self control

Oh, the night is my world

City light painted [boy]

— Не начинай это снова. Что еще было говорить сейчас? Карна слишком устал. Один раз он уже – кажется — жил против того странного правила, что иногда и сейчас называли полузабытым «дхарма». Ничем достойным, ничем желанным это не кончилось. С тех пор, как увидел первые сны о не-бывшем, он разумно что с него хватит не-выигранных битв. Горечь поражения — самая отвращающая вещь в мире — была ему более не нужна. Карна научился жить без сожалений. Привык. Свыкся. Сросся с тем, что должен был делать теперь. Хотя, лучше без «теперь». — Хочешь сказать, что «это» начать могу лишь я? — до притороно прогорклой боли знакомый голос. Рычаще-бархатный — так звучит дорогая ткань между пальцев, если провести по её багрянцу с трепетным вожделением. Карна больше такой ткани касаться не хотел — хватило когда-то (на самом деле — не хватило, но лучше о (т)пустить) — Тут уместнее «не начнём это снова». Дурьодхана. Его слова — как всегда — хитрее чем у богов Его лицо — как всегда — прекраснее, чем Кама. Мало, что изменилось, если попытаться представить, что вообще изменялось: волосы чернее густой смолы; на лице улыбка — жаркая, как отблеск алого зарева; в глазах — буря ночи; уверен в каждом жесте, в каждой спесивой усмешке. Высокий, крепкий, сильный, широкий в плечах, манящий — Карна и это опускает. Или упускает? Карну угораздило (именно так) встретить того, кого встречать не стоило бы. Что он вообще забыл в этом доме, более роскошном, чем вся жизнь Карны за последние лет тридцать или больше? Даже кровавые цветы в объятиях прозрачных ваз были дороже, чем весь Карна — его плоть и поношенная шкура. Их встреча — нечестная игра. Только чья? Их самих или… иных, которых не должно уже быть. Хочется просто уйти и не повторять дословно того, что снится порой в дымке перед пепельным рассветом. Гордецы не любят проигрывать дважды. — Я не собираюсь начинать. Знаю, что ты захочешь — в тебе слишком много азарта. — «Да», ты «хорошо» меня знаешь. Но, все-таки, не в совершенстве. Карну стрелой подбивает под ребро надменное «но». Короткое слово бьет хорошо, метко. Однако, такую стрелу можно стерпеть — он теперь много, чего мог стерпеть (научился, наконец): отца, работу, мать, суетливую жену, порой — сыновей. — Знаешь, тоже не имею желания повторяться. Мои нынешние планы не включают в себя то, что видится тебе и мне, — Дурьодхана смеётся. Так сладко. По его губам будто бы бежит приторный, липкий сок. Крупными каплями, неспешно. Мучительно. Они понимают друг друга с полуслова. Без слов. Говорят столь свободно о том, о что им самим в руки падает лишь обрывками страниц старой книги. Насколько всё сказанное странно — настолько для них и обычно. Кажется, мутно, так уже происходило — Карна и Дурьодхана говорили на одном языке, который не был доступен чужим. Пока Карна думает, как лучше и вернее показать Дурьодхане свою спину, тот бросает (не)ожиданную издёвку: в своей роскошной манере умело, но столь безнадёжно. — Уйдешь? — его смех низкий и призывный. Так трубят в раковину, взывая к сражению. К битве. К поединку равных. — Да, — Карна прикрывает глаза послушно, но уверенно. Он ведь правда смирился — за все свои жизни и не-жизни. Однако, убеждать себя выходит не до нужной степени — шаги Карны замолкают вместе с его голосом. Может, всё сказанное самому себе про долг и смирение, конечно, и блажь. Может, будь на месте Дурьодханы другой мужчина — Карна бы и согласился остаться. Отбросить на время скуку и тоску его правильной жизни. Развлечь себя: хотя бы немного развлечении он заслужил. Но на месте Дурьодханы — только Дурьодхана: чрезмерно знакомый. Его аромат похож на летнюю грозу, но его взгляд — пламя, которое палит пальцы. Отголоски былого шелестят в голове: лепестками оранжевых цветов, пятном крови, шепотом белых одежд, крепкими ладонями на собственном плече, затухающей лампадой во мраке, мокрым песком золоченого берега. Среди всех осколков не-сбывшегося уже не «чья-то» ярая улыбка терзает глаза. Дурьодхана остался все тем же — те же не нашедшие удачи клятвы. Порывистый, но не побеждающий. Щедрый, но опрометчивый. Пылающий, но сгоревший. Но все-же. И Карна остался Карной — увы. Просыпаются они, конечно, в одной постели.