Кости. Другая версия событий. Начало.

Институт Джефферсона. Над лабораторным комплексом зависла тяжёлая, почти физически ощутимая тишина. Складывалось впечатление, будто даже привычный гул приборов стал тише, приглушён под давлением тревоги, которая давно поселилась в коридорах института. У большого монитора, заслоняющего собой половину стены, стояла художница. Пальцы нервно отбивали дробь по клавиатуре, иногда срываясь и нажимая не ту клавишу. Набор данных мелькал на экране, меняя координаты, строки, графы — словно сама система спешила вместе с ней. — Есть! Господи, есть! — выдохнула она, почти подскочив от облегчения. — Я успела вытянуть GPS-координаты из телефона Бреннан. Голос дрогнул, но не от слабости — от неподдельного ужаса за подругу. На секунду художница закрыла глаза, словно борясь с подступившими слезами, потом резко повернулась к агенту, стоящему позади. — И спасибо тебе… — выдохнула она, показывая на схему. — Что настоял на жучке. Иначе мы были бы слепы. Фраза прозвучала с искренней благодарностью, смешанной с отчаянием. Агент ФБР, бледный, осунувшийся после бессонных часов поиска, только коротко кивнул — слишком сильное в нём сидело напряжение, чтобы выражать эмоции иначе. Каждое слово, каждое движение он воспринимал как отсчёт времени, убывающий слишком быстро. — Где? — спросил он, подступая ближе. Художница развернула карту. На экране высветилась область, обведённая резко очерченной красной окружностью. — Точка стабильно повторяется вот здесь. — Она указала курсором. — Это заброшенная церковь Первого национального центра освобождения. Старое здание. Активность нулевая, но… сигналы идут именно оттуда. У агента побелели губы. Старое культовое здание — идеальное место, чтобы держать заложника. Глухие стены, километры пустоты вокруг и десятки помещений, куда можно спрятать тело. Ноги словно сами вынесли его к выходу. — Мне нужна группа захвата. Церковь «Первого национального». Срочно. — отрывисто бросил он в телефон. — Да, немедленно. Без шума. Максимум скрытности. Он говорил быстро, чётко, каждое слово — как выстрел. Ни секунды на лишнее. Когда он обернулся, начальница лаборатории уже стояла у двери кабинета, тихо, но уверенно произнеся: — Я сообщу судье, что доктора не будет на слушании. И что причина — чрезвычайная. Фраза прозвучала делово, но в её глазах отражалась тень страха — настоящий, неподдельный, который она умело скрывала за профессиональной сдержанностью. Агент вновь перевёл взгляд на художницу. Та стояла, сжав руки в замок. Ногти впивались в ладони так глубоко, что стало ясно — она держится из последних сил. — Мы её найдём. — произнесла она ровно, почти шепотом, но со стальной уверенностью. — Мы вернём её домой. Его голос ответил сразу — низкий, твёрдый: — Да. Вернём. Он резко поднял куртку, проскользнул мимо коллег и быстрым шагом направился к выходу. Художница шла за ним, чуть замедляя шаг лишь для того, чтобы передать координаты по рации группе захвата. Коридоры, залитые холодным лабораторным светом, превращались в туннель, ведущий к неизвестности. Никто не говорил вслух о самом страшном — что спасательная операция может оказаться опоздавшей. Но все чувствовали это. Когда двери института распахнулись, и холодный воздух резко ударил в лица, агент глубоко вдохнул. Как перед прыжком. — Поехали. — Коротко отдал команду. И команда рванула к машинам. Там, в темноте на заброшенной окраине города, находилась женщина, без которой ни один из них не представлял эту команду. Их семью.

***

Заброшенная церковь. Позже. Асфальт под колёсами дрожал, будто сам воздух пытался удержать машину от той скорости, на которую её разгоняли. Спидометр бешено скакал, стрелка взлетала всё выше — 180… 220… 260… Стальной корпус вибрировал, а в груди агента грохотало сердце быстрее мотора. Он не видел ни света фар встречных машин, ни дорожных знаков. Лишь узкая полоса пути перед собой — и мысль, сверлящая мозг: «Держись… слышишь? Только держись…» Никогда ещё на него так не давило время. И никогда дорога не была такой бесконечной. В висках стучало — 35 минут. Столько оставалось до конца ультиматума. И с каждой секундой этот срок становился не просто цифрой — приговором. Стоило ему моргнуть — и перед внутренним взглядом вспыхивало прошлое: смех доктора, её задумчивые фразы, её странная упрямая логика. И её глаза — те, что он боялся больше никогда не увидеть живыми. Отчаяние душило. Почему он не удержал её? Почему не настоял? Почему отпустил? Ответов не было. Через десять минут — рекордное, неестественное время — машина встала в заносе. Агент ударил по тормозам так резко, что резина взвыла, оставив на асфальте чёрный след. Автомобиль даже не успел замереть, как водительская дверь хлопнула, распахнувшись. Он бежал уже на ходу. Церковь стояла впереди — тёмная, мёртвая, как истлевшая кость. Окна забиты досками. Ветер стонал между бревен. Ни света. Ни дыхания. Только тьма. С другой стороны к зданию бесшумно подступала группа захвата, но агент почти не видел их — не замечал ничьих теней, кроме той, что могла скрывать единственную для него важную фигуру. Он двигался вдоль стены, словно каждый шаг был отделением от страха. Пистолет холодил ладонь, дыхание стало неглубоким, отрывистым. И вдруг… Выстрел. Один. Хлёсткий. Разрывающий слух. Агент сорвался вбок, обойдя угол в прыжке, и выскочил на задний двор. И остановился. Картина перед ним была как кадр фильма ужасов. Несколько сотрудников спецгруппы лежали на земле, прижимая окровавленные руки к телам. Трое вооружённых мужчин были обезоружены и скручены, но ещё пытались сопротивляться. Повсюду — осколки, следы борьбы, следы крови. Но всё это исчезло в туманной пелене, когда взгляд нашёл то, что искал. На холодных досках — неподвижное тело. Она. — Темперанс… — сорвалось у него почти беззвучно. И он бросился вперёд. Когда он добежал до неё, воздух вырвался из груди так резко, словно кто-то ударил под рёбра. Антрополог лежала на боку, руки за спиной стянуты грубым, жёстким канатом. На запястьях — кровь, будто верёвка врезалась до костей. Лицо… Господи. Отечность. Синюшные тени. Ссадины, рассечённая губа, след от ожога на скуле, словно кто-то прижал к коже раскалённое железо. А левый бок пропитался тёмным пятном — глубокой, неровной раной, где кровь уже начала подсыхать. Правая нога лежала под неестественным углом — вывернута, сломана. Она была тёплой, но почти не двигалась. — Нет-нет-нет… слышишь? — прошептал он, опускаясь на колени рядом. Руки дрожали так сильно, что он едва смог разрезать верёвку ножом. — Ты здесь. Ты со мной. Пожалуйста… пожалуйста… Он боялся дотронуться. Казалось, что каждое прикосновение может причинить боль. Но когда связки разошлись, учёный тихо дернулась — еле заметно. И этого было достаточно, чтобы по его лицу стекла первая слезинка. Он подхватил её осторожно, словно ребёнка. Прижал к себе. Скульптура, высеченная болью. И услышал. Едва уловимое, хриплое, почти беззвучное: — Бут…? Голос сорвался, растворился, как дым, но он услышал. Он услышал. Его дыхание перехватило. — Я здесь. Я здесь, слышишь? — он прошептал ей в волосы, прижимая посильнее. — Всё… всё хорошо… Ложь. Но только она могла удержать её жизнь. Он чувствовал, как её голова безвольно упала на его плечо. Как дыхание вырывается рваными, короткими вздохами. Как кожа на виске была ледяной. — Только не отключайся. Не сейчас. Пожалуйста. — он говорил, не понимая, слышит ли она его. — Держись. Просто… держись. Он поднялся на ноги, держа её в руках. Её тело было лёгким — слишком лёгким. Неправильно лёгким. Словно вес исчез куда-то вместе с последними силами. Она была его сердцем, его партнёром, его жизнью — и сейчас эта жизнь медленно таяла у него на руках. Где-то позади крики группы захвата растворялись в шуме крови в ушах. Где-то звучали команды, гул переговоров, шаги. Но он не слышал ничего. Только её дыхание. И тихий страх внутри: «Только не потеряй её. Не сейчас. Не так». Он нёс её через двор, словно нёс весь мир. И молился — впервые за много лет — о том единственном, что действительно имело значение. Чтобы она дышала. Хотя бы ещё немного.

***

Спустя несколько часов. Холл Отделения неотложной помощи MedStar Washington Hospital Center. Холл в приёмном отделении был наполнен мягким, почти тусклым светом, который не приносил утешения. Стены — стерильно-белые, пол — вылизанно чистый, но воздух казался тяжёлым, как перед грозой. И даже привычный шум больницы — звон инструментов, шаги персонала, голоса врачей — растворялся в вязкой тишине, окружавшей всех, кто ожидал новостей. На одном из пластиковых стульев, которые никогда не бывают удобными, замер агент, уронив голову на сцепленные пальцы. Плечи содрогались от дыхания, но это было единственное движение, которое выдавало, что он ещё не превратился в статую. Время перестало существовать. Он не помнил, сколько часов сидел так. Пять? Три? Десять? Всё растворилось в ожидании. По залу, как маятник, мерила шагами пространство Анжела. Каждый её выход в коридор сопровождался слабым эхом каблуков, и каждый возвращённый шаг звучал всё более нервно. Тоньше становилась линия губ, напряжённее — взгляд. Она сжимала кулаки так сильно, что побелели пальцы. И именно она нарушила тишину: — Какие новости?.. — Голос был тише обычного, почти сломанным. Она подошла ближе, посмотрела на Бута так, будто он мог удерживать мир от распада одной лишь силой своей воли. — Никаких. — Ответ прозвучал глухо. Агент даже не поднял головы. — Операционная закрыта. Кэм там с самого начала. Анжела выдохнула — резко, как будто в неё ударил порыв ветра. Свитс, который подошёл чуть позже, был бледнее обычного. — Насколько всё тяжело? — спросил психолог, голос его был дрожащим, но он пытался держать себя в руках. В ответ прозвучало что-то, похожее на шёпот: — Когда я её нашёл… она почти не дышала… И все трое замолчали. Эти слова зависли в воздухе, как приговор. В этот момент подошёл Ходженс. Руки специалиста дрожали, глаза полыхали яростью, как у человека, которому очень хотелось разрушить мир ради одного ответа. — Какая мразь могла такое сделать? — Он сказал это сквозь зубы, едва сдерживая желчь, которая кипела в груди. Ответ последовал быстро — тихий, спокойный, но с внутренней сталью: — Таффет. Или те, кто ей служит. — Агент поднял взгляд, и все увидели ту самую непоколебимую ледяную решимость, которую он нёс все эти годы. — Темперанс сегодня нашла улику, которая окончательно разрушила её игру. Таффет не могла позволить этому случиться. Она понимала: если до утра улика попадёт в суд, всё закончится. Поэтому она выбрала крайний шаг. Анжела стиснула зубы. Ходженс отвернулся, не в силах скрыть гнев. Свитс убрал очки, потер переносицу — так всегда делал, когда хотелось закричать. Дверь операционной бесшумно раскрылась. Вышла Камилла. Она выглядела так, будто прожила несколько лет за эти часы. Волосы выбились из пучка, глаза были красными, под ними — тени усталости. Она сняла маску и на мгновение прикрыла глаза, собираясь с силами. Все трое бросились к ней почти одновременно. — Кэм?.. — Как она?.. — Есть результат?.. Она подняла руку — жест, который умел успокоить даже хаос. — Её состояние стабилизировали. Наступила тишина. Абсолютная. И только после мгновения, в котором у всех будто остановилось сердце, врач продолжила: — Мы остановили кровотечение. Переливание прошло успешно… ноги зафиксировали. Необходимые операции провели. Она под наркозом… и ближайшие сутки проснётся вряд ли. Вздох вырвался из груди Анжелы — горький, облегчённый, почти плачущий. Свитс на секунду прикрыл лицо ладонью. Ходженс прошёл несколько шагов в сторону, будто боялся, что сейчас рухнет. Только Бут не пошевелился. — Кэм… — он посмотрел прямо ей в глаза. — Расскажи всё. Полностью. Врач вздохнула медленно. — Были тяжёлые повреждения. Сильная кровопотеря, глубокая рваная рана в боку, ожог третьей степени на щеке… множественные ушибы, следы ударов, повреждение рёбер. Правая нога сломана со смещением… — голос дрогнул, она с трудом справлялась с эмоциями. — И, Сили, мы не знаем, сколько времени она находилась без сознания до того, как ты её нашёл. Это могло быть критично. С каждым её словом плечи агента напрягались всё сильнее. Вены на руках вздулись, пальцы сжались до побелевших костяшек. Но он молчал. Как будто если заговорит — сорвётся. — Можно к ней? — спросил он наконец тихо, почти шёпотом. Но в этом шёпоте слышалось всё — просьба, молитва, отчаяние. Кэм покачала головой. — Сегодня — нет. Темперанс под круглосуточным наблюдением. Её состояние слишком хрупкое. Агент сжал зубы. — Я никуда не уйду. — Это не обсуждается, Силли. — Камилла говорила твёрдо, но мягко. — Ты вымотан. Тебе нужно отдышаться, поспать хоть немного. Мы дадим знать сразу… Но он уже покачал головой. — Я останусь здесь. И сел обратно на свой стул. Так же тихо. Так же неподвижно. Как будто только таким образом мог удержать собственный мир на месте. Камилла долго смотрела на него — и понимала, что спорить бесполезно. Потому что он не держал себя здесь силой. Его здесь держала любовь, которую он сам ещё не научился признавать.

***

Утро следующего дня. Холл Отделения неотложной помощи MedStar Washington Hospital Center. Сознание возвращалось мучительно медленно, словно поднимаясь со дна холодного озера. Сначала — глухой, тяжёлый туман, затем — ощущение собственной кожи, тошнотворно болезненной. Потом — звук. Судорожные вдохи, ровное биение аппаратов… чужие голоса за стеной. И только после этого — осознание: она жива. Название больницы Темперанс не вспомнила сразу. Она не вспомнила почти ничего, кроме одного мучительного ощущения — будто кто-то сорвал с её тела часть силы, какую-то важную, хрупкую суть, которую невозможно восстановить одним вдохом. Губы дрогнули: — Где… я?.. Голос прозвучал хрипло, почти неразборчиво. Горло словно чужое. Сбоку тут же показалась знакомая фигура — Анжела. Глаза художницы блестели от сдерживаемых слёз, а руки дрожали, когда она осторожно коснулась плеча раненой. — Ты в безопасности, милая. В больнице. — Шёпот был мягким, как прикосновение. — Всё позади… ты с нами. Темперанс попыталась кивнуть, но этот жест заставил её поморщиться — в виски будто вбили ржавые гвозди. Она медленно перевела взгляд по палате, словно увидела всё впервые: бледные стены, яркий монитор, капельницу. Ничего не было знакомым. Ничего — кроме боли. И только потом дверь распахнулась. Вошёл мужчина, чьё имя и так стояло у неё под кожей — не нужно было вспоминать. Его шаги были быстрыми, почти нетерпеливыми. Лицо — потемневшее от бессонной ночи. Глаза — полные тревоги, облегчения и чего-то такого, что она раньше боялась в них увидеть. Он почти выдохнул её прозвище: — Кости… Слово сорвалось из него так, будто он держал его всю ночь под давлением сердца. Он подошёл к кровати, наклонился, словно боялся, что одно его движение может причинить ей новую боль. — Ты меня слышишь? — Голос был тихим, неуверенным в своей силе. — Всё в порядке… Ты проснулась. Её взгляд встретился с его — мутный, затуманенный медикаментами и болью, но живой. Попытка улыбнуться превратилась в болезненный, едва заметный изгиб губ. Анжела глубоко вздохнула, наблюдая за ними, и поняла, что её присутствие теперь лишнее. — Я… зайду позже, — произнесла она мягко и вышла, оставив двоих наедине. Комната погрузилась в древнюю, почти священную тишину. Ту, в которой слова уже ничего не решали. Он медленно сел на край кровати, с осторожностью, будто рядом лежала персона из хрусталя. — Ты напугала нас до смерти, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Но ты держишься… конечно, держишься… ты всегда держишься. Она чуть заметно шевельнула пальцами, будто хотела коснуться его руки, но боль или слабость заставили пальцы лишь дрогнуть. Агент сам протянул ладонь и осторожно положил её поверх её руки. Кожа была холодной, почти ледяной. Темперанс сделала вдох — короткий, болезненный. Именно в этот момент в палату вошёл врач. Спокойный мужчина в белом халате быстрым взглядом окинул мониторы, затем посмотрел на пациентку. — Доктор Бреннан, вам необходимо на перевязку и первичный осмотр после операции, — сухо, но мягко сообщил он. Её морщинка боли едва заметно тронула уголки глаз, когда она попыталась приподняться. Мышцы кричали. Лёгкие не хотели наполняться воздухом. И тогда рядом лежащая рука агента словно сама собой двинулась вперёд. Он подставил ладонь под её спину, поддерживая так, чтобы любое движение причиняло минимум боли. — Аккуратно… — прошептал он, удерживая её почти полностью на своих руках. — Позволь мне помочь. Не сопротивляйся. Она не сопротивлялась. Даже не подумала возражать. И это было самым громким признанием её слабости — и доверия. Когда её переносили на каталку, пальцы Темперанс вдруг вцепились в его рукав — не уверенно, а отчаянно. Так, будто даже в шаге от операционной ей не хватало его присутствия. Он нагнулся: — Я здесь. Ни на минуту не отойду. Слышишь? — Голос дрогнул, но он не отвёл глаз. — Просто держись… всё остальное сделаю я. Слабое движение головы. Короткий тяжёлый вдох. И одна единственная мысль, которая наконец вырвалась из глубины её сознания — едва слышный шёпот: — Не… уходи… Он слышал. И кивнул — почти невесомо. — Даже не думал. Каталка выехала из палаты, и он пошёл рядом, не позволяя медсёстрам отодвинуть себя ни на шаг. Она не увидела, как дрогнуло его лицо — будто мир в груди агента, который всю жизнь держал себя в железной хватке, треснул ещё на одну линию. Он боялся только одного — что когда запустят очередную дверь, за ней снова будет пустота. Пустота без неё.

***

Спустя 3 месяца после похищения Телефонный разговор дался ей тяжелее, чем любые физические процедуры за последние недели. Пальцы дрожали, хотя сама она сидела неподвижно, будто боялась, что любое движение сломает хрупкое, едва собранное равновесие. — Я уезжаю, Анжела. — Голос был ровным, но в нём слышался металлический надлом. — Мне… нужно время. Чтобы разобраться в себе. Во всём. В кабинете, где стоял её стол, царила почти осязаемая тишина. На стене висели дипломы, на столе куча нерешённых отчётов — всё это казалось чужим, как будто принадлежало другой жизни. Анжела не ответила сразу. Только слегка прикусила губу, как делала всегда, когда пыталась удержать эмоции. — Ты уверена, милая? — Голос звучал мягко, но печаль в нём прятать было уже невозможно. — Нет, — прозвучало честно. — Но по-другому не могу. После всего… суд, похищение, реабилитация… — Она выдохнула, словно сама боялась этих слов. — Я не понимаю, что происходит с моей жизнью. Со мной. На другом конце провода наступила тишина — густая, тяжелая, наполненная тем самым непроизнесённым пониманием, которое бывает только между лучшими друзьями. — Это из-за него? — наконец спросила подруга тихо, но прямо. — Ты ведь даже не споришь. Значит… да? Просветлённый момент молчания. Практически признание. — Я не знаю, как правильно, — после долгой паузы прошептала Темперанс. — Он… пошёл дальше. У него есть Ханна. Они строят планы. И… — Голос предательски дрогнул, но она взяла себя в руки. — Наше с ним… всё. Там ничего больше нет. Не может быть. И в этот миг произошло то, чего она меньше всего хотела. Дверь распахнулась.Вошёл мужчина, который и был главной причиной её внутренних штормов последние три месяца. — Кости, нам нужно поговорить, — произнёс он, как будто не подозревал, что пришёл в самый неподходящий момент. Сотовый автоматически оказался на столе. Она поднялась, собирая остатки самообладания. — Пойдём. — Коротко. Ровно. Без эмоций. Хотя внутри всё кольнуло, будто кто-то дернул за старый болезненный нерв. В кабинете она села за стол, выпрямилась — каждый жест точный, контролируемый. Он остановился у двери, будто не знал, можно ли подходить ближе. — Что случилось? — спросила она ровно, не поднимая бровей. Он вдохнул, и по выражению его лица было видно — новость не из лёгких. — Меня отправляют в Афганистан. Мир вокруг словно на секунду потемнел. Но лицо учёной осталось непроницаемым, как всегда. — А… Ханна? — вопрос прозвучал едко, но на самом деле губы предательски дрогнули. — Она поедет со мной, — ответил он с уверенностью, будто решение давно принято. На секунду в груди что-то ледяное и острое хрустнуло. Она знала, что этот момент будет рано или поздно. Просто надеялась, что позже. — Тогда зачем… всё это? — тихо, с усталой иронией. — Зачем спрашиваешь меня? Он отвёл взгляд, впервые за долгие месяцы потеряв ту непоколебимую уверенность, что всегда была в его голосе. — Потому что мы напарники, — сказал почти шёпотом. — Мы же… ещё напарники? Так? Она подняла на него взгляд — долгий, тяжёлый, бездонный. В нём было всё: боль, разочарование, поражение… и нечто ещё, что она никогда не произносила вслух. — Да, — наконец медленно произнесла она. — Мы напарники. Пауза. Секунда, две, три. — Но, кажется, дальше мне идти некуда. И смысла оставаться тоже нет. Она поднялась из-за стола — не резким движением, а тем самым тихим шагом, который всегда делала, когда окончательно принимала сложное решение. — Мне пора. Она прошла мимо него, даже не посмотрев. И тот, кто всю жизнь считал себя сильным, вдруг понял — она закрыла дверь не только кабинета. Но и той части своей жизни, где он занимал место, о котором никогда не должен был догадываться.

***

Вечер того же дня. Вашингтонский национальный аэропорт имени Рональда Рейгана Зал вылетов гудел бесконечной жизнью. Колёса чемоданов цеплялись за плитку, динамики отдавали металлом, объявляя посадку, люди спешили, кто-то плакал, кто-то смеялся. Мимо проходила жизнь — мимолётная, суетливая, равнодушная. Среди всего этого хаоса Темперанс стояла почти неподвижно. Казалось, будто она застыла в прозрачном коконе, и мир вокруг не мог до неё дотронуться. В руках — посадочный талон, в груди — тяжесть, которую она тщетно пыталась подавить уже несколько часов. Рядом собрались те, кто был её настоящей семьёй последние годы. Анжела потирала ладони, явно борясь с желанием то ли обнять подругу, то ли отругать за этот внезапный отъезд. Ходженс рассказывал что-то полушутливо-полусерьёзно о недавних экспериментах, но было видно — он просто пытается заполнить паузу, чтобы не дать ей уйти в себя. Свитс неловко переминался с ноги на ногу, хотя психолог должен быть устойчивее всех. Но всё это звучало для учёной как неясный шум. Мысли уносились в другое место. В то, где за закрытой дверью кабинета стоял человек, от которого она сегодня ушла впервые за много лет — окончательно. Гул голосов растворялся, пока момент вылета приближался, как клинок. Анжела, наконец не выдержав, шагнула ближе: — Ты уверена, дорогая? Это… надолго. — В голубых глазах подруги отражалась тревога, смешанная с пониманием. — Год — это много. Много для всех нас… и для него тоже. Учёная опустила взгляд, словно слова задели что-то слишком живое. — Мне нужно. — Тихо, но твёрдо. — Если останусь… я не разберусь ни в себе, ни в том, что было. Я… даже не уверена, кем стану, если не уеду. Ходженс вскинул руки, пытаясь разрядить атмосферу: — Ну… год пролетит быстро! Ты вернёшься — а у нас здесь новый зоопарк, тонна костей и парочка новых катастроф, которые мы, конечно же, не успели решить без тебя. — Он попытался улыбнуться. — Ты нас знаешь. Темперанс едва заметно улыбнулась — и эта крошечная тень улыбки была подарком для всех, кто стоял рядом. — Можешь не сомневаться, я всё проверю, когда вернусь. — Голос стал мягче. Свитс кашлянул, словно пытаясь скрыть подступающие эмоции. — Вы… невероятно смелая. И… если почувствуете, что вам нужно поговорить — позвоните. Я имею в виду… не как пациент. Как друг. — Он смутился. — Друзья ведь тоже разговаривают. — Спасибо. — На мгновение она положила руку ему на плечо, и это было в каком-то смысле большее признание, чем любые слова. Объявили её рейс. Гул динамика прорезал напряжённую тишину, дав понять всем — время вышло. Анжела не выдержала и обняла её крепко, до дрожи. — Ты обязательно вернёшься, слышишь? — прошептала она. — И мы будем ждать. Всегда. Учёная обняла её в ответ, неловко, но искренне. Ходженс подошёл следом, слегка смущённо, но с теплом. — Береги себя… ладно? И… ну… если вдруг понадобится… я могу собрать группу спасения. Из нас, конечно это будет… странно, но эффективно. — Он попытался пошутить, но голос дрогнул. Когда она уже повернулась к выходу на посадку, ей вдруг захотелось оглянуться. Хотя бы на секунду. Хоть как-то задержать этот момент. Этот кусочек прежней жизни. Но взгляд скользнул мимо друзей — куда-то дальше, в толпу. Будто искал кого-то…