Кости. Другая версия событий. Начало.

Первое, что она почувствовала, когда проснулась, — не тревогу, не привычную тяжесть в груди, не пульсацию в висках. А… тепло. Необычное, надёжное, почти забытое. Мягкая ткань его футболки слегка шершавила щеку, а грудная клетка под ней равномерно поднималась и опускалась. Только спустя несколько секунд пришло понимание: она спит на его груди. На той самой груди, которая обычно служила бронёй, но этой ночью стала для неё тихой гаванью. Тельце сжалось от внезапного осознания, но уходить от этого тепла не хотелось. Совсем. Руки сами собой чуть крепче прижались к нему. Эта редкая, почти нереальная безопасность навалилась на неё успокаивающей тяжестью. Она медленно подняла голову. Ранний свет скользил через жалюзи, прорезая комнату золотистыми полосами. Время показывало без четверти семь — но утро казалось застывшим. Будто весь мир решил дать им ещё несколько минут. Напарник лежал неподвижно, но по тому, как уголок рта дрогнул, она поняла: давно не спит. Он широко, лениво зевнул — и посмотрел на неё взглядом человека, который не знает, как поступить, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. — Доброе утро, — произнёс мужчина тихо, почти шёпотом, словно боялся разрушить тишину. Её ответом стал лёгкий кивок. Она не могла заставить себя подняться. Голова снова опустилась ему на грудь — чуть на мгновение, будто украдкой, словно хотела убедиться: он действительно здесь. Именно в этот момент раздался резкий звонок телефона. Оба вздрогнули. Женщина резко селась, поднесла телефон к уху, натянув на лицо привычную маску собранности. — Бреннан? Где ты? — голос Анжелы звучал так бодро и тревожно одновременно, что сон мгновенно испарился. — Слушание через полчаса. Ты должна быть здесь. Немедленно. В груди что-то кольнуло — реальность вернулась со всей своей беспощадностью. — Уже выезжаю, — коротко ответила она, бросив быстрый взгляд на мужчину рядом. Он тоже поднялся, потирая глаза. Лёгкая тревога прорезала его утреннюю мягкость, пиная рассудок обратно в рабочее состояние. Но в этих тёплых, слегка сонных глазах читалась ещё и другая эмоция — воспоминание о том, как она вчера плакала у него на плече. Видимо, она это тоже увидела. И, сама того не желая, смягчилась. — На кофе времени нет, но ты можешь принять душ, если хочешь, — произнесла она осторожно, словно забыв, что это её жилище. Он улыбнулся уголком рта, поднимаясь с дивана: — Я не жалуюсь. Если хочешь — поедем вместе, я уже в тонусе. Она быстро отвернулась, чтобы он не успел прочитать в её взгляде то, что вчера ночью прорвалось наружу. Сейчас — нельзя. Слишком хрупко, слишком опасно. Доктор Бреннан начала собирать документы, перекладывая их со стола в папку. Движения были быстрыми, почти нервными — она будто боялась, что мысли начнут возвращаться к тому, как крепко держала его этой ночью. Но он, словно чувствуя её смятение, подошёл ближе, не пересекая границ, но будто подставляя плечо невидимой тяжести. — Послушай… — начал напарник тихо. — Если хочешь — можем на минуту остановиться и… Она резко прервала: — Нет, мы опаздываем. И слишком многое поставлено на карту. Он кивнул, принимая её решение, даже если оно ему не нравилось. Тем не менее перед тем, как взять куртку, мужчина слегка прикоснулся к её руке — легко, но достаточно, чтобы она вздрогнула. — Сегодня всё будет иначе. Я рядом. Глаза антрополога на мгновение поднялись. В них промелькнуло что-то — страх, благодарность, и что-то, что она ещё не готова была назвать. — Поехали, — сказала она, уже открывая дверь. И всё же, когда они вышли в коридор, она задержалась на долю секунды, будто пытаясь запомнить запах его кожи, тепло его рук, то утреннее затишье, которое для неё стало чем-то почти невозможным. Перед бурей всегда бывает короткая, обманчивая тишина.

***

Спустя 15 минут, здание федерального суда. Холодный воздух просторного фойе резал кожу не хуже скальпеля, когда судебные двери закрылись за спиной антрополога. Мрамор под каблуками отзывался сухим эхом, и это эхо будто подталкивало вперёд, заставляя держать спину ровнее, взгляд — твёрже, шаг — увереннее. Но внутри никакой уверенности не было. Бреннан рассчитывала, что к утру соберётся, но стоило переступить порог здания, как страхи, загнанные ночью в тень, начали подниматься со дна сознания. Завтра она — первый свидетель. Сегодня — допрашивают Анжелу. С каждым шагом в коридор проникало больше голосов: приглушённые споры адвокатов, шелест бумаг, сухие инструкции помощников судьи. Всё это сливалось в напряжённый гул, накрывавший голову тяжёлой волной. «Это дело не просто тяжёлое… оно ломает всех нас», — пронеслось в голове. Когда она вошла в зал, взгляд сразу упал на стол обвиняемой. Таффет. Женщина в идеально сидящем костюме, с холодными стеклянными глазами, сидела неподвижно, словно восковая фигура. Только тонкая улыбка в уголках губ выдавалась — словно хищник, почуявший слабость в добыче. Именно сейчас, именно в этот момент Могильщица из кожи вон лезла, разрывая показания Сароян на мелкие атомы. Каждую фразу Анжелы — опровергая. Каждый факт — высмеивая. Каждое колебание — усиливая. Учёная слушала и чувствовала, как внутри нарастает тревога. Если Таффет продолжит в том же духе… Шансы действительно станут ничтожными. — Мы обнаружили эпителиальные клетки между верхним правым премоляром и клыком жертвы. Они соответствуют образцу кожи мисс Таффет. — голос Сароян прозвучал твёрдо, но напряжённо. Антрополог вздрогнула. Это должен был быть удар по обороне. Достаточно мощный. Но Могильщица лишь наклонила голову, рассматривая Кэм так, словно перед ней стояла не профессионал, а студент-первокурсник. — Интересно, — протянула защитница самой себе. — Почему мне не предоставили образец для независимой экспертизы? В голосе слышался вызов, но под ним учёная уловила редкую вибрацию — микроскопическую, почти незаметную… тревогу. Она знала эту женщину. Таффет редко позволяла себе волноваться. И тем не менее — что-то её задело. — Образец был крайне мал, — осторожно ответила Кэм, будто ступала по тонкому льду. Могильщица мгновенно перешла в наступление: — Как удобно.правда? Вы действительно хотите убедить суд, что работаете корректно? Судья поднял руку, останавливая словесную дуэль. — Доктор Сароян, вы обязаны предоставить результаты анализов защите. Все — без исключения. Кэм кивнула, сжав губы. — Слушание продолжится завтра в девять утра. Первый свидетель — доктор Темперанс Бреннан. Антрополог почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Все взгляды в зале повернулись в её сторону — и она впервые отчётливо поняла, насколько многого от неё ждут. … Коридор суда. Позже. После объявления перерыва воздух в здании стал гуще. Анжела вышла бледная, словно вынесли приговор уже ей. Ходженс держал супругу за руку, стискивая её пальцы, будто опасался, что она упадёт. — Ребята… — начал он, голос дрогнул. Художница покачала головой, не дав закончить. — Не надо, Джек. Пожалуйста, не сейчас. Но энтомолог лишь крепче сжал её ладонь. — Я не хочу больше жить, ожидая удара за каждым углом, — произнёс он внезапно. — Поэтому… мы поженились. На лице Бреннан мелькнула растерянная улыбка, на лице Сароян — облегчение, но следом — слёзы. Именно это подтолкнуло антрополога спросить первое, что пришло на ум: — Ты беременна? Анжела тихо рассмеялась, даже не скрывая усталость в глазах. — Нет, милая. Просто это любовь. Слова ударили сильнее, чем можно было ожидать. Будто что-то внутри учёной на секунду болезненно дёрнулось. Любовь. Это то, что даёт другим силы… и то, что превращает её собственную жизнь в лабиринт, где каждый шаг может стать ошибкой. Она смотрела на друзей — счастливых, сплочённых, не прячущих своих чувств — и понимала, что не может сказать о себе того же. Но времени на рефлексию не было. Завтра — её очередь стоять перед Таффет. Или — перед собственными страхами.

***

Вечер того же дня. Бар «Отцы основатели». Плотный запах жареного лука, старого дерева и дешёвого виски стоял в воздухе, словно туман. Казалось, бар дышал тяжёлой, почти вязкой усталостью всех, кто приходил сюда пережить свои поражения. Людей было много, но говорить никто не хотел — каждый сидел в своей тени, в своём страхе, в своих мыслях. За дальним столиком, почти скрытом в полумраке, сидели двое — напарники, которые уже много лет делили и пули, и тайны, и немое понимание. На столе между ними стояло несколько пустых бокалов. Казалось, их было гораздо больше, чем следовало для середины недели. Темперанс смотрела в стекло, словно пытаясь увидеть в отражении ответы, которые ускользали. ФБРовец напротив — хмурый, напряжённый, но всё равно странно мягкий, когда взгляд падал на неё. — Давай, Кости. — его голос был чуть хриплым от усталости и алкоголя. — Выпей. Хоть сегодня. За Эндж. За то, что у них всё хорошо. Женщина подняла взгляд. В её глазах была усталость, которая не проходила неделями. — Как я могу? — тихо спросила она. — Всё, что происходит, выглядит ненадёжно. Наша аргументация рассыпается прямо на глазах. Таффет делает из нас дураков, выставляет некомпетентными. Присяжные… они сомневаются. Я это вижу. Агент сжал пальцами пустой стакан, будто опасаясь, что выругается вслух. — Да Боже ж ты мой… — он резко втянул воздух. — Ты можешь расслабиться хотя бы на пять минут? Пять, Кости. Я прошу не так уж много. Просто выпей со мной. Она хотела ответить, но в груди что-то кольнуло. Он был прав — хотя бы пять минут. Но и он не понимал — её разум не знал покоя. Первые бокалы прошли спокойно. Вторые — чуть быстрее. На третьем она уже не замечала лёгкого тумана в голове. Всё вокруг начало становиться мягче, размываться, а внутри зарождалось чувство — странное, нереальное, как будто она снова что-то пропустила. Как будто где-то рядом проблескивал ключ, и вдруг он оказался прямо в её руках. Темперанс резко выпрямилась, глаза вспыхнули остротой. — Я знаю! — одними губами выдохнула она. — Знаю, чем её можно дожать! Я знаю! Она вскочила, стул грохнул об пол. ФБРовец поднялся следом. — Кости, стой! — позвал он, но женщина уже бежала к выходу. — Темперанс! Но она даже не оглянулась. За дверью пахнуло холодом вечернего Вашингтона. Такси подъехало так быстро, что казалось — ждало именно её. Она забралась внутрь, упав на заднее сиденье, словно на дно лодки. Машина рванула с места. Только через пару минут археолог заметила, что за окном — совсем не та дорога, которая ведёт домой. Или в лабораторию. Или куда-либо, что имело смысл. — Мы едем не туда. — пробормотала она, моргнув. — Стоп… послушайте… это не та сторона города… Но водитель молчал. Его лицо было скрыто тенью под козырьком бейсболки. — Эй, вы слышите? Нам в другую… Она не успела закончить. Что-то тяжёлое и твёрдое врезалось в затылок. Мир хлопнул, погас — и рухнул в темноту. … В баре ощутимо сгустился воздух — шумные разговоры стихли, будто кто-то убрал звук в огромной комнате. Лишь спустя несколько минут Анжела заметила то, что сперва показалось ей странной тишиной. Она оглядела стол, потом вход, потом снова столик. Её сердце болезненно дёрнулось. — Где Темперанс? — спросила художница, уже поднимаясь со стула. — Она ведь сидела здесь?.. Федеральный агент оторвал взгляд от стакана. Он был уверен, что партнёрша просто вышла подышать воздухом… Кости не была склонна к импульсивности — до сегодняшнего вечера. Он нахмурился. — Я видел, как она выбежала. Села в такси. — Он сделал паузу, прислушиваясь к собственным словам, будто пытаясь их оправдать. — Я думал… ей просто нужно побыть одной. — Побыть одной — после трёх бокалов? — Анжела не сумела скрыть тревогу. — Ты серьёзно?.. Договорить она не успела — телефон агента резко завибрировал. На экране незнакомый номер. Он принял вызов. Секунда — дыхание. Вторая — ледяная тишина. Третья — голос. Странный, механический, и оттого ещё страшнее. — Если вам дорога Доктор Бренна, уничтожьте улики против Хэзер Таффет. У вас есть двенадцать часов. Это моё последнее сообщение. Связь оборвалась. Мир на миг стал плоским, бесцветным, абсолютно беззвучным. Учёная исчезла. И это было связано с Могильщицей. Федеральный агент смотрел на экран с таким выражением, словно его ударили. Анжела первой нарушила тишину: — …Что… это было? Он только мотнул головой — резко, словно пытаясь стряхнуть оцепенение. — Поехали. Сейчас же. Все. … Институт Джефферсона. Ночь. Лаборатория никогда не казалась такой огромной и такой мёртвой. Лампы светили слишком ярко, стены отражали каждое слово, а шаги команды звучали так, словно отмеряли последние минуты обратного отсчёта. Ходженс заговорил первым, и его голос дрогнул: — Мы… не можем уничтожить доказательства? Это же весь наш труд. Это — правда. Это… Он осёкся, увидев лицо агента. — Мы не можем бросить её. — сорвался тот. — Не можем. Не будем. Кэм, стоявшая чуть в стороне, положила руки на стол, будто пытаясь сохранить равновесие — внешнее и внутреннее. — Силли, ты должен успокоиться. — Она говорила мягко, но твёрдо. — Если мы сейчас запаникуем — мы потеряем время, которое и так уходит. Нужно думать. Нужно искать. Не эмоции, только стратегия. Но он не слышал половины её слов. В груди билось только одно: она исчезла. Она — человек, которого он должен был защищать. — Угроза реальна, — Кэм продолжила, уже обращаясь ко всем. — И выбора нам не оставили. Двенадцать часов — это ничтожно мало. Мы должны решить, как действовать. Анжела шагнула вперёд, её глаза блестели от напряжения: — Мы найдём её, понятно? — Она перевела дыхание. — Но мы не будем служить Таффет. Не будем играть по её правилам. Она хочет заставить нас ошибиться. — Или хочет, чтобы мы уничтожили единственное, что может её остановить, — тихо добавил Ходженс. Слова повисли в воздухе. Федеральный агент сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Мы найдём Кости. — Голос его стал низким, почти угрожающим. — Я найду. Где бы она ни была. Он выдохнул, словно готовясь к прыжку в бездну. — Но мы не будем жечь улики. Никогда. Наступила тишина — тяжёлая, давящая, как крышка гроба. С этого момента каждый понимал: время пошло. И цена — человеческая жизнь.

***

Тем временем неизвестное время, заброшенный склад где-то в районе Западного Вашингтона. Сознание возвращалось мучительно медленно — будто сквозь толстый слой грязи и льда. Мир вокруг едва проступал, как плохо проявленная фотография: тёмные углы, ржавые балки под потолком, лампа подперегоревшая, щёлкающая тусклым светом. Затхлый, пропитанный плесенью запах мешался с чем-то металлическим — кровью? химией? Она не могла определить. Женщина попыталась вдохнуть — и резкая боль пронзила грудную клетку, как нож. Только теперь она поняла: её руки связаны; грубая верёвка впивалась в запястья до жжения. Голова пульсировала так, что каждый удар сердца отдавался в висках, будто там били молотом. Тишина была густой, вязкой, как трясина. И только её дыхание нарушало эту вязкость — короткое, поверхностное, рваное. Где я? Как долго была без сознания? Вопросы прокручивались в голове, но ответа не было. Шорох. Из глубокой тени отделилась фигура — будто сама тьма решила принять человеческий облик. В свете лампы силуэт казался массивным. Лицо скрывала чёрная маска со щелями для глаз, и эти глаза… холодные, как два кусочка льда, смотрели прямо на неё. Голос, изменённый, металлический, рассекающий пространство: — Так какие же улики вы добыли, доктор? Слова прозвучали, как приговор. Она почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от страха, нет… от ясного понимания: этот человек пришёл получить ответы любой ценой. Ответа он не ждал. Из тени вынырнуло что-то блестящее — разогретый инструмент, возможно, паяльник. Или металлическая пластина, накалённая до жара. Касание было мгновенным — но этого хватило. Обжигающая боль взвилась по её щеке, словно вспыхнул огонь. Мгновение — и мир исчез. Остался только ослепляющий красный цвет, искажённый крик, который сорвался, но умер во рту. Челюсть свело, зубы впились друг в друга — она не позволила себе закричать. Только стон. Глухой. Рваный. Фигура наклонилась ближе. Зловещий шёпот обжёг её ухо: — Ваши люди уничтожат улики. Если хотят, чтобы вы жили. — Пауза. — У вас осталось меньше трёх часов. Внутри всё оборвалось, когда он произнёс это. Он видел страх — и наслаждался. Садист. Психопат. Разработанный план. И всё же… что-то было не так. Движения этого человека были слишком точными, слишком выверенными — как у того, кто тренировался. Она попыталась поднять голову, сфокусировать взгляд. Кто это? Наёмник? Человек Таффет? Но разум не успевал работать — тело сдавало. И всё же привычка бороться — вперёд, несмотря ни на что — взяла своё. Учёная сделала рывок, каким не обладала бы в обычном состоянии. Её мышцы, которым давно было больно, напряглись до судороги. Она дёрнулась, цепляясь связанными руками за край бетона, пытаясь уйти от удара, пытаясь достать до маски — сорвать, увидеть лицо. — Не… трогай… — выдавила она сиплым шёпотом, почти не узнавая собственного голоса. Но попытка длилась секунду. В ответ — удар под рёбра. Точный. Жестокий. Выведенный по профессиональной технике. Воздух вышибло из лёгких. Мир накренился. Она упала на бок, её тело изогнулось в агонии, как у раненого зверя. Ноги не слушались. Руки горели. Голова стала пустой, как металлическая коробка. Фигура нависла над ней. Черта на маске напоминала улыбку. — Вы не выдержите, доктор. — Каждое слово — как пуля. — А времени остаётся всё меньше. Он отвернулся, шаги растворились во тьме. Она осталась одна. С болью. Страхом. И минуты плыли сквозь сознание кошмарами. Но слабость продлилась недолго. Через несколько секунд, несмотря на дрожь и кровь, учёная медленно подняла голову. В глазах — боль. Но под ней — ярость. И мысль, острая и бескомпромиссная: Он просчитался. Я выдержу. Выдержу — и вырвусь.