Остатки

Глава 1 Текст главы Особенность отчаявшихся людей в том, что они никогда по-настоящему не позволяют вещам заканчиваться. Всегда есть финальное приветствие Марии, преклонение колен и глупая атеистическая молитва, которая просит, чтобы все было по-другому. Это не исчезает со временем или постоянным отказом; это просто мучительно сохраняется, потому что что-то в глубине души всегда пытается убедить их, что, если они подождут достаточно долго, все вернется на круги своя. Особенность отчаявшихся людей в том, что они никогда по-настоящему не понимают, что они в отчаянии, пока не становится слишком поздно, и они лихорадочно набирают номер на своем стационарном телефоне с бутылкой выпивки, дрожащей в их ладони. Деймон ничего не мог с этим поделать — так он сказал себе. Он не виноват, что все так обернулось. Джастин была той, кто порвал с этим и ушел, казалось, в мгновение ока. Она даже не дала ему передохнуть, не говоря уже о том, чтобы все обсудить — может быть, все исправить. Его веки дрогнули и закрылись, и она ушла; конец. И теперь, конечно, она не отвечала на его звонки. Возможно, на тот момент она уже сменила номер. Это не казалось совсем абсурдным, учитывая, как быстро последовал остальной распад. Кроме того, она была намного умнее Деймона; ему потребовались бы недели, чтобы подумать о смене номера, а она, вероятно, сменила имя и переехала на другой конец света. Пленка спиртного стекала с ободка бутылки, когда его рука дернулась. Она не брала трубку. Вкус железа и опьяняющее головокружительное ощущение пронеслись по его сознанию. По крайней мере, наркотики подействовали, хотя на это ушло гораздо больше времени, чем ему хотелось бы. Каким-то нездоровым образом героин заставил его почувствовать себя ближе к Джастин. Именно она убедила его попробовать это в первую очередь; они сблизились из-за возбуждающей мысли о хите и липкого, кружащего голову опьянения, которое затуманило их мозги и заставило все казаться нормальным. Это было идеальное отвлечение от светской жизни двух гастролирующих музыкантов, а теперь это было отвлечение от того факта, что двое теперь стали одним. Он поставил выпивку на приставной столик и слизнул остатки с руки. Джастин ругала его за беспорядок, и он чувствовал странное желание сделать это сам. “Давай, Деймон...” Боже, кайф не чувствовал себя так хорошо теперь, когда он позволил себе снова думать о Джастин. На самом деле, он внезапно почувствовал, что может заболеть. Но тогда он пропустил бы репетицию, и Грэм понял бы, что что-то не так. Брюнет всегда мог сказать, когда Деймон был под кайфом, так же, как Деймон мог сказать, когда Грэм был пьян в стельку. Между ними всегда была какая-то телепатия, пьяная или нет, и помимо этого, они просто ... знали. Итак, Дэймон собрал кое-какие вещи и направился в студию, стараясь не думать о том, что все знали, что он под кайфом, или о том, что выглядело так, будто он плакал несколько дней подряд. Но когда он добрался туда, он понял, что его беспокойство было вполне рациональным. “Привет”, - поприветствовал его Алекс, лицо которого скрывали густые струйки дыма, которые он только что выпустил из своей сигареты. Даже сквозь завесу пепла Дэймон мог видеть, что на его лице не было обычного самодовольного выражения. Это был взгляд жалости. Алекс знал, что он больше не пил и не кололся ради развлечения, как и все остальные. Деймон просто коротко кивнул. Он собирался заплакать. Господи Иисусе, он собирался заплакать! Он выругался про себя — что, черт возьми, происходит? Почему он не мог просто смириться с этим, как он делал со всем остальным? Почему он так надеялся на Бога, что автобус сбил его по дороге домой? Следующим был Дэйв, а потом Грэм — о, Грэм. Его лицо было зрелищем для воспаленных глаз. Это был брюнет, который не вызвал у него желания умереть с первого взгляда (не реанимировать!).). “Доброе утро, Деймон”, - мягко сказал Грэм, карие глаза были полны нежной жалости. Это не разозлило Деймона, потому что ... ну, потому что просто не разозлило. Потому что это был Грэм, и в этом молодом человеке было что-то такое, что всегда заставляло Деймона смягчаться. “Доброе утро”. Он почувствовал, что глаза Грэма изучают его еще до того, как ему удалось полностью отвернуться. Он знал. Даже если бы они были довольно слабыми, Грэм наверняка мог разглядеть следы фиолетовой горной ярости, украшающие предплечья Дэймона. Он чувствовал запах алкоголя, практически сочащийся из каждой поры истощенного тела блондинки. И тогда Деймон был уверен, потому что он мог видеть, как Грэм неодобрительно качает головой в зеркале. “Ты готов?” Спросил Деймон с какой-то небрежностью, которую мог вызвать только кто-то, чувствующий противоположность чему-либо случайному. Не было ничего естественного в ритме его голоса или в ощущении, как безжизненно напрягаются мышцы возле глаз; он мрачно улыбнулся. Каждый отдельный след от трека пульсировал на его коже, как улей огненных муравьев, а Грэм все еще смотрел прямо на них. Запись не могла продолжаться в таком духе. Отвечая на вопрос Деймона, они были совсем не готовы, и группа казалась постоянно напряженной, независимо от того, какие маленькие музыкальные отступления были брошены. Не прошло и 15 минут, как Грэм заговорил. “Можно нас на минутку?” Он не стал спрашивать согласия Деймона, просто посмотрел на Дэйва и Алекса в поисках одобрения — и ему не нужно было уточнять, что он имел в виду. Похоже, никто не был в настроении спорить с вопросом Грэма, потому что никто не упомянул график записи или тот факт, что они вдвоем в пятый раз “разговаривают” за последние шесть недель. Они просто кивнули и неловко уставились на руки Деймона. Господи, они все смотрели на его руки. Чувствуя себя незащищенным, он внезапно потерял все претензии к предложению Грэма и последовал за брюнетом в небольшую гостиную. Дверь все еще была закрыта, когда Грэм набросился на него с крепкими объятиями. Это не было неприятным чувством — на самом деле, наоборот, — но что-то неприятное и далекое шевельнулось в нем, как будто его чувства считывались с телесуфлера. Тем не менее, он обнял Грэма в ответ, используя свои руки с метками трека, чтобы схватить Грэма за талию. “Что происходит, Дейм?” Спросил брюнет, касаясь губами шеи Деймона. Ощущение в животе усилилось, когда дыхание Грэма распространилось по его коже. “Ничего, - солгал он, - я немного нездоров”. Меньше лжи. Грэм не отстранился, когда заговорил дальше, но в его манерах произошел явный сдвиг. Объятия внезапно показались холодной и рассчитанной ловушкой. “Ты сказал мне, что прекратишь”. Тело Деймона напряглось. Не имело значения, что он сказал Грэму; брюнетка никогда бы не поняла, через что он проходил. Он никогда бы не понял пустоты, которая внезапно обрушилась на него — хуже того, кто-то, кто, как он думал, любил его. Кто-то, кого он любил. Все еще любим. Он никогда бы не попросил об этом, но все, что Деймон хотел, чтобы Грэм утешил его через эти эмоции. И даже если он не хотел этого делать, он, по крайней мере, хотел прекратить говорить о героине. Кроме того: “Я уйду, когда захочу”. Это то, что он сказал, и это было правдой. Точно так же, как Джастин могла бросить его без периода отлучения от груди, он мог остановиться, когда захочет. Он просто не хотел. Грэм не ответил, не потому, что знал это, а потому, что не верил ему. Возможно, как бы в доказательство этого, он сжал Деймона немного крепче, так крепко, что чувство в животе блондина угрожало вылиться в кучу блевотины на полу. Ему пришлось перестать думать об этом, прежде чем он начал плакать. “Раньше вы играли великолепно”, - прокомментировал он, переключая свое внимание на диспетчерскую позади них. Грэм оторвался от Дэймона и одарил блондина взглядом, который ни один из них на самом деле не хотел или не был способен расшифровать. Смесь тоски, гнева, потери… “Давай, - Грэм практически плакал, прерывая их молчаливый самоанализ, - ты должен поговорить со мной”. “Я,” быстро огрызнулся Дэймон. Это не имело особого значения, но глаза Грэма все равно сузились. Господи, Деймона действительно тошнило. “Мне больше нечего сказать”. Он не хотел плакать перед Грэмом и поэтому отвернулся, заставляя свое тело вернуться в главную студию. Ничего даже не произошло; не было ни драки, ни ссоры. Они даже обнялись — хватка Грэма была такой крепкой и отчаянной, — но что-то словесно неосязаемое делало его несчастным. Он попробовал ручку двери. Чья-то рука схватила его за талию и с силой развернула. Прежде чем он понял, что происходит, Грэм прижал его к стене и неуклюже поцеловал в губы. Сначала Деймон отвечал взаимностью, подавая нижнюю половину вперед и прижимаясь к бедрам другого. Когда Грэм застонал и слегка обмяк, он отшвырнул брюнета назад и поцеловал его у противоположной стены. Это было, когда первоначальный порыв прошел, и Деймон быстро понял, что они делают. Блондин был в кровавом беспорядке — под кайфом и с разбитым сердцем - а Грэм просто швырял его, пытаясь поцеловать. Он был напуган, склонен к самоубийству и сбит с толку. Не помогло то, что Грэм — что он и Грэм есть (или были)… Он не хотел думать об этих чувствах. Его мозг переключился на Джастин, и он отстранился, теперь ужасно злой. К недовольству бедняги Грэма, он добровольно позволил Деймону припереть его к стене. “Что, черт возьми, с тобой не так?” Глаза Грэма распахнулись от шока. “Что?” “Что, черт возьми, с тобой не так?” Снова спросил Дэймон, обвиняюще указывая пальцем на гитариста. Он дрожал так же, как и его голос. Все, что брюнет мог делать, это заикаться, как заезженная пластинка. “Прости, я—” “Ты не Джастин, и ты...” Дэймон перевел дыхание, он плакал, черт возьми, он плакал — “ты никогда не будешь”. “Господи, Деймон, я никогда не говорил, что я—” “Тогда перестань так себя вести!” - крикнул блондин, в нем чувствовалась решительность. Дэйв и Алекс вернулись и затопили реальность, и Деймону захотелось свернуться калачиком и умереть. Он хотел, чтобы Грэм убаюкивал его, когда он это делал, вытирая слезы и позволяя своему мягкому голосу вести Деймона в загробную жизнь. Но теперь он испортил и это. Он был 0 из 2. Его товарищи по группе смотрели на него, как на сумасшедшего, и, возможно, так оно и было. Возможно, ничего из этого даже не происходило. Выражение боли на лице Грэма, безусловно, было реальным — или, может быть, Деймону просто не нравилась возможность того, что его разум мог вызвать такое ужасное выражение на милом лице Грэма. “На что ты смотришь?” Потребовал Деймон, вытирая слезы тыльной стороной ладони и шмыгая носом, пытаясь убрать любые следы своей вспышки. Их обеспокоенные взгляды сохранялись в тишине. И снова, как будто щелкнул выключатель, его гнев на Грэма раздулся, как воздушный шар. Какое это имело значение, если они легли в постель, тайно целовались и шептали всякие нежности? Это было без любви, вот и все. Что дало Грэму право делать именно то, что он всегда делал во времена смятения Деймона? “Ты ублюдок”, - закричал Деймон. Остановить слезы было бесполезно. “Ты не она”. Все они могли видеть его следы, они могли видеть его мокрые щеки, они могли видеть, как бешено колотится сердце, они могли видеть, как его мозг разлагается снаружи. У каждого из них был свой собственный глаз, который смотрел на него, как Бог. Деймон чувствовал себя беззащитным, злился из-за того, что почувствовал прикосновение Грэма, и злился из-за того, что Грэм остановился. Это было невыносимо парадоксально, и он хотел умереть. Не слушая, что кто-то хотел сказать, он оттолкнул своих товарищей по группе и убежал.