Близость

      Однажды Дазай сильно напился, и Ода привел его в свою квартиру, чтобы тот пришел в себя. Осаму принял холодный душ и лег на любезно предоставленный ему футон. Положил руку под голову и уставился в потолок, наблюдая за дорожкой света, проникающей внутрь через неплотные шторы. Комната кружилась и уплывала куда-то.       Ода присел рядом на пол, скрестил ноги и внимательно посмотрел на Дазая. Он тоже пил тем вечером, но не много, поэтому сохранял связь с рассудком пусть, наверное, и не до конца. Он глубоко вздохнул и неожиданно спросил:       — Дазай, ты когда-нибудь думал о семье? О дружбе? А о любви? Думал, что где-то в этом мире обязан быть человек, который поймет и примет тебя?       — А? — удивился Осаму, не совсем понимая смысл услышанного.       Он бы и на трезвую голову не понял. Не задумывался Дазай о таких вещах, для него это были просто слова. Но от размеренного и тихого голоса Оды почему-то стало печально.       — Я не знаю, Одасаку, я не знаю, — меланхолично вздохнул он.       — Чего не знаешь? — переспросил Ода.       Дазай горько усмехнулся.       — Ничего.       Ода тоже усмехнулся, сказав:       — Ты пьян.       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Резонно, — согласился Ода, — в таком случае, спрошу как-нибудь в другой раз.       Но он так больше и не спросил.       Потеряв Оду, Дазай задумался о дружбе и смог признать, что Одасаку был его другом — лучшим и единственным. Он не всегда и не во всем понимал Осаму, но делал это лучше, чем кто-либо другой. Дазай это ценил. Но, признаться честно, никогда после Оды он не пытался целенаправленно найти кого-то, кто, нет, не заменит его, но станет кем-то очень на него похожим. Дазай не думал о том, что такой человек существует. Не думал он и о любви.       Однако, спустя много лет после пьяного диалога в квартире Оды, Осаму вновь услышал вопрос о том, что для него любовь. Достоевский его задал. Но, как и тогда, он ответил, что не знает. Конкретно в тот момент Дазай, скорее всего, действительно не знал, но теперь…       — О чем ты думаешь?       Чужой голос выдернул Осаму из размышлений. Он обнаружил себя стоящим посреди комнаты и смотрящим куда-то в пустоту. Обычно Дазай не позволял себе столь глубоко погружаться в собственные мысли, но теперь все как-то само-собой произошло. Он дернул головой, избавляясь от наваждения, и пожал плечами.       — Да так, вспомнил старого друга.       — Ясно, — протянул Достоевский.       Он сидел на диване, закинув одну ногу на другую, и выжидающе смотрел на Осаму. Этот взгляд заставил последнего вспомнить о том, что они, вроде как, собирались прогуляться по пляжу.       Стоял вечер. Комната была наполнена мягким лиловым светом заходящего солнца. Дневная жара спала, уступая место приятной ночной прохладе. Здесь почти все вечера были такими, кроме тех дней, когда шел дождь, но этот почему-то ощущался особенным. В воздухе витало что-то терпкое и сладкое, и сама реальность будто бы стала другой, окрашенной в пастельные тона.       Дазай подошел к Достоевскому и протянул ему руку.       — Идем, — сказал он.       Федор коснулся кончиков его пальцев своими, но ладонь так и не сжал. На несколько мгновений их руки замерли в этом незавершенном, но трепетном жесте. Дазай хотел было спросить, в чем дело, видя некое замешательство на лице Достоевского, но потом сам заметил, что бинт на его руке размотался. Федор взял его край, видимо, намереваясь поправить, но Осаму убрал руку.       Ода был единственным человеком, которому Дазай позволил снять с себя бинты. Нет, конечно, еще были медицинские работники, вынужденные это сделать в попытке не дать ему скончаться от ранений, полученных в бою. Были ситуации, когда бинты разматывались случайно. Но это другое. Лишь Оде Осаму позволил избавить себя от них добровольно. Впрочем, Одасаку не спрашивал, но они оба были в курсе негласного соглашения, заключенного взглядом. Ода, умирая на руках Дазай, сорвал с него бинт, за которым тот прятал правый глаз. И Дазай будто бы почувствовал облегчение. Всего на одно мгновение, ему на смену тут же пришла всепоглощающая скорбь, но то мгновение останется в его памяти навсегда. Тогда Осаму поверил в то, что дружба существует.       А раз существует она, то вдруг существует и любовь? Вдруг существует человек, способный понять Дазая? В ту далекую ночь ответов на эти вопросы Осаму действительно не знал, но сейчас, кажется, был готов произнести растерянное «может быть». Все еще не «да», но уже давно не однозначное «нет».       Дазай посмотрел Федору в лицо. Теплый свет заходящего солнца делал его глаза еще более глубокими и яркими. В этой фиолетовой бездне хотелось утонуть.       — Размотай, — тихо попросил Дазай, вновь протягивая ему правую руку.       — Что?       Достоевский удивился, смутился. Он настолько привык к тому, что бинты Осаму неприкосновенны, что не мог в полной мере осознать эту просьбу. Не был уверен, что это правильно.       — Размотай бинт, — повторил Дазай, тут же добавив: — Если хочешь.       Достоевский продолжал смотреть с непониманием, а Осаму хотелось, чтобы он увидел. Правда хотелось. То есть, Федор и так прекрасно знал, что находится у него под бинтами. Он видел его шрамы и порезы дважды. Сначала те, что на бедре, после те, что на левой руке. Но тогда Дазай просто позволил ему увидеть, теперь же он разрешал. У него было желание стереть последнюю грань, что еще сохранялась между ними. Понимал, что, когда Федор уберет бинты с его кожи, они окончательно доверятся друг другу.       — Ты точно уверен? — уточнил Достоевский.       Казалось, что Федор тоже этого хочет, но будто бы боится.       — Да, — улыбнулся Дазай.       Достоевский осторожно взял край бинта и потянул на себя, медленно разматывая. На правой руке было не так много шрамов, но все равно они были: глубокие и не очень, ровные и кривые. Когда бинт полностью исчез, Осаму протянул Федору вторую, левую, руку, желая, чтобы с ней тот сделал все то же самое. Достоевский понял его без слов.       Когда лоскуты бинта медленно сползали с кожи, Осаму почти не дышал. Федор был предельно сосредоточен, словно делал нечто очень важное. Впрочем, так и было. То, что происходило сейчас, имело огромное значение для них обоих.       Бинт, только что покрывавший левую руку, оказался на полу. Дазай глубоко вздохнул, от чего голова тут же пошла кругом. Достоевский осторожно провел кончиками пальцев по коже Осаму, пока только с тыльной стороны руки, там, где все шрамы были старыми. После он с опаской перешел к внутренней стороне предплечья.       Минул почти месяц. Раны затянулись, но все еще выделялись ярко-красными полосами на бледной коже. Такими они были обречены оставаться еще долгое время, до тех пор, пока не сформируется рубцовая ткань. После они побелеют, но никогда не исчезнут. Выглядела картина ужасно, омерзительно в какой-то мере: свежие порезы поверх линий старых ран. И в то же время это выглядело невероятно красиво, как какое-нибудь абстрактное, но цепляющее произведение искусства.       Достоевский смотрел, скользил взглядом по изувеченной коже, а потом притянул руку Дазая к своему лицу и невесомо коснулся самой глубокой раны губами. Осаму вздрогнул, не ожидал чего-то подобного. Сердце замерло, и он вновь перестал дышать.       Федор продолжал прикасаться к руке Дазая губами. Очерчивал шрамы дорожками поцелуев. Глаза его были закрыты, но Достоевский будто чувствовал, где находятся порезы. Теперь Федор выглядел расслабленно и спокойно. А Дазаю вдруг начало казаться, что он умирает.       Только объяснить это чувство он не был способен. Просто… он просто чувствовал, что ему очень хорошо, но, одновременно с этим, он умирает. Все в этом мире перестало существовать. Остались только его шрамы и губы Достоевского, касающиеся их. Дазай смотрел, как Федор целует его кожу, и ему казалось, что раны исчезают. Не заживают, а именно исчезают.       Осаму смотрел на свою руку и теперь видел чистую кожу, подсвеченную золотистыми лучами заходящего солнца.       — Что ты делаешь? — тихо спросил Дазай, придя в себя.       Достоевский отстранился, выпустил его руку из своей и посмотрел на Осаму. Он казался удивленным, словно сам не понимал, что только что сделал. Так он и ответил:       — Я не знаю.       Дазай не знал, что такое любовь, Достоевский не знал, что он делает. И тем не менее они, кажется, идеально подходили друг другу.       Осаму улыбнулся, и еще какое-то время они просто смотрели друг на друга. Это был момент полного бездействия, но абсолютного взаимопонимания. Всего минута, может меньше, но казалось, будто он повлиял на все.       Опомнившись, Федор спросил:       — Ты больше не резал себя?       Дазай покачал головой, глядя на собственные руки. Разумеется, ему показалось. Шрамы были на месте, и останутся там навсегда. Зато переменилось их восприятие. Теперь, видя их, Осаму не вспоминал о боли, о пустоте, в попытках сбежать от которой он резал собственное тело, теперь он вспоминал, как только что Федор касался их губами. И он был благодарен.       Понимая, что вряд ли они теперь куда-либо пойдут, Дазай опустился на диван рядом с Достоевским.       — Тебе легче? — спросил последний.       Дазай задумался и понял, что да, ему легче. Федор сделал с ним то, что не удавалось никому до него, самому Осаму в том числе. Он показал ему, что в этом неправильном мире, сотканном из тьмы, возможно найти что-то светлое и настоящее. Показал, что даже таким, как они, в нем все же есть место. Да маленькое и неприметное, но оно есть. Они не лишние, они просто другие, не способные найти понимание со стороны других людей, но идеально дополняющие друг друга.       — Да, — сказал Дазай, — мне легче. А тебе?       Достоевский заправил прядь волос за ухо и неуверенно кивнул.       — Больше не ненавидишь себя? — поинтересовался Осаму.       — Я… я так и не понял, — честно признался Достоевский. — Я ненавидел себя слишком долго, чтобы столь резко перестать, но я могу сказать точно, что я думаю об этом куда меньше, когда ты рядом.       Дазай улыбнулся без самодовольства, но с радостью. Он действительно был рад тому, что сделал жизнь Федора чуть менее невыносимой, как радовался и тому, что тот может напрямую об этом сказать.       — Что насчет тебя? — спросил Достоевский. — Больше не хочешь покончить с собой?       — Я хотел совершить суицид слишком долго, чтобы столь резко перестать, но я могу сказать точно, что думаю об этом куда меньше, когда ты рядом, — зеркально отобразил фразу Федора Дазай.       Достоевский по-доброму усмехнулся.       — Но если я все же решу наложить на себя руки, то тебе придется стать моим партнером в этом деле.       — Не дождешься.       — Это мы еще посмотрим, — хмыкнул Дазай.       Он окинул Достоевского взглядом, в который раз думая о том, какой же он все-таки красивый. Но красивый не столько внешне, сколько своими извращенными идеями, гениальными мыслями и покалеченной, но по-прежнему живой душой.       — Удивительно вышло, — совсем другим, задумчивым, тоном произнес Осаму, — относительно недавно мы ненавидели друг друга, а теперь между нами…       Он резко замолчал и посмотрел в окно, где виднелся кусочек лилово-розового неба.       — Что между нами? — спросил Достоевский.       Они оба знали ответ на этот вопрос, но сформулировать его словами никогда не получалось. Раньше это казалось неважным, но теперь почему-то захотелось услышать какой-либо осязаемый ответ.       — Знаешь, — начал Дазай, — очень давно мой покойный друг спросил, думал ли я о том, что где-то в мире есть человек, который поймет и примет меня. Тогда я ничего толком не ответил, но теперь понимаю, такой человек существует — это ты, — Осаму вздохнул. — Еще он спросил, думал ли я о любви. Ты, кстати, тоже это спрашивал. Но… Любовь всегда казалась мне переоцененной штукой, с самим словом что-то не так, оно слишком пафосное и пошлое, так что не заставляй меня произносить его. Впрочем, полагаю, такой нужды нет, ты и так все понимаешь.       Достоевский кивнул. Он понимал.       — Мы стали очень близки, — произнес Федор.       — Близость, значит? — переспросил Дазай. — Что ж, это слово нравится мне куда больше.       То, что они сейчас сказали друг другу не было похоже на признание в классическом понимании, но, тем не менее, это было именно оно.       Следующие несколько минут были отведены под спокойное молчание, столь необходимое им обоим. После Достоевский спросил:       — Что будет дальше?       Дазай неоднократно и сам задавался этим вопросом, но так и не ответил на него, поэтому сейчас мог лишь пожать плечами.       — Как пойдет.       Наверняка Осаму знал только одно — он хотел бы остаться рядом с Достоевским. Федор кивнул, соглашаясь. Соглашаясь не с тем, что все будет, как пойдет, а с тем, что им действительно стоит держаться вместе.       Дазай наклонился к Достоевскому, желая поцеловать его, но тот отстранился. Федор взял Осаму за запястье и поднес его левую руку к своему лицу, вновь касаясь губами красных, только заживших, ран. Это было куда интимнее обычных поцелуев. Это было чувственно и искренне. Достоевский медленно целовал шрамы Дазая, и они исчезали, как исчезло и все остальное. Больше не было бинтов, не было ненависти, стен и границ, не было боли, пустоты. Друг у друга остались лишь они сами, взаимопонимание и доверие. И близость.

Конец