторяет: — Захарова, отпусти, мне надо одеться… и я опаздываю. И ты опаздываешь. Гриффиндорка не слушает. Выцеловывает и выцеловывает уже красную кожу, заставляя слизеринку хрипеть и жмуриться, а потом хрипло говорит в красное ухо: — На отработку потом вместе сходим. И спускается поцелуями ниже, к ключицам, груди… Белье летит в сторону двери, а Малышенко уже не вырывается. Стонет только и говорит, что отомстит Захаровой. А та смеётся и делает то, что лучше всего получается. Затыкает Виолетту поцелуем, а потом заставляет повторять свое имя снова и снова. Кто же знал, что враги могут любить друг друга? Никто. Знала только Кира. Потому что у Киры, в отличии от этих идиоток, есть мозги.