self control

In the day nothing matters

It's the night time that flatters

Собственно, у Дурьодханы правда не входило в планы его – кажется — очередной жизни губить эту самую жизнь столь быстро. Не то, чтобы всё было прекрасно, даже при деньгах и связях хватало личных проблем — но всё равно, такое положение дел было многим лучше, чем «как-бы-жизнь» посреди ночного кошмара. Дурьодхана в целом предпочитал в это удручающие сонное «как бы» не особо верить и не особо воплощать его в реальном и осязаемом: как ни как, там что-то знакомое пожирало по частям. Липкие сны наяву заботливо рассказывали в каждый из дней, почему в планы не стоило включать нарушения давно установленных правил игры: иногда среди изумрудных ни то перьев, ни то змей, по шее вдруг взвивалось нечто. Черное, скребущиеся нечто, что так хорошо умело обгладывать ребра, шепча очередную пустую глупость в уши. На которую Дурьодхана (не только, вроде бы) во снах каждый раз, отчего-то, слишком спешно соглашался. Разводили его, как мальчишку. Вновь позволять усмешке черноты возвращать себя в пелену бурых ароматов и вереницу надломленных, вроде бы, тел, было излишним. И всё же, поступать иначе (когда дают словно бы шанс, словно бы испытание, словно бы искупление), весьма трудно, когда рядом с тобой (считай) божество. Карна — хорошее имя. Прекрасное, если быть точным. Совершенное, если ни упускать ни единой детали. Но Дурьодхане всё-таки больше нравилось шептать губами в собственном одиноком сне или смешение их дыханий другое — «Радхея». Обязательно с шипящей приставкой «мой». Радхея, кстати, сейчас забвенно спал подле, стараясь покрепче придушить шелк подушки сильными руками. Во сне он не был безмятежен — но оттого чужая влекущая красота не умалялась. Интересно, тогда (если них вообще было «тогда») он тоже так спал? С удручающим и тревожным изломом бровей, какой-то терпкой и горьковатой хмуростью. Словно бы готов в любой миг открыть глаза и взяться за оружие — любое, какое найдет. «Открыть глаза». У Карны цвет глаз напоминал сейчас миндаль — но во взоре все равно клубилось что-то вроде потрёпанного жизнью золота. В его взоре — распаляющиеся огарки солнца на рассвете. Дурьодхне (по)нравилось впиваться своим взглядом в чужой так же крепко, как он впивался своими губами в шею Карны. Что-то знакомое и вызывающие привыкание. Точнее, взывающие к привыканию, которое нужно было как-то стереть из грядущего завтра. Сражаться Дурьодхана всегда был готов. Но вот сражаться с самим собой и перебарывать собственные редкие зависимости (особенно от людей) — ему ни то, чтобы нравилось. Однако, куда им деваться? «Начинать снова» — невнятная, но однозначная глупость. Которую не оспорить даже такому умелому в словах человеку, как Дурьодхане. И всё же. Карна спал рядом, в их общей (на эту ночь) постели. Можно было вслушиваться в мерное дыхание. Скользить с упоением глазами по чужой загорелой коже. Усмехаться самодовольно, касаясь кротко прядей чужих волос, теперь коротких. Столько удовольствий среди линий чужого тела. Они оба знали, без ненужных обетов, что просто так, от забавы ради, вместе они сойтись не могли. Кто-то забытый вновь бросил игральные кости, начиная очередную партию надоевшей игры. Кто-то вновь затянул паршивую мелодию. Однако, ответить кто всё это творил, и зачем — Дурьодхана не мог. Скорее чувствовал смутно, что так оно и было, так оно и есть. Что так и будет, стоит им только «начать». Тогда прахом пойдут все прозрачные надежды на попытку сделать всё лучше, сделать по новой. От «нечего делать» ни один якобы бог, ни один политик не станет сводить людей в одном месте. Тем более людей, что слышали дыхания друг друга, вели беседу без лишних слов, знали о каждом все, что можно было знать. А еще переспали в первую же встречу. Правда, искренне не хотелось вновь испытывать прошедшее. Хотя, что именно прошло, став прошедшим, Дурьодхана не решился бы сказать: что-то ушло, оставляя за собой раны, увечье, грусть. Они оба, в поволоке дыма от сигарет, ощущали, что «раньше» — в их, должно быть, придуманном кем-то «раньше» — как-то не задалось. Все решения оказались идиотскими, все обещание развеялись прахом. Снова совершать одни и те же ошибки? Нет — у Дурьодханы отбило желание вновь и вновь добиваться несбыточного. И всё же. Радхея лежит так близко, что это наводит на дурные мысли. Его грудь вздымается, порой он переминает через сон жесткие пальцы. Знакомый и одновременно незнакомец: необычное чувство, неописуемое. Удивительно жаркое, как и их ночь. Дурьодхана решает не ехать сегодня на работу, выставить беззвучный режим на телефон, не сыпать предупреждать о сорванной сделке, и просто немного забыть. Забыть о том, что же все-таки было и о том, что же все-таки будет. Если они «начнут», причем «оба начнут». Дурьодхана обнимает Карну за талию, пытаясь нагнать на себя предутренний сон, который им предстоит разделить. Когда Радхея лениво поворачивается к нему, носом касаясь плеча и ключиц, прижимаясь теснее и безнадежнее, Дурьодхана наконец закрывает глаза.