Кости. Другая версия событий. Начало.

«Это дело будет непростым». Эта мысль преследовала агента словно собственная тень. Он шагал по бесконечным коридорам Института Джефферсона, и каждый гулкий шаг эхом ударял по его нервам. Свет ламп резал глаза, блеск хромированных дверей казался холодным и равнодушным — как будто весь центр вдруг стал чужим, не таким, каким он был когда-то. Полгода разлуки. Полгода без её голоса, без её смеха, без её привычных уточняющих замечаний, которые могли вывести из себя любого, но для него стали частью дома. Теперь им снова предстояло работать вместе. «Готов ли я к этому?» — спросил он себя, проходя мимо лабораторий. Ответа не было. Когда дверь её кабинета поддалась под его ладонью, он на секунду задержал дыхание. Но то, что он увидел внутри, заставило сердце болезненно сжаться. За столом сидела не та женщина, которую он знал. Белый халат висел на ней, как чужая одежда, волосы были собраны торопливо и неровно, пряди выбивались, касаясь щёк. На столе царил хаос, как будто она пыталась утопить себя в работе. А глаза… глаза были пустыми, выжженными изнутри. Там не было привычного света аналитика, исследователя, того огня, который даже в самые тёмные дни не покидал её прежде. Неожиданные слёзы стекали по её щекам — едва заметные, но он их видел. — Привет, Кости… Ты готова? — произнёс он так осторожно, будто боялся её спугнуть. Женщина вздрогнула, словно не узнала голос. — Всё в порядке, Бут, — тихо, резко, отстранённо ответила она, закрывая папку. — Ничего не случилось. Слишком быстрая фраза. Слишком ровная. Слишком похожая на ложь. Он подошёл ближе, но она сразу отвернулась, словно боялась его взгляда. — Ты не выглядишь так, будто всё в порядке, — мягко заметил он. — Мы не виделись семь месяцев. Что-то произошло? Плечи женщины дрогнули. Она сжала пальцами край стола так сильно, что костяшки побелели. — Бут, пожалуйста… — её голос сорвался. — Просто подожди меня за дверью. Он замер. Этот тон он знал. Этот тон когда-то разрушил их. — Мы только вернулись к работе, — напомнил он едва слышно. — Ты снова отстраняешься. Почему? Она закрыла глаза так, будто отрезала этот вопрос от себя. — Подожди меня, — повторила она, теперь жёстче. — Я выйду через минуту. Он ещё секунду смотрел на неё, пытаясь прочитать хоть что-то между строк. Пустота. Стена. Холод. Пришлось выйти. В коридоре было тихо, но тишина давила на виски. Он упёрся ладонью в стену, пытаясь собрать мысли. Семь месяцев без неё прошли как семь лет. И всё это время он пытался забыть последнюю их встречу — ту, когда она впервые позволила себе быть честной… и тут же отступила, сломанная страхом, прошлым, собой. Тогда она исчезла. Оборвала связь. И теперь вернулась — но словно не до конца. Он вспомнил её дрожащий голос на сеансе у Свитса, воспоминание ударило таким же холодом, как и тогда: «Я не могу быть с тобой, потому что я не могу быть ни с кем. Я не умею любить правильно. Я не хочу снова потерять себя». После тех слов она ушла. И оставила его в пустоте. Теперь всё начиналось снова. Только хуже. Дверь кабинета тихо щёлкнула. Она вышла — собранная, ровная, профессиональная. Но если смотреть достаточно внимательно, можно было увидеть, как её руки едва заметно дрожат. — Пойдём. Нам нужно работать, — сказала она, будто эти слова могли заменить разговор, которого они оба боялись. Он двинулся рядом, сохраняя молчание. Шаги их звучали ровно, но за этим ритмом скрывалось нечто большее: попытка удержаться над пропастью, которая в любой момент могла снова разойтись под их ногами. Первое дело после долгого молчания. Первый шаг — в неизвестность. И оба не знали, выдержит ли их связка новый удар.

***

Flashback. Разговор у Свитса. Комната Свитса была залита мягким светом настольной лампы. Никакого давления, никаких лишних слов — просто пространство, в котором за годы работы эти двое научились слышать больше, чем сами произносили. Бреннан сидела на краю кресла, словно готовая сорваться и убежать в любую секунду. Пальцы теребили рукав свитера, взгляд упрямо прятался в полу. Она старалась выглядеть собранно, но её дыхание выдавалo невидимую бурю. Бут — напротив. Руки сцеплены так сильно, что на костяшках выступил белый. Он почти не моргал, боясь упустить хоть одно движение, хоть один сигнал с её стороны. Но главным источником тревоги был не разговор — а то, что разговор был последним шансом. Свитс, как всегда, наблюдал внимательно, но мягко. — Итак… — начал психолог, слегка наклоняясь вперёд. — Вы оба согласились, что этот разговор нужен. Агент Бут, возможно, вы хотите начать? Бут перевёл взгляд на женщину, которая, казалось, избегала даже дыхания рядом с ним. — Я… — он выдохнул. — Я хочу понять, что происходит, Кости. Мы уже давно не просто партнёры. Я думал… — он запнулся, подбирая слова. — Я думал, у нас что-то есть. Но ты снова отдаляешься. Свитс вмешался мягко: — Доктор Бреннан, вы можете попытаться сформулировать, что чувствуете сейчас? Она подняла взгляд, и в нём мелькнуло что-то первобытное: страх, который она не могла контролировать. — Я… — она задыхалась от собственных чувств. — Я не знаю. Я… не умею. — Не умеете что? — уточнил Свитс. Бреннан сглотнула. Слова давались ей труднее, чем сложнейшие формулы. — Быть рядом… позволять кому-то быть рядом… — едва слышно произнесла она. — Я боюсь. Боюсь потерять всё, что… всё, что для меня важно. Бут закрыл глаза — эти слова больно ударили по нему. Свитс кивнул: — Это очень честно. И очень важно. Доктор Бреннан, вы говорите о страхе привязанности. О страхе потери. И это нормально. Но это ведь не значит, что вы не хотите быть с кем-то? Она резко повернула голову, словно её поймали на нечаянной правде. — Я не могу… — прошептала она. — Я не хочу его ранить. Бут вскинул голову: — Ты меня не ранишь тем, что говоришь правду. Но ты ранишь, когда исчезаешь. Кабинет наполнилась тишиной, настолько плотной, будто все трое перестали дышать. Свитс дал им несколько секунд, а затем произнёс: — Оба хотите одного и того же — но боитесь сказать это друг другу. Может быть, стоит попробовать говорить без страхов? Эти слова стали последней каплей. Бут наклонился вперёд, его голос сорвался: — Я не могу больше молчать. Ты нужна мне, Кости. Я… люблю тебя. Слова повисли в воздухе, как удар грома. Она замерла, словно ударенная током. — Я… не знаю, как с этим обращаться, — призналась она, глядя куда-то в пустоту. — Я боюсь разрушить всё. Свитс тихо кивнул: — Страх — это не отказ. Это всего лишь страх. Его можно преодолеть. Но вам нужно поговорить об этом вдвоём, без меня. … Небо над Вашингтоном затянулось серыми тучами — плотными, свинцовыми, словно отражавшими то, что происходило между ними двумя. Ветер был прохладным, колючим, и тонкие ветки деревьев скрипели под его порывами, будто предупреждали о грядущей буре. Бреннан вышла из здания первая. Дверь хлопнула за её спиной, и она на секунду остановилась на верхней ступеньке, пытаясь привести мысли в порядок. Грудь сжалась так сильно, что ей казалось — ещё один вдох, и она задохнётся. Разговор со Свитсом поднял в ней слишком много того, что она привыкла держать глубоко внутри. Бут вышел следом. Дверь захлопнулась, и звук эхом разнёсся вдоль тротуара. Он остановился в нескольких шагах позади, наблюдая за её напряжённой спиной. — Кости… — тихо произнёс он. Она не обернулась. Упрямо смотрела куда-то вдаль — на мокрый асфальт, редкие машины, людей, которые неслись по своим делам. Все они жили собственной жизнью, не подозревая, что для этих двоих мир трещал по швам. — Послушай меня, — шагнул он ближе. Она выдохнула — коротко, сдавленно — и медленно повернулась. Её глаза были влажными, но не от слёз — от борьбы. Агент стоял перед ней — такой же, каким она знала его всегда: прямой, честный, открытый. И невероятно ранимый в этот момент. Он заговорил первым: — Когда встречаешь пары, проживших вместе тридцать, сорок, пятьдесят лет… мужчина всегда говорит: «Я знал». Он сделал шаг к ней, словно пересекал невидимую черту. — Я тоже знал. Его голос дрожал, но он не пытался это скрыть. — С самого первого дня, Кости. Я твой парень. Я… твой. Я знаю это. Её пальцы невольно сжались в кулаки. Она едва заметно покачала головой — будто отгоняла слова, которые были слишком близки. — Но Бюро не позволит нам… — её голос сорвался, будто она сама боялась услышать собственные аргументы. Бут качнул головой резко и решительно. — Не начинай. Это не преграда. Он сделал ещё шаг. — Ты знаешь это. Он поднял руку — медленно, давая ей время отступить, но она не отступила. Лишь дрогнула. Его пальцы коснулись её щеки. Это прикосновение было теплее, чем ветер, мягче, чем она ожидала, глубже, чем могла вынести. — Давай попробуем, — прошептал он. — Пожалуйста, Кости. Дай нам шанс. И словно что-то внутри него сломалось, Бут наклонился и коснулся её губ. Это был не сдержанный поцелуй. Не осторожный. Это было признание. Вся боль, страх, надежда, любовь — всё, что он годами прятал, прорвалось наружу. Она на мгновение ответила. Полностью. Так, как никогда раньше. Он почувствовал, как она дышит — быстро, нервно. Почувствовал, как её пальцы сжимаются на его куртке. Почувствовал, что это — то, что должно было случиться давным-давно. Но она резко, почти болезненно схватила воздух, и отступила на шаг. — Я не могу, — её голос был глухим, словно она говорила сквозь воду. — Я не умею… Она подняла на него глаза. — У меня не такое сердце. Эти слова ударили сильнее, чем она могла представить. Он замер на секунду, а потом покачал головой — почти отчаянно. — Это не правда. Ты просто боишься. Она закрыла глаза — и он увидел, как дрогнули её ресницы. Она боролась. Изо всех сил. — Я не могу дать тебе того, что ты хочешь, — прошептала она, и каждый её вдох был как порез. — Я… сломана, Бут. Он выдохнул — медленно, будто легкие вдруг стали тяжелее камня. — Ты не сломана, Темперанс, — сказал он. — Ты просто не веришь, что тебя можно любить. Но она уже отступала. Шаг назад. Ещё один. В её глазах появилось то, чего он боялся больше всего — пустота. Пустота человека, который уходит в себя, чтобы выжить. — Прости, — прошептала она, глядя ему куда-то мимо плеча. — Я… не могу. И тогда Бут понял — если он останется здесь, если будет давить, если будет ждать ещё хоть секунду… он разрушит её окончательно. Он кивнул. Один раз. Зажав губы, чтобы не сорвались слова. И развернулся. Шёл быстро, почти бегом. Не оборачиваясь. Потому что знал: если обернётся — останется. Когда Бут исчез за поворотом, улица вокруг стала тревожно тихой. Бреннан стояла посреди тротуара, словно вырванная из реальности. Воздух вокруг будто сгустился, давя на грудь. Каждый вдох давался тяжело, будто лёгкие заполнили холодным свинцом. Она сделала шаг назад — неловкий, потерянный. Ещё один. Сердце колотилось так сильно, что казалось — сейчас вырвется из груди. Она не могла думать. Не могла говорить. Только смотреть в ту сторону, где исчез человек, которого она только что оттолкнула. «Я могла потерять его… навсегда…» Эта мысль пронзила её, как нож. И именно в этот момент — когда она была наиболее уязвима — раздался едва различимый свист. Быстрый, тонкий, похожий на стрекот насекомого. Темперанс даже не успела понять, что это было. Что-то горячее и острое впилось в правое плечо. Как укол — но глубже, жестче. Она резко обернулась, но улица была пустой. Машины проезжали мимо, люди торопились, не замечая её. Никто не смотрел в её сторону. Она подняла руку — и увидела тонкий металлический дротик, торчавший из кожи. Крохотное тёмное перо на конце дрогнуло от ветра. Её сердце пропустило удар. — Что… это?.. — выдохнула она одними губами. Жжение разлилось по руке. Потом — по груди. Потом — по всему телу. Яд был быстрым и хищным, как змея. Глаза расширились. Мир вокруг закачался. Она попыталась вытащить дротик, но пальцы не слушались. Ноги подкосились. Земля накренилась, превращаясь в размытую серо-чёрную воронку. «Бут…» Имя вспыхнуло в сознании, как слабый огонёк перед тем, как гаснет свеча. Зрение потемнело по краям. Руки обмякли. Последнее, что она услышала — это глухой удар собственного тела о тротуар. И лёгкий щелчок — будто закрыли дверцу машины где-то позади неё. Потом — ничего. Полная, всепоглощающая тьма. End of flashback

***

После памятных событий, Бреннан едва пришла в себя. Когда она открыла глаза, то не сразу осознала, что происходит. Туман в голове, слабость в теле, холод, охватывающий её изнутри. Кажется, время остановилось на том самом моменте, когда её мир был разрушен выстрелом, как бы эта пуля не попала в её душу, а не просто в тело. Выстрел из самодельного ружья с дротиками с транквилизатором — неожиданное и страшное оружие, оказавшееся настолько эффективным, что её тело полностью отключилось. Яд был сильным, и хотя Бреннан всегда гордилась своей выносливостью, даже она не могла противостоять ему. Сколько дней она провела в коме, не зная, что происходит вокруг? Кто её спас? Кто вообще знал о её состоянии? Вся её жизнь перед глазами — словно мрак, из которого она только-только выкарабкивалась. Но было одно, что её мучило больше всего — после того, как она пришла в себя, она поняла, что эта боль, эта слабость… они были не только физическими. Всё, что происходило с ней, касалось её сердца. И именно это сердце, которое она так тщательно пыталась защитить, теперь было полностью разбито. Чтобы полностью восстановиться, ей пришлось уехать на другой конец света. Тихо, без лишнего шума, не желая ни с кем делиться своими переживаниями. Она не могла позволить себе стать слабой в глазах своих коллег. А уж родным — тем более. Как объяснить им своё исчезновение? Как рассказать, что она едва не умерла, что её жизнь висела на волоске? Нет, это было невозможно. Она не могла больше никого подставлять. Не могла позволить себе стать обузой. Бермудские острова стали её укрытием, её спасением. Она сказала коллегам, что уезжает на экспедицию, якобы для исследования костей эпохи I века н.э., и как можно было бы ожидать, они не стали задавать лишних вопросов. Но родным она ничего не сказала. Никаких подробностей, ни даты возвращения. Она уехала, как уходят те, кто решает сбежать от самой себя. Шесть месяцев мучительных дней и ночей, в которых она восстанавливалась, обдумывала всё, что случилось, и пыталась заглушить в себе те чувства, которые разрывали её на части. Она так и не научилась отпускать те моменты, которые отошли в прошлое. Она так и не смогла забыть слова Бута, его признание, то, как его глаза наполнились болью и отчаянием, когда она его отвергла. С каждым днём эта боль становилась всё более острой, она ощущала, как её собственное сердце отказывается чувствовать, как она теряет возможность быть настоящей с теми, кто её любит. Но, несмотря на всё это, её жизнь продолжалась. И вот, спустя долгие месяцы, она вернулась. Вернулась в тот мир, который казался ей чуждым и далеким, но в который она снова была вынуждена вернуться, хотя и не готова была к встрече с ним. Особенно с ним — с агентом Бутом.

***

Коридоры Джефферсона встречали её непривычным холодом. Металлический блеск стальных шкафов, ровный гул вентиляции, приглушённые голоса стажёров за стеклом — всё казалось слишком ярким, слишком громким, будто мир вернулся к нормальной жизни, а она — нет. Она шла к смотровому залу — её рабочему месту, её крепости. Но сегодня даже собственная лаборатория ощущалась чужой. Когда она остановилась у двери, то увидела отражение: бледное лицо, опавшие плечи, лёгкий тремор в пальцах. Она задержала дыхание, пытаясь успокоить сердце, которое всё ещё не привыкло биться ровно. Дверь автоматически открылась. И он был там. Опершись на стол, словно боялся сделать шаг, чтобы случайно не отпугнуть её. Смотрел на неё так, будто эти полгода превратились для него в целую вечность. Он поднял голову сразу, как только услышал её шаги. Его взгляд — тёплый, внимательный, обжигающе родной — ударил сильнее любого яда. — Кости… — сказал он очень тихо. Он будто боялся повысить голос, словно она могла рассыпаться от слишком резкого звука. Она почувствовала, как в груди что-то дрогнуло, но тут же заставила себя выпрямиться. — Я готова. Можем ехать, — произнесла она ровно, профессионально. Так, как будто между ними никогда не было ни признаний, ни боли, ни того расставания, которое она сама вырезала между ними, как хирург. Но тон её голоса был ровным, но хрупким, как стеклянная пластина. Он сделал шаг к ней — осторожный, будто приближался к дикому зверю, которого слишком легко снова спугнуть. — Тебе… точно можно идти? — спросил он. Не просто агент. Не просто напарник. Человек, который прожил эти шесть месяцев в тревоге. Она опустила взгляд. На секунду. Мгновение — но этого хватило, чтобы он увидел: она не в порядке. Так же отчётливо, как видит перелом на рентгене. — Да, — ответила она слишком быстро. Он задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем позволял протокол. Но ничего не сказал. Ни одного вопроса. Ни одного упрёка. Это и было больнее всего. Она взяла свою сумку со стола — движение резкое, как у человека, пытающегося доказать собственную силу — но пальцы дрогнули. Она едва не выронила ручку. Он рядом оказался мгновенно. Но она сделала шаг назад. И эта крошечная дистанция между ними оказалась шире бездны. — Ладно, — лишь тихо сказал он. — Машина у входа. Они шли по коридору в гробовой тишине. Интерны что-то обсуждали у светового стола, но, заметив их, стихли. Не из любопытства — из уважения. И, может быть, потому что каждый мог почувствовать напряжение, висевшее между ними, как статический разряд перед грозой. Она не смотрела по сторонам. Только вперёд. Только туда, где был выход. Он шёл рядом. Не слишком близко. Не слишком далеко. И это расстояние между ними — словно пропасть, которой никогда не было раньше. У раздвижных стеклянных дверей он сделал привычное движение — распахнул их, придерживая для неё. Жест, который раньше был простой вежливостью. Теперь — слишком личным, почти болезненно интимным. Она на секунду замерла — микромомент, который любой другой не заметил бы, но он заметил. И села в машину. Он сел следом, повернул ключ в замке. Двигатель загудел, но он не тронулся. Просто сидел, держась за руль так, будто тот удерживал его от слов, которые ещё рано говорить. — Кости… — начал он, и голос сорвался. Она медленно повернула голову к окну, не давая ему увидеть выражение её лица. — Нам нужно работать, — тихо сказала она. Почти шёпотом. Но под этой фразой слышалось совсем другое: «Не спрашивай. Я сломаюсь» Он кивнул. И машина сорвалась с места. Их первая поездка после расставания начиналась — тихо, опасно, как первые шаги по льду, который может треснуть в любой момент.

***

Спустя энное время. Место преступления. Ветер рвал сухие листья с веток, кружил их над полем и бросал на землю, будто пытаясь скрыть следы произошедшего. Запах сырой земли смешивался с едва уловимой, но уже ощутимой ноткой разложения. И на этом фоне двое федеральных агентов двигались молча, каждый сосредоточенный на своём — но оба одинаково напряжённые. Высокий мужчина внимательно оглядывал территорию, мысленно строя траекторию события. Женщина рядом — столь же точная, как хирургический инструмент, — медленно обходила предполагаемую точку обнаружения черепа. Но под её профессиональной отстранённостью таилась тревога, скрытая глубже, чем могли догадаться окружающие. — Две девицы пришли сюда… ну, скажем так, развлечься, — протянула местный шериф, широко жестикулируя. Она ткнула пальцем в сторону клетки, где злой енот с черепом на голове прижимал уши, демонстративно рыча. — И вот эта зверюга решила их напугать. В её голосе не было ни капли уважения к трагедии. Скорее — развлечение. Как будто всё происходящее было забавной сценой из местной хроники. Его напарницу это раздражало — но она умела скрывать эмоции. — Девицы, — повторил мужчина с лёгкой усмешкой. — 21 век, красавчик, — шериф подмигнула ему так, словно рассматривала его как лакомый кусок. Это движение заставило антрополога чуть напрячься — микрожест, который никто не заметил, кроме него. В груди мелькнуло что-то острое, неприятное. И она очень быстро подавила вспышку ревности, едва дав ей проклюнуться. Но её пальцы чуть крепче сжали ручку портативного набора для анализа — единственное, что могло выдать её внутренний дискомфорт. — Мы знакомы, — произнесла она после короткой паузы. — Бэки? Я Темперанс Бреннан. Она протянула руку — жест вежливый, почти официально-дружелюбный. Но шериф даже не взглянула на ладонь, словно её просто не существовало. Вместо этого женщина вновь округлила губы в улыбке и перевела взгляд исключительно на агента. — Уверены? У меня отличная память на лица. Доктор Бреннан не дрогнула, но в глубине её глаз мелькнуло холодное раздражение. Она понимала: та её не вспомнила — или сделала вид. И то, и другое было одинаково неприятно. — Да, уверена, — ответила антрополог ровно. — Ты стала стройнее со школьных времён. Это хорошо для сердечно-сосудистой системы и… — Вот теперь узнаю, — перебила шериф, хмыкнув. — Мартиша. Конечно. Ты же всегда была помешана на мёртвых, ещё с уроков биологии. — Она дерзко вскинула голову. — Вы приехали на встречу выпускников? А то мне пара нужна. — И снова подмигнула агенту, на этот раз откровенно. Острота в груди усилилась. Но учёная глубоко вдохнула, заставляя себя не реагировать. Ты здесь как специалист, а не женщина, которой снова больно рядом с ним, — напомнила себе она. — Мы приехали из-за останков, — отрезала она, подчеркнуто деловым тоном. Шериф повела их вперёд — к старому сеновалу, где дети нашли странный «трофей». Антрополог шла чуть быстрее остальных, будто желая укрыться среди фактов, костей, улик — всего, что не причиняет душевной боли. Но этого места она боялась куда больше, чем показывала. Средняя школа Бартонсвиля. Те коридоры, те тени прошлого, которые она ненавидела, забывала, а теперь вынуждена была снова переживать. — Вот, — объявила шериф, указывая на заросшую травой площадку. — Череп нашли здесь. Учёная опустилась на корточки, уже полностью погрузившись в профессиональный транс. Её руки двигались уверенно, пальцы касались костей осторожно, почти благоговейно. — Женщина… возраст определить сложно из-за отсутствия ключевых фрагментов. Европеоидной расы. Череп отделён посмертно… — она тихо проговаривала выводы, будто вступала в диалог с тем, кто уже никогда не ответит. — Хищники растащили не дальше чем на полмили, — добавила она, оглядываясь по сторонам. — Останки должны быть здесь. Шериф щёлкнула пальцами своим помощникам, словно раздавала команды во время пикника. — Обыщите деревья, кусты, овраг. Ищем оставшиеся кости. Но для антрополога каждая кость — не просто улика. Это была история. Чья-то последняя глава. И, склонившись над черепом, она поймала себя на мысли: Иногда мёртвые говорят с ней громче, чем живые.

***

Вечер того же дня. Встреча выпускников школы Бартонсвилля. После осмотра сеновала они с Бутом возвращались к машине, когда к ним подбежал взмыленный, перепуганный мужчина лет сорока с лишним. Его лицо было смутно знакомым — едва уловимый образ из далёкого детства. — Темперанс Бреннан? — он запнулся, будто всё ещё не верил, что видит её во плоти. — Это вы? Она медленно кивнула. — Я думал, вы не придёте, — выпалил он, не успев взять дыхание. — Тут все переживали, что наш самый… э-э, одарённый выпускник… ну… ну вы понимаете, — он неловко улыбнулся, — не появится. Я — Брайан Хэтфилд. Комитет по встрече выпускников. Она подняла бровь. Никогда в жизни этот человек мне не звонил — ни раньше, ни сейчас. Бут, стоявший рядом, нахмурился: — Подождите. Никто нас не приглашал. Брайан застыл, а затем медленно побледнел. — Я… я лично отправлял приглашение, доктор Бреннан. Электронное. И поверьте, никто бы не решился без вас начать официальный список выступающих. Мы… э-э… даже отложили начало вечера, надеясь, что вы приедете. Темперанс почувствовала, как холодок пробежал по спине. Отправлял… но я ничего не получала. Бут уловил её напряжение и тихо спросил: — С почтой у тебя всё в порядке? — Да, — ответила она, но задумалась. — У меня нет фильтра, который мог бы удалить такое письмо. — Может, кто-то перехватил, — пробормотал Бут, и его взгляд стал заметно жёстче. — Или стер до того, как ты увидела. В воздухе повисло неприятное предчувствие. Но через мгновение Брайан вновь зачастил: — В любом случае… мы будем счастливы, если вы придёте. Это… это важно для всех нас. Темперанс уже хотела отказаться — инстинкта достаточно, чтобы бежать от всего, что связано с её юностью. Но тогда её глаза случайно встретились с глазами Бута. В его взгляде не было давления. Только тихая поддержка. — Пойдём, — сказал он спокойно. — Это всего на пару часов. Ты справишься. И она пошла. Не потому что хотела. Потому что он был рядом. … Неоновые отблески вывески старого отеля отражались в окнах, когда она стояла перед зеркалом гостиничного номера, пытаясь привести себя в порядок, хотя в глубине души понимала — к этому вечеру она не готова. Ни морально, ни эмоционально. Темперанс поправила тонкий ремешок платья, пригладила выбившуюся прядь, но в её движениях не было ни уверенности, ни привычной скрупулёзности. Вместо этого — рассеянность, свойственная человеку, который одновременно находится в двух реальностях: здесь, перед зеркалом… и там, на месте преступления, среди костей и теней прошлого. Она взглянула на своё отражение и на секунду задержала дыхание. Зачем я вообще туда иду? — вопрос бился в голове. Ответ был прост: она туда не собиралась. До самого вечера. … Теперь она стояла перед зеркалом в платье цвета индиго, которое выбрала без особых раздумий. Платье подчёркивало хрупкость её фигуры, и на секунду она почувствовала себя снова той девочкой, которую в этой школе никто толком не видел. — Ты готова? — его голос прозвучал тихо, почти осторожно. Она обернулась. Он стоял в дверях: в пиджаке, без галстука, с тем самым взглядом, который она боялась и искала одновременно. Взглядом человека, который знает её глубже, чем она позволяла кому бы то ни было. Он задержал взгляд на ней чуть дольше, чем позволяли правила. — Кости… — мягко произнёс он. — Ты просто потрясающая. Она отвела глаза. — Спасибо, Бут. И тут в её голове снова всплыло: «Если бы мы не были здесь из-за произошедшего убийства, меня бы никто не пригласил». Но она вздохнула, убрала выражение тоски с лица — и пошла. … Спортивный зал Бартонсвилльской средней школы выглядел так, будто группа энтузиастов решила устроить вечеринку одновременно и «под ретро», и «как получится». Надувные звёзды качались под потолком, самодельные плакаты «WELCOME, CLASS OF ’94» висели на стенах, а по залу звучали хиты из девяностых — громкие, немного фальшивые, но пугающе знакомые. Темперанс остановилась у входа, чувствуя, как воспоминания, запахи воска для паркета и шум толпы сливаются в один неуютный коктейль. Всё это слишком ярко возвращало её в годы, которые она предпочла бы не вспоминать. Она глубоко вдохнула, поправила браслет на запястье и шагнула вперёд. Бут шёл рядом, но не слишком близко — словно давая ей пространство, но не отходя ни на шаг. — Ну… — тихо произнёс он, оглядывая зал, — выглядит… весело. — Это ложное утверждение, Бут. — Она не отводила взгляда от толпы. — Воспоминания о школьных мероприятиях у большинства людей искажены ностальгией. На самом деле всё это — социально сконструированная иллюзия. — Отлично, — фыркнул он. — Значит, мы на иллюзии. Но продолжить они не успели. — Темперанс? Темперанс Бреннан?! Голос раздался за спиной, и она автоматически напряглась. Перед ней стоял Энди Портер — в прошлом мальчик, который не решался смотреть ей в глаза, а теперь мужчина с широкими плечами и до смешного робкой улыбкой. — Энди, — кивнула она. — Да, это я. — Ух ты, ты… ну… изменилась. В лучшую сторону, — пробормотал он, явно не зная, куда деть руки. — Мы… ну… не были уверены, что ты придёшь. Ты ведь такая… занятая. Она поймала скрытый смысл: слишком странная. Но просто улыбнулась вежливо. — Работа требует много времени. И в следующую секунду её телефон вибрировал. — Да, Анжела? — Она слушала внимательно. — Поняла. Хорошо, посмотрим. Отключившись, она повернулась к напарнику: — Нам нужно проверить холодильник для льда. Бут только открыл рот, чтобы спросить «почему», но отвлечённый разговор рядом заставил его замолчать. — Кэри сделала скульптуры для мероприятия, — говорила женщина в блестящем платье. — А Эвелин опять забрала контракт себе. Ужасно несправедливо. Темперанс уловила в этих словах не просто адвокатскую обиду, а закономерность. Мотив. Она посмотрела на девушку с фигурками из льда. — Это Кэри. Нам нужно поговорить с ней. — Иди, — сказал Бут. Она отрицательно покачала головой. — В школе она меня не любила. Как и большинство. Я была… ну… асоциальной. Он удивлённо поднял брови: — Ты? Кости. Здесь каждый второй был изгоем. И каждый первый — идиотом. Всё честно делится. Она отвернулась, скрывая легчайшую оболочку неловкости — странное чувство, которое поднималось в груди, когда он так уверенно заступался за неё. Но рабочий настрой вернулся мгновенно. — Мы всё ещё не нашли пилу, которой распиливали тело. Учитывая угол срезов, следы мела и пыли… это могла быть пила по металлу. Инструменты подобного типа должны быть в школьной мастерской… Она уже направилась к двери, но почувствовала, как его ладонь мягко, но уверенно легла на её локоть. — Я иду с тобой, — сказал он тихо. — Мне не нравится это место. Слишком много чужих лиц. Слишком много углов. Держись рядом. Она едва заметно кивнула. Они вышли в полутёмный коридор — узкий, с потёртыми шкафчиками, исписанными старыми граффити. По стенам тянулся запах старой краски и ещё чего-то… тревожно знакомого из детства. Шаги эхом разносились по пустому коридору. И вдруг — скрежет. Тихий, быстрый, как будто кто-то поспешно смахнул инструмент со стола. Темперанс резко остановилась. — Ты слышал? — шёпотом. — Да. — Голос Бута стал ниже, сосредоточеннее. — За мастерской. Он вытянул пистолет — привычным жестом, плавно, без лишних движений — и стал идти чуть впереди. Темперанс почувствовала, как сердце сжалось — не от страха, а от резкого, острого ощущения: опасность рядом. Они оба ускорили шаги. С каждым метром звук становился всё отчётливее. Скрежет металла. Шорох обуви. Слабый стук. Бут поднял руку, останавливая её, и наклонился к уху: — На три. Раз. Два… Она вдохнула резко, как перед прыжком в ледяную воду. — …Три. И они рванули за угол — туда, где школьная мастерская таила свои секреты в темноте старых стен.