Близость

      Солнце садилось быстро, словно спеша куда-то. Его огненный диск стремительно опускался за горизонт, подсвечивая морскую гладь оранжевыми и ярко-желтыми, с белесым оттенком, бликами. Через какие-то пару десятков минут должны были начаться сумерки. А жаль. Дазай рассчитывал еще немного порисовать, сидя на пляже. Не то чтобы он обладал выдающимися художественными способностями. Податься в творчество его заставила банальная скука. Здесь совершенно не находилось каких-либо увлекательных занятий. Здесь — в стране третьего мира, где никто и никогда его не найдет.       Хотя не сказать, что тут было плохо. Жарко, конечно, порой очень. И душно, особенно в полдень. Настолько душно, что дышать было трудно. Но Дазаю нравилось, ведь он дышать не хотел. Большое количество насекомых несколько напрягало, а маленький ассортимент товаров в местном магазине расстраивал. Однако это не проблема, ведь в остальном его все устраивало: старый деревянный дом, выкрашенный белой краской, пляж в пяти минутах ходьбы и прекрасная отвесная скала в десяти, золотистые восходы и алые закаты, теплый ветер, ночи, наполненные мерцанием звезд. Впрочем, ценил Дазай не это. Красоту природы он бесспорно признавал, но она его никогда не восхищала, чего нельзя было сказать о беззаботности, покое и свободному времени, занимавшему все двадцать четыре часа в сутки. Не жизнь, а мечта. Там, в Йокогаме, в прошлой жизни, Дазай мог только мечтать о бессрочном отпуске у моря. Сейчас он его получил.       Однако счастья в нем не обрел. Слишком часто его мысли возвращались к тому, что он больше никогда не сможет вернуться, никогда не увидит коллег, в какой-то момент ставших друзьями. А он и не заметил. Никогда не предложит той милой официантке из кафе совершить двойное самоубийство. Не навестит могилу Оды. Но такова была цена свободы.       Ее Дазай действительно обрел. В том смысле, что он больше не находился в тюрьме. Но и отправиться, куда вздумается, возможности не имел. Проблема в том, что для всего мира такой человек, как Дазай Осаму, был мертв, и это накладывало определенные ограничения.       На самом деле, Дазай был жив, сидел на песке и царапал тонкие страницы дешевого блокнота острым грифелем карандаша. Думал было нарисовать свой автопортрет, но что-то пошло не так, и он заштриховал часть бумаги кривыми линиями. Получилась бесформенная размазанная клякса на плечах. Впрочем, если так подумать, то на Дазая она была похожа слишком сильно. Такая же пустая, не обладающая какой-либо личностью, но, при умелом использовании ластика, способная трансформироваться во что угодно.       Раньше Дазай не особо об этом задумывался. Нет, он понимал, что притворяется, но его это не заботило. Однако сейчас, ввиду большого количества времени и иных обстоятельств, Дазай начал заглядывать внутрь себя все чаще и чаще. Предсказуемо он видел пустоту. Но теперь она стала какой-то иной, словно начала обретать очертания, сжиматься. Вполне возможно, что когда-нибудь она уменьшиться настолько, что начнет поглощать саму себя, подобно черной дыре, и тогда Дазаю повезет, но пока он по-прежнему хотел умереть. Постоянно отвлекался от рисунка и думал о прекрасной отвесной скале. Волны с грохотом разбивались о нее, из-под них выглядывали острые, сточенные водой, камни. У его бренного тела не было бы ни шанса.       Дазай всегда этого хотел, умереть в смысле. Потому что не ощущал себя человеком, место которому есть в этом мире. Потому что он был лишним, неполноценным. Смерть виделась ему наиболее благоприятным исходом его жизни. Только вот, к сожалению, с самоубийствами не задалось. Сколько не пытался — все никак не получалось. Надежда оставалась лишь на скалу. И еще на другие способы почувствовать себя лучше.       Каждый день Дазай стоял на распутье между скалой и теми самыми способами. Сейчас тоже. Мог бы уже прекратить терзания, отправив свое тело в свободный полет, но… Он вроде как обещал и обещание держал, пусть и не видел ничего зазорного в том, чтобы его нарушить. Хотя как-то не хотелось.       Оставалось только вернуться в дом. Там было припрятано несколько бутылок дешевого пойла, выдаваемого за виски. Вообще Дазай скучал по хорошему саке, но в этом месте знать не знали о таком напитке. Но ничего. В ванной, прямо за аптечкой, лежала упаковка лезвий. Тоже неплохой вариант. Ну или сексом заняться можно, если, конечно, желание обоюдным будет. Принуждать Дазай точно не станет, обойдется выпивкой и парочкой порезов на и без того израненной коже.       Хотя от секса он бы сейчас не отказался. Почему-то именно это действо лучше всего помогало уйти от реальности и внутренней пустоты. Раньше, правда, Дазай к интимной близости был равнодушен. Возможно, вся суть заключалась в том, с кем именно ее иметь, и в прошлом он просто не находил достойных партнеров. А сейчас нашел. Себе на голову.       Впервые переступив порог старого деревянного дома, выкрашенного белой краской, Дазай еще напоминал себе, что они враги, но больше — нет. Последний раз это случалось больше месяца назад. Наверное, забывать не следовало. В прошлом они действительно являлись врагами, причем заклятыми. Однако теперь удивительным образом оказались в одинаковом положении. В положении изгоев, вынужденных скрывать от мира свое существование. Не всегда, разумеется. Однажды они обязательно что-нибудь придумают, но пока лучше залечь на дно. Это досадно, но совсем не так досадно, как осознание того факта, что среди них нет победителя. Они оба проиграли. Но быть может и выиграли что-то.       Дазай перелистнул страницу и черканул карандашом по бумаге, набросал очертания. Думал и его портрет нарисовать, но, как и в случае с собственным, на месте головы вырисовалась лишь темная клякса, отчаянная и мрачная. Наверное, это их и сблизило, заставило стать кем угодно, но только не врагами. Они были слишком похожи — это неоспоримый факт. От того они и понимали друг друга.       К темной кляксе Дазай пририсовал шапку-ушанку, пусть и не видел ее уже очень давно. Надо полагать, шапку изъяли в тюрьме, а новая не была куплена за ненадобностью. Но Дазай все равно нарисовал, после подумав, что вышло хорошо, пусть и без лица. Лицо бы у него все равно вряд ли получилось, разве что если он будет непрерывно на него смотреть.       Дазай захлопнул блокнот, ни на что смотреть не собираясь, но возможность посмотреть вдруг предоставилась. Краем уха он уловил почти бесшумные шаги по песку и обернулся.       В свете заходящего солнца одежда Достоевского казалось лилово-розовой, хотя, на самом деле, и льняные штаны, и рубашка свободного кроя с коротким рукавом были чисто белыми. Ветер трепал волосы Федора. Только сейчас Дазай вдруг обнаружил, что они стали длиннее и теперь доставали до плеч.       — Тебя бы подстричь, — сказал он.       — Мне и так нормально.       Достоевский опустился на песок рядом с ним, скрестил ноги и посмотрел вдаль, тут же зажмурившись от слишком ярких бликов на воде.       — Что делаешь? — спросил он.       Дазай открыл блокнот и продемонстрировал сперва свой портрет, а потом Достоевского.       — Вот. Нас нарисовал.       — Что это за хрень?       — Не, не хрень, тут глубокий символизм, — с наигранным пафосом произнес Дазай. — Отсутствие лиц обозначает отверженность и внутреннюю пустоту. В моем случае, еще и острое желание умереть.       — Опять о суициде думаешь? — недовольно спросил Достоевский.       Он повернул голову, и Дазаю удалось рассмотреть в его взгляде нечто, отдаленно напоминающее печаль. Он мог бы эту тему прекратить и перейти к чему-то более приятному, но некая подсознательная суточная потребность в определенном количестве шуток о смерти еще не была закрыта.       — Да, представляю, каким невероятно веселым будет полет, если я прыгну с той скалы, — он указал направление пальцем, — а приземление в воду, ммм… Просто сказка! Прямо как в аквапарке!       Достоевский тяжело вздохнул, откинув челку со лба.       — Мы же говорили об этом, — спокойно произнес он.       Да, говорили, и неоднократно, но вины Дазай не испытывал, не в его это стиле. Разве что немного досадно за самого себя стало.       Согласно тем самым разговорам, он должен был пытаться избегать постоянных мыслей о смерти, отвлекаясь на что-либо другое. В принципе, Дазай был не против. Все равно Федор, раз он уже пришел, со скалы ему прыгнуть не даст, да и порисовать больше не получится. Солнце зашло. Его последний луч ярко вспыхнул на долю секунды и пропал. Наступили дымчатые сумерки, предшествующие темной ночи. А ночи здесь действительно были очень темными.       — Ладно, пошли домой, — согласился Дазай.       — Пошли, — Федор кивнул. — Как насчет партии в шахматы?       — Не, в жопу иди со своими шахматами.       — Что ты тогда предлагаешь?       — У нас есть две бутылки виски, — довольно улыбнулся Дазай. — Нажремся и поебемся!       — Стихами глаголешь.       — Случайно вышло. Ну так что?       Достоевский пожал плечами в неопределенном жесте. По его лицу и настроению было заметно, что ничего против он не имеет. Все равно здесь слишком скучно.       — Хорошо, но только полбутылки. Завтра спасибо скажешь.       — Тогда подрочи в душе, это для тебя как половина секса будет.       — Разве это не тебе надо? Ты же первый предложил, — возразил Достоевский.       Тут Дазаю противопоставить было нечего. Он правда предложил и правда хотел. Но раз избавить его от суицидальных мыслей в интересах Федора, то пускай содействует. Впрочем, ему ведь тоже нравилось, иначе бы не ввязался в это, чем бы это не являлось.       Дазай отбросил блокнот и придвинулся к Достоевскому вплотную, совсем не заботясь о том, что песок набьется в карманы. Развернулся к нему лицом, уверенно положил руки на плечи и толкнул, падая следом. Они оба оказались лежащими на земле, Дазай веселым, а Достоевский — недовольным.       Перекинув через Федора ногу, Дазай чуть ли не лег на него сверху. Видел, что еще немного, и Достоевский выскажет ему все самые лестные слова, что сумеет подобрать. Но он успел не дать этому произойти, накрыв его губы своими. Поцелуй вышел влажным, но ленивым. Первое время Достоевский противился, позже разомкнул губы, позволяя себя целовать, еще позже начал отвечать.       Дазай отстранился будто бы нарочно, и Достоевский этим воспользовался, оттолкнул и ловко выполз из-под чужого тела, высказав:       — Блять, ну не здесь же!       — Брось, никто не придет.       Федор поднялся на ноги и потряс головой, желая избавиться от песчинок, попавших в волосы.       — Я несколько перефразирую твой совет. Смотри, снимаешь штаны, берешь в руку песок и дрочишь. Расскажешь потом, как ощущения.       Дазай усмехнулся, сказав:       — Ты конченый.       — Пошли домой, — равнодушно произнес Достоевский, прекращая словесную перепалку.       Молчание Дазая обозначало его согласие. Он встал с земли, захватив блокнот, и окинул море взглядом. Теперь оно было темным, но все таким же безмятежным, как и вся окружающая обстановка. Как и осознание того, что они в какой-то момент начали называть это место домом. Это успокаивало.       Дазай больше не думал о скале, теперь его голову занимали мысли о закате и о фиолетовых облаках, оставшихся на небе после него. Он словил себя на мысли, что за последние четыре месяца, проведенные вдвоем с Достоевским, он до неприличия часто стал задумываться о красоте.       Но это ерунда. Дазай развернулся и пошел вслед за Федором, предвкушая приятный вечер.