All I want is you

Ночью всегда всё ощущалось по-другому. Предметы могут обернуться темными тенями, устрашающе скалящими зубы, а дневные тени – наоборот, засиять яркими красками, как, например, люминесцентные цветы, невзрачные днём, но ярко сияющие в темное время дня. Так и с музыкой. Рунаан днём видео музыку лишь в исполнении инструментов, вырезанных чуть трясущейся рукой творца из коры деревьев, так рьяно не желавших умирать во славу прогресса музыкальной индустрии на материке. Иногда эльф задумывался, насколько привык держать в руках умершие души растений, при этом рождающие чудесные звуки, поражающие своими навыками проникновения внутрь, под кожу организма, пуская по нему полчища возбуждённых мурашек. А ночью этот подход казался таким мелочным, побуждающим мыслить слишком узко, не уделяя должного внимания важным деталям. Музыка могла быть чем угодно и когда угодно, но все настолько привыкли мыслить одинаково, что не делали напрягать извилины мозга, чтобы изобрести для самого себя музыку, лишь повернув голову чуть под другим углом. Будь это скрип снега, шепот зеленеющих травинок под ногами ранним утром в поле или же простая тишина – всё могло стать музыкой. Рунаан повидал настолько много такой музыки, что даже не мог припомнить всю. Он жалел лишь о том, что решил обратиться к ней так поздно, пропустив ещё больше, чем в итоге имел. Жалел, но не горевал, лишь вспомнив о лучшем существе, что только могло сопровождать его по жизненному пути. Этари сам был музыкой. Источал собой тихую мелодию, а не какофонию звуков, никаким образом не сочетающихся друг с другом, как другие. Каждое действие являлось усладой для ушей, греющей Рунаана каждый миг, что он существует. Каждый усталый вздох после дня в кузне, очередная фраза или комплимент – всё поднимало ассасина на небеса. Рунаан даже не был удивлен, что даже покрасневший и с припухшими губами Этари излучал очередную мелодию. Сантиметр за сантиметром, Рунаан вырывал из горла мужа тихие стоны, помечая в голове их, как самые лучшие композиции, что ему только доводилось слышать. Даже приглушённые подушкой, им удавалось передать все, что держал в себе Этари почти без возможности выразить, пока Рунаан, устроившись над ним, прокладывал дорожку из поцелуев на спине, начиная от выпуклых косточек лопаток и продолжая до копчика, другой рукой поглаживая напрягшийся от прикосновений живот. Музыка, выходившая из полуприкрытого рта, говорила о возросшей неловкости, о нарастающем возбуждении, сосредоточевшегося ниже живота и о радостной близости с телом Рунаана. Музыка лилась и сияла, словно белоснежные жемчужины, точно настолько же драгоценная. Тело Этари – инструмент, выражающий музыку души, пока та поёт на постоянной основе, а Рунаан – благодарный слушатель, всегда готовый к резким сменам тональности или же, случайно вырвавшимся, таким же резким переменам. Ассасин был рад любой музыке, звучавшей всегда и везде: ярмарки, бары, куда он иногда забредал, даже в лесу. Он не мог сказать, какую из них любил больше, если бы кто-то начал перечислять список. Не мог, потому что сердце уже было занято музыкой Этари, будь это игра на флейте, которую он исполнял только по особым случаям, в обычные дни обходясь лютней, или же метафорическая игра души, так и передававшаяся окружающим тёплыми волнами.