Про Волка

— Мне не нужна его смерть, понимаешь? Я не убийца. Пусть он просто уйдет. Сбежит из Дома в Наружность и никогда больше не вернётся, ладно? В Клетке, моргнув пару раз, перегорела последняя лампа. Белое свечение излучает зареванный, жалкий Македонский. — Ты что, умираешь? Встряхиваю за плечи. Голова Македонского запрокидывается назад и возвращается в прежнее положение, как это бывает со старыми куклами с подобием суставов. Он всхлипывает и зажимает рот рукой. Нервирует. Волшебник очень сильно меня нервирует. — Сел. Зажмурившись, он сгибается пополам, не переставая содрогаться от рыданий. — Сядь! Слушается. Если на Македонского действуют только приказы, то и доносить информацию надо так. Ещё раз: я не кричу, а предлагаю. Это разные вещи. Сажусь на корточки и крепко держу его за плечи, чтобы не вырвался. — Слушай меня ещё раз, — сквозь зубы говорю я, чувствуя, что одно неправильное слово — и придется прыгать, цепляясь за душу Македонского. — Слепой в Наружности выживет. Там очень много людей. Кому-то точно нужен инвалид. Ложь, но Македонского только ей и кормить. — Повторяю, я не убийца. Потому что не мне же выполнять. — Будет он живой там или нет — не твое дело. Прекрати думать о других там, где тебя это не касается! Как же тут душно. — Не делай этого, — просит Македонский. — Не проси, пожалуйста! Так нельзя, нельзя… — Ты ведь даже не знаешь, зачем мне это надо. Забавно: тот, кто во время эпидемий гриппа лечит протиранием водкой, не может знать мои интимные подробности. Он продолжает нести бред, взгляд бегает по сторонам. Вверх, вниз, вправо, влево…резко накатывает усталость, и я отпускаю Македонского. Дыхание тяжелеет, перед глазами раздваиваются черные точки. Голову будто обхватили скользкие тонкие пальцы, стены Клетки кажутся ртутными, как пустые глазницы, а во рту сухо, будто туда напихали длинных волос. Вот где это его вожачество, статус и известность. До гланд дошли. Как же порой бесит Сфинкс со своим желанием быть правой рукой Слепого. Что будучи Кузнечиком, что Тутмосиком. И его: «Волк, ты не потянешь». «Волк, ты не подходишь». Я впечатываю Македонского в стену одним пинком и долго что-то ему ору, или оскорбляю, или это я не ему…помню только зверский вопль жертвы, ещё больше белого свечения и крохотную точку в воздухе, напоминавшая душу. Которая быстро устремляется вверх. Смотрю на беспамятное тело Македонского. Щупаю горячий лоб и ложусь рядом: спина ноет с новой силой.