self control

You take my self,

you take my self control

Сил не было. Хотелось просто лежать, забывая о том, каково это — думать и вспоминать. С первым Карна справился. В какой-то момент он просто откинулся на каменный пол. Спину под футболкой обдало холодной сыростью. Стеклянная пыль поначалу впилась в лопатки, но быстро истерлась в еще большую труху и затихла. Валяться среди осколков былой роскоши — весьма неплохо, даже приятно после всего. Если бы это можно было назвать «руганью», то они «ругались» долго, препирались и сыпали проклятиями, стараясь доказать друг другу, кто же больше страдал. Почти брачная ссора. Не считая того, что Карна выпустил пару пуль, разгромил гостиную, кажется, разбил окно, и тысячу раз спросил, срываясь на крик, «зачем я вообще связал себя с тобой?». Усталость навалила после того, как вопрос так и остался без ответа. Когда гнев выгорел, тело стало похоже на шелестящий прах, мысли рассыпались. Отпустило. Хотя, Карна думал, что после всего, что было, он и правда пристрелит. Но не вышло. У Карны, кажется, в этом смысле никогда не выходило завершить начатое: отказаться от того, кто причина твоих страданий. Сначала ты живешь и дышишь мыслями, что тебя искренне любят — а через пару чужих хреновых решений понимаешь, насколько всё плохо. Самое ужасно во всём — то, что после ярости приходит чрезмерно ясное понимание: даже будучи инструментом или удачным броском в игре, Дурьодхана — все еще человек, который все еще дорог. Дорог-дорог-дорог. И ты ему — дорог. Даже если «любовь» чужая не «искренняя» и, может, трусливая, а еще, возможно, «алчная», и уж точно «неправильная». А, может, — у Карны снова завышенные требования ко всему сущему, и все с Дурьодханой в порядке, как и с его любовью. Ну, насколько может вообще быть. Карна, как ни как, всегда смиренно ожидал от мира иного, нежели возможного. Во мраке гостиной — или того, что от нее осталось — становилось постепенно легче дышать. Грудь успокаивалась. Мир вновь становился блеклым, собственный огонь поспешно остывал. Всё вновь приходило к одним и тем же словам, одним и тем же решениям. Шаги Дурьодханы по битому стеклу звучат скрипящей похоронной песней, и Карна закрывает глаза. Пеня для него, песня красивая, и, что таить, желанная. Карна не хотел бы сейчас слышать чужое дыхание — слишком спокойное, почти мертвое. Карна не хотел бы сейчас видеть, даже прикрыв глаза, чужое лицо: потерянность на грани с возмущением, боль на грани с отчаянным желанием спасти. Спасти, что самое убогое, даже не себя. Карна не хотел бы сейчас радоваться тому, что Дурьодхана все-таки подошел ближе. Вновь и вновь подходил. Их мир похож на изрисованную краской мшистую стену — рисунок выцвел и сомкнулся, цвета поблёкли, линии потрескались местами. Но путанный и переплетающийся узор всегда всё тот же: и там, где есть узлы — ничто их уже не сотрёт до конца. Дурьодхана садится рядом. Карна ощущает каждый его жест и взгляд. Потому что они связаны крепкими узами, у которых нет имени; узами, у которых даже нет права на существование. Так паскудно иногда понимать. Понимать, что как бы Карна не пытался молчать раньше, как бы не пытался что-то наконец высказать сейчас — закончится все одинаково. Дурьодхана не изменится, он не изменится. Хотя. Нужно ли менять то, что и так тобой любимо? Дурьодхана всегда будет собой — человеком, которого Карна выбрал. А другой, тот, кем стоило бы стать, он мог бы быть вообще нужен? — Моя любимая ваза и свежий букет калл, — голос Дурьодханы бесцветным эхом гуляет по разрухе его же дома. Обиды в бархатных отзвуках уже нет, осуждения уже нет. Голос предательски спокойный. Редко его таким услышишь — смирившимся. И вымученным. Но после всех криков — прощается. Они упрекали друг друга в глупости и трусости часа два или три. Карна обещал все же спустить курок, Дурьодхана время от времени подавал голос, чтобы сказать, какой же он несчастный и вновь неоцененный по достоинству (хотя, жаловаться на «недооцененность» — привилегия Карны). Круг не замыкался, обвинения и обиды не кончались. Пробивало порой на смех: они столькое не могли терпеть друг в друге, даже странно, как при этом им не было противно быть рядом? Однако, нет — не было. Почему именно так? О, Карна честно пытался понять, при этом круша очередную статуэтку апсары. Пытался осмыслить, как он и правда оставил в живых человека, который сначала громче него усмехался над желанием быть вместе, которое их убивало; а потом сам же первый решил убежать, перестав встречаться взглядами, не отвечая ни на одни звонок; словно бы растворился, словно бы бросил; — На ремонт придется потратить прилично, — цокая языком, Дурьодхана говорит в пустоту, чтобы не было тихо. Он не любит тишину. Она его пугает. Теперь у Дурьодханы уже тоже нет сил что-то менять и до последнего спорить. Очередная его попытка устроить интригу, где он бы выиграл — провалилась. Потому, что Карне уже слишком надело доверять. Точнее, а вверять. Вверять себя в чужие руки всецело. Хоть что-то, да и будет теперь по-другому. Мелочи ведь можно изменять. — Переживешь и найдешь деньги, — Карна бросает тихо, почти хрипит. Не открывает глаз. Вытягивает одну руку в чужую сторону. И раскрывает ладонь. Дурьодхана не медлит — вкладывает свою ладонь в его. И Карна на краткий миг, когда его обдает теплом чужой кожи, почти готов простить и быть прощеным. — Я хотел, как лучше. Но делал это «лучше», как умел, — чужие слова ровные. Теперь они говорят так, словно бы пережили недели на поле боя и им уже на всё плевать. Хотя, конечно, что-то вроде боя в этой комнате и было — но опустим. Карна хмуро молчит, сжимая чужие пальцы крепче. Когда он только раскрошил пулей чужое окно — тогда Карна еще не хотел соглашаться с тем, что слова Дурьодханы о «ради тебя» — правда. Как можно «во благо» перестать отвечать и перестать смотреть на Карну? Будто бы он какой-то оборванец, игрушка в руках господина? Нет, гордость Карны не желала такой «правды». Но теперь — так и быть, стоит признать очевидное: Дурьодхана не врал про «лучше». Карна и сам, может быть, с натяжкой, но сам хотел, как «лучше». Лучше убить то, что любишь. А не быть брошенным. Причем, брошенными были бы они оба — Карна просто избавлял от страданий. — Наше «как лучше» — мучительная праведная скука, в ней нет смысла, — Карна говорит тихо и бесцельно. Дурьодхана клялся пару раз, что лучше пусть Карна будет дышать, чем умрет вместе с ним. Пару раз выставлял себя благородной жертвой. Но все же… каждый раз не мог не согласиться со «своим Радхеей», что жизнь смысла жизни — бред. Лучше играть в свою, а не в чужую, игру и повторить всё снова, чем остаться без единого наслаждения. — Да… Зато были бы живы, — прерывая сумрак тишины, Дурьодхана говорит без обычной уверенности. Карна ее подстрелил. Как и Дурьодхана превратил в костную пыль сомнения о том, что Карну могут не любить. Слишком уж полны виной были чужие глаза. Карна запомнил, как Дурьодхана смотрел: впервые так безнадёжно, но словно бы восхищаясь еще больше; словно бы громкие слова о том, что «да, давай, я хочу умереть от твой руки» были даже не совсем азартным вызовом; Карне этих глаз и слов хватило, что бы решить — пусть лучше Дуродхана будет лживым ублюдком, зато рядом. И зато будет принадлежать Карне. Не отвечая на чужое «были бы», Карна лишь глубоко вздыхает. Так, что скрипят и без того за много жизней уставшие ребра. «Мы начали это» — столько раз они это прокричали? «Я закончу» — говорил один. «А есть ли, что заканчивать?» — спрашивал другой. И в итоге, после всей слабости, надменности, страха, гнева, упрямства и глухоты, пришло какое-то озарение — они ничего не начинали. Потому, что ничего никогда не кончалось. Рука Дурьодханы в своей руке — теплая. Рука Дурьодханы в своей руке –нужная. Единственная. Века этого не изменят. Кошмары этого не сотрут. Серебро и павлиньи перья этого не отберут. Темнота густая. Наползает с улицы вместе с редкими скрипами угасающих фонарей. Карне кажется, что они оба сейчас вновь в каком-то их общем дурном сне. Где пахнет тухлым мясом, где роятся мухи, где все несчастны. Карне хочется верить, что кошмары кончаются. Он знает, что в их жизни ночью бывают и благословления — сновидения о вечном и преданном, об аромате желтых цветов, о переливах красивых лиловых одежд, об общем смехе, о верности до последнего костра. От Дурьодханы сейчас пахнет жасмином. Белым, как молоко. Слова и ссоры не изменят их. Не изменят того, что все-таки будет. Никто из них — всех них — не может отказаться от своих желаний. И Карна все-таки говорит: — Поцелуй меня. Дурьодхана — отходчивый, Карна знает. После ссор он умеет быстро сменять гнев на милость. Грусть — на страсть. Сейчас он медлит лишь по одной причине — боится. Не хочет разрушать хрупкий момент покоя. — Просто поцелуй. Ни о чем не думай, — все еще не открывая истерзанных глаз, Карна повторяет чуть громче. — Мы все равно трупы: либо убьем друг друга сами, либо убьют нас. Так, что не думай. Когда Дурьодхана усмехается привычно сладко и надменно, как умеет лишь он, Карна знает — гроза прошла, шакалы отвыли. На смену бури пришла влажная темная ночь, что прячет все грехи. — Как у тебя всё просто, — все еще сухо, но уже как-то по-другому сухо, звучит чужой глубокий голос. — А у тебя сложно, — Карна хмыкает слабо, но все-таки решает хмыкнуть. Им некогда расслабляться. Мир не изменился, они тоже — значит колесо дало новый оборот. Времени на примирение — мало. Губы Дурьодханы горячие.