Близость

      Когда Дазай разливал виски по стаканам, за окном уже было темно. Он не заметил, когда солнце успело окончательно спрятаться за линией горизонта. Кажется, совсем недавно был красивый закат, он сидел на пляже и рисовал всякую ерунду в блокноте. А потом пришел Достоевский и наехал на Осаму за то, что тот опять думал о смерти.       В настоящий момент, на первый взгляд, Федор выглядел спокойным, но все же оставалось в нем что-то, выдающее внутреннее негодование. Достоевский стоял над умывальником и безуспешно пытался вытрясти из волос песок, оказавшийся там всецело по вине Дазая. Его брови были сведены к переносице, а глаза недовольно блестели.       — Хватит дуться, — фальшиво попросил Осаму.       На эту просьбу Достоевский никак не отреагировал. Дазай обреченно вздохнул и сказал:       — Не хотел я со скалы прыгать, это просто шутка была.       — Возможно, — пожал плечами Достоевский, — однако, ты слишком радостно сравнил прыжок со скалы с походом в аквапарк.       — Ну так я же говорю, что это шутка была! — возразил Дазай. — И… по правде говоря, я никогда не был в аквапарке.       — Логично. Твои бинты вызвали бы определенные подозрения, и тебя бы туда не пустили.       Действительно логично, но в аквапарк Осаму ни разу за жизнь не сходил по другой причине. Во-первых, не с кем было, а, во-вторых, особого желания не возникало. Плавать Дазай не особо любил, и кататься с горок ему бы тоже вряд ли понравилось.       — А ты бывал в аквапарке когда-нибудь? — спросил Осаму.       Достоевский закатил глаза. На его лице отразился немой вопрос: «Неужели я похож на человека, который заинтересован в посещении аквапарка?».       — Стало быть нет, — задумчиво протянул Дазай, не получив никакого ответа. — Кстати, а в России вообще есть аквапарки?       — Наверное, — равнодушно ответил Федор. — Никогда не интересовался этим вопросом.       — Странно, — удивился Осаму, — я был уверен, что их там нет. Разве могут быть аквапарки в стране, где круглый год зима, везде медведи и…       — Все пьют водку с младенчества, — перебил Достоевский, припоминая это несуразное заблуждение, однажды упомянутое Дазаем.       — Ну а я о чем, — словно не понимая подвоха, продолжил Осаму. — Вряд ли там есть аквапарки.       — Они там есть, уверен на девяносто девять процентов, — возразил Достоевский. — Хочешь проверю?       — Не, не надо, все равно в Россию мы пока что не собираемся, а вот в окрестностях поискать аквапарк можно.       — Зачем? — искренне не понял Федор.       — Неужели не хочешь сходить?       — Не хочу! — безапелляционно ответил Достоевский. — Мне хватило этого дурацкого надувного круга.       Он бросил взгляд на ярко-розового фламинго, уже которую неделю лежащего в углу возле дивана. Они воспользовались им лишь раз, больше желание купаться в море ни у кого из них не возникало. Они, как оказалось, совершенно не были поклонниками пляжного отдыха, в отличии от большинства людей.       Дазай усмехнулся, а Федор спросил:       — О чем мы вообще разговариваем? Какой смысл обсуждать все эти детские развлечения?       Осаму демонстративно налил еще больше виски в каждый из стаканов и поинтересовался:       — То есть ты предпочитаешь взрослые развлечения? Что ж, тогда иди сюда.       Они оба рассмеялись. Федор переместился с кухни в гостиную и упал на диван, потянувшись к своему стакану. Дазай поступил точно также.       — За веселье, — сказал он, подняв руку в воздух.       — Странный тост, — вздохнул Достоевский, — но ладно…       Раздался звон стекла. Стакан ударился о стакан, после чего они вновь рассмеялись. Каким бы странным не казался этот тост, он был хорошим. Дазаю и Достоевскому действительно было весело друг с другом, даже обсуждая нечто настолько несуразное, как поход в аквапарк, они получали истинное наслаждение от общения. Попробуй с ними поговорить на подобные темы кто угодно другой, они бы испытали лишь раздражение, но между собой Осаму и Федор были готовы часами обсуждать любую ерунду, совершенно от этого не утомляясь.       Дазай сделал несколько крупных глотков и поморщился.       — Ты же помнишь, что мы не должны выпить больше, чем половина бутылки, — сказал Достоевский, отставив свой стакан подальше.       Осаму помнил и, в принципе, был согласен. Несмотря на всю свою любовь к выпивке, мучаться весь последующий день от похмелья он не хотел. Да и ни к чему ему теперь было напиваться. Раньше Осаму прибегал к алкоголю, когда испытывал острую потребность забыться и отвлечься от реальности, но последнее время она посещала его все реже и реже. Однако Дазай не был бы собой, если бы не сказал:       — Ну и чего ты такой занудный?       — Я не занудный, — до милоты забавно возразил Достоевский.       — Правда? — вопросительно изогнул бровь Дазай. — Тогда давай возьмем его, — он указал пальцем на надувного фламинго, — и пойдем искупаемся в море.       — Нет, — отрезал Федор, — мы никуда не пойдем.       — Что и требовалось доказать! — радостно воскликнул Дазай. — Ты занудный!       — Дело не в этом, — вздохнул Достоевский. — Опасно купаться в море ночью и…       — Просто признай, что я прав, — перебил Осаму.       — Да пошел ты, — только и сказал Федор, вновь потянувшись к стакану. — Ты, кажется, обещал какие-то взрослые развлечения?       — Ладно, твоя взяла, — нехотя сказал Дазай, — не такой уж ты и занудный.       Осаму довольно улыбнулся и придвинулся к Достоевскому, закинув руку ему на плечи. Он рассчитывал еще немного поболтать о разном, но Федор, видимо, имел другие планы на эту ночь. Достоевский, залпом выпив содержимое своего стакана, припал губами к Дазаю. Сперва поцеловал в щеку, но очень скоро перешел к губам. Сразу целовал влажно и настойчиво.       На самом деле, Осаму рассчитывал на секс с самого начала. Еще тогда, сидя на пляже, он ожидал, что вечер закончится именно им. Хотя бы потому, что так заканчивались почти все их вечера, чему Дазай был искренне рад. С сексом сейчас все обстояло точно также, как и с алкоголем. Раньше Дазай использовал его исключительно, как короткое развлечение, но теперь же, с Достоевским, он получал от интимной близости истинное удовольствие. С ним секс был другим.       Каждый раз было по-разному, но всегда трепетно. Оказалось, что Достоевский в постели во многом отличается от Достоевского в жизни. Там он не был самоуверенным, не стремился обладать контролем над ситуацией. Наоборот, ему нравилось подчиняться, точнее, ему нравилось доверять себя Осаму. Дазай сперва думал, что это от неуверенности или недостатка опыта, но догадки его оказались ошибочными. Позже Дазай понял, что Федору это просто нравится и все. И видел он в этом нечто притягательное, трогательное. Он испытывал удовольствие не столько физическое, сколько моральное, от осознания того, что он имеет право обладать тем, кого некогда считал злейшим врагом. Причем последний дает на это свое абсолютное согласие.       Дазай в постели тоже становился другим. Себя он, правда, сравнивал не с собой из повседневной жизни, а с собой из взаимоотношений с другими людьми. Со всеми предыдущими сексуальными партнерами Осаму вел себя не сказать, что грубо, но явно равнодушно. Он не думал о них и их комфорте, заботясь исключительно о себе. Он позволял себе делать то, что, возможно, тем людям было неприятно только потому, что хотел этого. Угрызений совести, впрочем, Дазай на этот счет не испытывал, оправдывая себя тем, что те люди сами соглашались спать с ним.       Рядом с Достоевским он впервые понял, каково это — переживать не только о себе, но и о партнере. Дазай всегда спрашивал прежде, чем сделать что-либо, на что Федор не давал прямого согласия. Спрашивал Осаму и о том, как тот себя чувствует в процессе. Ему было важно, чтобы Достоевскому было приятно. Порой, думая об этом, Осаму усмехался и кривил лицо, слишком все это было слащавым. Но, если такова цена лучшего секса в его жизни, то пускай.       Дазай не шутил, считая их с Достоевским секс лучшим в своей жизни. Только с ним он понял, насколько это действие может быть невероятным. Оказалось, что оно может дарить не только разрядку и короткое забытье, но и стать новой формой диалога. Через близость они были способны сказать друг другу то, что не получалось выразить словами.       С Федором Осаму было приятно и комфортно. Он не боялся отпустить себя, полностью отдаваясь чувствам. Дазай не испытывал никакой брезгливости или чего-то подобного. С Достоевским он делал все то, что с другими людьми воспринималось унизительным и даже постыдным. Он хотел целовать его везде, быть с ним одним целым. Именно быть с ним, не обладать, пусть Дазаю и нравилось, как это звучит.       Федор был хорошим партнером. Он никогда не нарушал личных границ Дазая. Не трогал бинты, потому что тот об этом попросил. Не делал ничего, как и сам Осаму, без предварительного согласия. Хотя иногда Дазай злился на Достоевского, потому что тот ему отказывал, ссылаясь на усталость, головную боль или банальное «не хочу». Однако никогда не настаивал, относился с пониманием.       Вокруг темы секса им удалось выстроить адекватный диалог. И это действительно было важно. Куда лучше было спокойно обо всем поговорить, нежели ненароком выстроить стену из недопониманий и недосказанностей. Так, например, Дазай узнал, что Достоевскому нравится, когда Осаму с ним немного груб, нравится, когда его берут за волосы, нравится много и долго целоваться прямо в процессе. А Федор знал, что Дазаю нравятся его руки и шея, нравится касаться их губами и языком. Они знали, что им обоим нравится меняться ролями с относительно регулярной периодичностью. Знали, что предпочитают нечто среднее между страстью и нежностью. Как оказалось, в этом один из плюсов иметь постоянного партнера, в понимании потребностей и желаний друг друга.       Впрочем, отношения Дазая и Достоевского строились совсем не на сексе. Его могло и не быть, им бы все равно было хорошо вместе. Секс, скорее, являлся дополнением к интересным диалогам, не напрягающему молчанию и взаимопониманию. Хотя Дазай соврал бы, сказав, что он ему не важен. Важен, и еще как.       Благодаря сексу с Федором он много понял. Например то, что его тело — это не просто физическая оболочка для его неправильной души, которой можно причинять вред и от которой желательно избавиться как можно скорее. До Дазая наконец дошло, что его тело — это он сам, и что оно может приносить не только боль, но и наслаждение. Через секс Осаму дал себе понять, что он все еще жив, что он молод, и впереди еще есть время.       Разорвав поцелуй, спустя долгое время, Дазай обвел комнату взглядом.       Ее освещал теплый свет люстры, висящей под потолком. Он падал на мебель и предметы. Цвет дивана, на самом деле, светло-серый, теперь казался бежевато-коричневым. Сколько раз они уже спали на этом диване? Дазай, признаться честно, не мог вспомнить.       Его взгляд переместился к кухне. Возле умывальника, по ощущениям когда-то очень давно, они с Достоевским впервые перешли границу дозволенного, пусть тогда это и не было полноценным сексом.       Яркие лампочки отражались от лакированной поверхности кухонного стола. Когда-то было и на нем. Не для разнообразия, просто в тот вечер Осаму и Федор напились до такого состояние, что не совсем понимали, что делают. При схожих обстоятельствах было и у лестницы. Достоевский тогда стоял, держась за перила, откинув голову на плечо Дазая, а тот обнимал его сзади. Но, чаще всего, конечно, они занимались сексом в спальнях. Обычно в той, что была на втором этаже, потому что Осаму она больше нравилась.       Дазай взял в руку стакан и допил его содержимое. Виски был хорошим, но, по правде говоря, вкус ему никогда не нравился. Нравился только эффект легкого опьянения.       Еще раз осмотревшись вокруг, Осаму вдруг понял, что в этом доме, который они сняли, чтобы на какое-то время залечь на дно, слишком многие места и вещи напоминают о том пути, по которому они с Федором прошли прежде, чем оказаться в эту ночь на этом диване. Мысли об этом отозвались теплом в груди. Наверное, когда настанет пора уехать отсюда, Дазаю будет даже грустно.       Достоевский взял Осаму за подбородок и повернул его лицом к себе.       — Эй! — позвал он, видя, что Дазай погрузился куда-то вглубь собственных мыслей. — О чем думаешь? Неужели все еще хочешь пройти в аквапарк или на пляж?       Дазай так и не успел ничего ответить. Федор увлек его в очередной долгий влажный и немного пьяный поцелуй. И в пору было бы забыть о вопросе, но Осаму помнил даже тогда, когда они через пару минут отстранились друг от друга.       — Не, — покачал головой он, — в аквапарк точно не хочу, я передумал. Там, наверное, очень шумно и детей много. А вот пляж…       Не совсем трезвую голову Дазая неожиданно посетила идея. Она показалась ему весьма занимательной, и Осаму поспешил поделиться:       — Вообще я вспоминал, где в этом доме мы уже трахались. И… много где, если задуматься, но все это было в доме, понимаешь?       Судя по выражению лица, Достоевский не понимал, но определенно догадывался.       — На что ты намекаешь? — с подозрением поинтересовался он.       — Ну… Секс на пляже! Как тебе идея? Возьмем полотенце, чтобы не прямо на песке, пойдем туда и будем…       — Ужасная идея! — перебил Федор.       — ..любоваться звездным небом, — закончил Дазай.       Достоевский отрицательно покачал головой. Тогда Осаму потянулся к бутылке, думая, что если они еще выпьют, то Федор изменит свое мнение. Но тот перевернул свой стакан вверх дном и забрал у Дазая бутылку, чтобы он себе не наливал.       — Ну пожалуйста, — простонал Дазай.       Не то чтобы ему действительно хотелось заняться сексом на пляже. Скорее нет, чем да. Наверняка это будет неудобно, а еще комары могут покусать. Ему просто нравились такие несерьезные и в чем-то обаятельные споры.       Осаму резко поднялся с дивана, зашел в ванную комнату, откуда стащил полотенце, и демонстративно медленным направился к выходу из дома. Достоевский опередил его, став спиной к двери, тем самым загораживая проход.       — Либо спальня, либо никак, — бескомпромиссно произнес он.       — Все-таки ты занудный, — вздохнул Дазай, бросив полотенце куда-то на пол.       Федор улыбнулся и поцеловал Осаму в губы.       Спальня так спальня. Дазаю было не важно где, важно было лишь с кем. И здесь, к счастью, выбирать не приходилось. Достоевский был рядом, Достоевский целовал его в губы, и Дазай знал, что эта ночь будет хорошей, как и следующая, как и та, что придет после нее.