Близость

      Первое время жить вместе было до ужаса странно, однако, не сказать что плохо. Дазай просто отвык существовать с кем-то в одном пространстве. После ухода из портовой мафии он обустроился в собственной маленькой квартире, где и провел все последующие годы. В тюрьме, конечно, было иначе, но и там его зона обитания условно ограничивалась невидимыми стенами камеры. Да, Достоевский мог беспрепятственно за ним наблюдать, но все же он находился в другом помещении, если сказать так будет корректно. Теперь же они делили один дом на двоих.       В организации быта особых проблем не возникло. Точнее, Дазай просто не принимал в нем особого участия, скинув все на Достоевского. Однако тот, видимо не собираясь ему прислуживать, убирался везде, кроме комнаты Осаму и принципиально готовил еду только на себя одного. Дазаю пришлось обеспечивать базовые потребности самостоятельно. Правда, комнату он убирать нужным не считал, а его кулинарные способности сводились к яичнице на завтрак и белому хлебу с маслом и джемом на все остальные приемы пищи. С по-настоящему должной вовлеченностью Дазай только кофе варил. Зависимость от этого напитка заставила научиться его делать почти что в совершенстве.       Позже они с Достоевским пришли к некому консенсусу и договорились о подобии равноправия во всем, что касалось домашних обязанностей, но пока этого не произошло.       Дом был не сказать что большим, но и не маленьким. Раньше его, наверное, сдавали туристам, но недавний ураган, обрушившийся на эту местность, отпугнул поток посетителей, поэтому хозяин дома, мужчина за сорок, плохо говорящий по-английски, охотно согласился сдать его за совершенно небольшую сумму на неопределенный срок, не задавая при этом никаких вопросов.       В доме имелась терраса, один полноценный этаж и чердак. Комнат было не много, но хватало. Дазай занял спальню на чердаке. Треугольные своды крыши и вид на море, открывающийся из окна, показались ему уютными, и он решил, что обязан заполучить эту комнату себе. Однако Достоевский даже спорить не стал, ему было все равно. К тому же спальня на первом этаже больше пришлась ему по душе. Солнце туда почти не проникало, под окнами росли высокие кусты, загораживающие большую часть обзора. Его это вполне удовлетворило.       Главной проблемой дома было наличие только одного санузла. Он был достаточно просторным и симпатичным в какой-то степени, но он был один, и замок на двери не работал. Разумеется, они оба умели стучать и ни разу правилами приличия не пренебрегли, но Дазая все равно это не устраивало.       Ванная комната всегда была для него неким сакральным местом, вне зависимости от того, где конкретно он жил. Она словно стала для него храмом, где он может побыть наедине с богом. Правда в бога Дазай никогда не верил. В своей жизни он полагался лишь на веру в себя, тем самым обретая статус, подобный божественному. Исходя из этой логики, единение с богом для Дазая обозначало единение с самим собой.       Ванная комната стала тем местом, где он мог это осуществить. В ней он спокойно оставался наедине с собой. И наедине с упаковкой лезвий. Конечно, он мог бы и в спальне этим заниматься, но куда удобнее было, когда имелся доступ к воде и аптечке. К тому же санузел обладал определенной атмосферой, поэтому Дазай предпочитал его.       Именно общением с собственным «я» и занимательным взаимодействием с лезвием, он занимался в тот день. Точнее был уже вечер, стремительно перетекающий в ночь. Стемнело уже давно. Дазай сидел на полу, прислонившись спиной к бортику ванной. В комнате было прохладно. Сквозь распахнутое окно внутрь проникал свежий ночной воздух, пахнущий морской солью. Оттуда же доносилось звонкое пение цикад.       Штаны Дазай снял, оставшись в одном белье и футболке. На самом деле, ему больше нравилось резать руки, а не ноги, но те еще не зажили с прошлого раза. Нет, на них было свободное место, но Осаму все равно решил пока оставить их в покое.       Он размотал бинт на бедре и скользнул кончиками пальцев по белесым выпуклым шрамам. Его переполняло восторженное предвкушение. Дазай вытащил новое тонкое лезвие из упаковки и снял с него бумажку. Оно угрожающе блеснуло, отразив холодный свет лампочек на потолке.       Дазай, широко улыбаясь, прижал лезвие к коже, надавил и провел. Быстро, так, чтобы не мучаться от боли. Боль он не любил. Причина того, что он режет себя, крылась в ином. Это просто помогало расслабиться, отпустить себя.       Видя, как на ровном порезе выступают крупные капли крови, Дазай медленно выдохнул и после провел лезвием по коже в другом месте. Улыбка сползла с лица, больше не было смысла притворяться. В моменты подобные этому, Дазай мог заглянуть в собственную душу. Посмотреть в темную бездну и почувствовать на себе ее ответный пронзительный взгляд. Отчасти это было даже жутко, но он видел себя настоящего. То немногое, что от него осталось. И это даже радовало.       Еще один порез, и больше не было пусто. Мир начал обретать наполненность, краски будто бы стали ярче. Дазай чувствовал боль и немного злился от этого, но она же давала ему понять, что он все еще жив, что он здесь, что он настоящий.       Чем больше было порезов, тем лучше Дазаю становилось. Он словно делался счастливым, видя, как алая кровь течет по его бледной коже, с глухим стуком падает на белую кафельную плитку и расцветает на ней, подобно цветам. По телу разливалась приятная усталость, голова немного кружилась, но и это казалось приятным. Дазай обрел гармонию, ложно ощущая себя нужным в этом мире. Будь у него возможность, он бы остался в этой иллюзии навечно.       Но возможности не было. А иллюзия развеялась намного раньше, чем он рассчитывал. Все испортил стук в дверь.       Дазай вздрогнул. Он не ожидал, что Достоевский придет, так как последний в такое время уже спал. Сразу после Дазай до глубины своей несуществующей души разозлился. Его отвлекли от одного из немногих дел, которые ему по-настоящему нравились.       — Ты скоро выйдешь? — послышался голос из-за двери.       — Проваливай, — едко бросил Дазай и добавил: — Воспользуйся кустами под окнами твоей спальни, а вместо туалетной бумаги можешь взять салфетки с кухни.       — Очень смешно, — саркастично произнес Федор.       Взгляд Дазая зацепился за сломанный замок на двери. Он прикинул шансы того, что Достоевский войдет. Скорее всего, он не станет так делать, но вероятность к нулю не приравнивалась. Если ему действительно что-то нужно — он войдет. Поэтому необходимо было убедить Достоевского в том, что ему здесь ничего не нужно.       — Если кусты тебя не устраивают, то потерпи пятнадцать минут!       — Что ты там делаешь? — спокойно спросил Федор.       Дазай размазал теплую кровь по бедру пальцами, поднес их к губам и облизал. На языке тут же появился металлический привкус. Он был противным, но от чего-то казался притягательным.       — Тебе в подробностях рассказать или как? Вообще-то невежливо спрашивать у людей, чем они в туалете занимаются!       — Можешь не отвечать, — произнес Достоевский, — просто скажу, что ты полку на кухне не закрыл.       Полку? И тут до Дазая дошло. С досадой он подумал о том, как мог столь позорно облажаться. В полку на кухне он сложил бинты, купленные сегодня в аптеке. Так-то они хранились в ванной, но тогда, днем, ему было слишком лень их относить, поэтому бинты отправились в то же место, что и фольга. Сейчас, по дороге в санузел, Дазай их забрал. Но полку не закрыл, и Достоевский все понял.       Никаких сомнений на тему того, что Федор знает о его пристрастии к самоповреждениям, у Дазая не было. Он по любому понимал, что скрывается под бинтами, пусть вживую никогда и не видел. Осаму не было стыдно. Пока Достоевский не лез не в свое дело, ему было все равно. Однако он не хотел, чтобы Федор увидел.       Сердце вдруг дрогнуло от мысли о том, что их разделяет только тонкая дверь со сломанным замком. Если Достоевский толкнет ее, то он увидит… Что он увидит? Слабость? Безумие?       — Я могу войти?       Голос Федора звучал ровно и будто бы более серьезно, чем обычно.       — Зачем, то есть иди нахуй.       Дверь скрипнула.       Дазай поднял голову, встречаясь с лиловой бездной чужих глазах.       Достоевский просто смотрел. Потом он подошел ближе, опустился на колени, садясь на пол. Его лицо отображало нечто среднее между отвращением и любопытством. Он внимательно изучил чужую изувеченную кожу, так, словно пытался нечто прочесть в полотне старых шрамов и свежих порезов.       — Пиздец, — спустя долгую минуту некомфортного молчания вздохнул он.       Дазай усмехнулся.       — Ты еще руки не видел.       — Ненормальный, неужели тебе правда нравится боль?       — Боль? — переспросил Дазай. — Отнюдь. Я терпеть не могу боль.       Достоевский отодвинулся, прижимаясь спиной к противоположной стене.       — Тогда зачем ты это делаешь?       — Потому что это приятно. Попробовать хочешь?       Дазай протянул ему лезвие так, будто оно было сигаретой, а они школьниками, познающими запретные удовольствия.       Достоевский посмотрел на него, как на умалишенного, и отвернулся, повторив вопрос:       — Зачем тебе это?       Посмотрев на лезвие в собственной руке, Дазай, недолго думая, вновь вонзил его в кожу на бедре и, дождавшись, когда Федор посмотрит на него, начал резать. Нарочно глубоко и медленно. Боль обжигала, но вид новых капель крови, смешивающихся со старыми, завораживал.       Достоевский напрягся, его пальцы сжались в кулаки, он начал дышать чаще, кровь подступила к щекам. Нервничал.       — Хватит, — не выдержав, потребовал он.       Дазай подчинился. Он тут же убрал лезвие и вручил его Федору, чтобы тот выбросил его в мусорное ведро, стоящее возле унитаза. Достоевский намек понял, он быстро забрал лезвие, и в этом была его ошибка. Оно впилось в палец, оставляя на нем неглубокий, но ощутимый порез.       — Черт, — выругался Достоевский.       — На лезвии была моя кровь, и теперь она смешалась с твоей. Не повод ли поклясться в чем-нибудь? — поинтересовался Дазай.       — Клянусь, что убью тебя.       Они сказали это в унисон, после наигранно рассмеявшись. Но смех очень быстро стих.       — Мне правда интересно, с какой целью ты это делаешь, — сказал Достоевский, рассматривая пострадавший палец.       — Ты не поймешь.       — Разве я не единственный человек на Земле, способный понять тебя?       В этом заключалась горькая правда. Никто не понимал Дазая так хорошо, как это делал Достоевский. Они были слишком похожи во всем, начиная от внешности и заканчивая складом ума. Но одинаковыми они не были. Скорее их можно было сравнить с зеркальным отражением.       Дазай посмотрел на Федора и на миг увидел в нем точную копию самого себя, только с немного другой прической и отличным цветом глаз. Он сидел в такой же позе, одну ногу поджав к груди, а другую вытянув, на нем тоже не было ничего, кроме белья и футболки, и по его бледной коже так же текла кровь. «А ты зачем это сделал?» — спросил Дазай у отражения, и оно ответило: «Потому что я испытываю все то же, что и ты. Я не знаю, кто я, я не знаю, что мне делать, иногда мне бывает так паршиво и больно, что хочется исчезнуть. Но, когда я режу себя, мне легче». Дазай возразил: «Вообще-то ты ничего не делал». Отражение усмехнулось, согласившись: «Да! — кровь пропала. — Я ничего не делаю со своим состоянием, я просто его игнорирую, но не обольщайся, мне все также хуево, может, мне даже хуже, чем тебе». Дазай потряс головой, и все исчезло.       — Ладно, отвечу на твой вопрос, — нехотя согласился Осаму. — Мои методы преодоления менее деструктивные, чем твои.       — О чем ты?       — Я всего лишь режу себя и периодически пытаюсь совершить суицид, ты же замахнулся на избавление мира от одаренных, чувствуешь разницу?       — Я хотел сделать мир лучше, избавить его от грехов.       — Не начинай, — закатил глаза Дазай, — ты хотел, чтобы тебе полегчало, не более. Но не получилось, что поделать, поэтому предлагаю тебе попробовать мои методы.       Достоевский промолчал.       Они оба испытали неподдельное понимание, и это было поводом насторожиться. Их отношения явно катились куда-то не туда.       Дазай потянулся к туалетной бумаге, оторвал несколько кусков и наспех вытер начавшую сворачиваться кровь с ноги. Отбросив грязную бумагу, он открыл бинты, предусмотрительно оставленные на полу рядом.       — Стой, — потребовал Достоевский.       Он встал и подошел к шкафчику над умывальником, достал оттуда несколько ватных дисков и антисептик. Дазай наблюдал за ним с неподдельным любопытством. Несколькими секундами позже Федор опустился на колени перед ним, глядя куда угодно, только не в лицо Осаму. Смочил ватный диск антисептиком и прижал его к ближайшему порезу. Дазай дернулся и зашипел, изображая недовольство.       В действительности он был крайне удивлен. Он не ожидал, что Достоевский вдруг решит помочь ему таким образом, если, конечно, это реально была помощь, а не какой-то злой умысел. Однако, будь здесь какой-то умысел, Дазай бы понял. В моменты, когда Достоевский намеревался сделать нечто плохое, он был другим. Его глаза нездорово блестели, а губы украшала коварная улыбка, сейчас же он пребывал в меланхоличном спокойствии.       — Как мило, — не смог не съязвить Дазай.       Увидь их кто со стороны, приняли бы за влюбленную парочку, наверное. Осаму сидел перед Достоевским в трусах, а тот заботливо обрабатывал его раны, пытаясь не касаться кожи пальцами, но все же иногда неспециально касаясь.       Федор наспех закончил и поднялся с пола.       — Дальше сам и, — он замялся, — и… Забудь.       Сказал так, будто сделал что-то постыдное. Впрочем, он и сделал. От него Дазай такого не ожидал, но отчасти был приятно удивлен.       — А еще говорил, что хочешь убить меня, — усмехнулся Осаму.       Достоевский вышел за дверь, бросив напоследок:       — Не особо, без тебя тут будет слишком скучно.       Осаму улыбнулся. Вообще-то и он Достоевского убивать не хотел по схожим причинам. Есть люди, смерть которых принесет куда меньше наслаждения, чем их жизнь. Это был их случай. Но раз так, то клятва на крови, пусть и шуточная, смысла особого не имела. Хотя, если они оба под убийством друг друга подразумевали нечто иное, то может и имела.