Про Волка

Сфинкс думает, что всё из-за излишней впечатлительности. Шакал поет баллады о судьбе-судьбинушке. Лорд бубнит, что я гордая тошная жаба. Смешные какие, они же даже не знают, что рыцарство — это не только голубое небо и доспехи из гипса. И даже учебник истории, расписные бетонные стены, ревматизм и столовская баланда не смогут описать всю его прелесть. Всё началось со стыда разреветься. В Могильнике плакать нельзя, а то будут называть малышом и гладить по голове, или, что хуже — сюсюкать при посторонних. Гадкое местечко. Когда на улице дождь и слякоть, в палатах душно до обмороков. Особенно противно там томиться месяцами. Больно дышать, лежать, говорить. Лось трепал меня по плечу. Я комкал простыни, кусал подушку, блевал на пол и знал: кричать нельзя, ведь герои так не делают. Они сжимают зубы… не стонут даже! Мне понравилось быть сильнее собственного тела. И как сам Ральф кинул на меня уважительный взгляд. Наружность невидима для моего зоопарка. А я все вижу. И смотрю туда, только когда слышу презренное дыхание Слепого, который этого не одобряет. Никто не видит Расчески-башни и темнеющее грозовое небо. Город пропитан серостью как мокрая кисть акварелью. Рисую катапульты на крышах, машины заменяю лошадьми. — Почему тебе это нравится? От Слепого травой пахнет. Не Домовец он, а землеройка. Молчу. Желание огрызнуться велико. Наверное, оно и вызывает столь яркую молнию. — Ты проживаешь жизнь камня, — произносит он. — Поговори со Сфинксом, может, поможет. — От чего поможет? Я чувствую себя отлично! — У тебя руки дрожат. С Кровавого выпуска начались наши года, где мое мнение о Слепом смешалось с грязью и кишками. Слепик бесит, потому что не рыцарь. Не он ли лицом в стену лежал, пока я успокаивал всех Чумных от истерики? Не я ли бегал по Лесу в поисках Кузнечика, пока он проживал жизнь овоща? Ах, Слепой же вожак. Ему можно. Он ждёт ответа, потом уплывает от окна.