Для друг друга.

Чес — как счастливое детство. Веселое, легкомысленное, спонтанное. Чес прост, как открытая шестая струна, Чес прост, как аквариум в магазине, Чес прост, как радость — наивная и беспричинная. И Глэм был влюблен в простоту. У самого же ничего простого на жизненном пути не встречалось. До Чеса. Тот просто взял себе прозвище-сокращение от чеснока. Тот просто украл гитару из консерватории. Тот просто приютил несчастного к себе домой. Просто создал группу. Также просто чуть не уничтожил себя. Разрушительно — любить простоту. Инфантильно, страшно и нервно. И Глэм разрушается. Глэм жертвует всем ради Чеса. Прощает, помогает, любит — какими последствиями само существование Чеса бы не обернулось. И он долго может говорить, что его ненавидит — за глупость и несдержанность, за нелепость и безнадёжность. Но, «ненавидеть» — это ещё с какой стороны посмотреть. Чес другой. Другой, по сравнению с миром — лишний, казалось бы, но местный, сам по себе. Ему наплевать. На все. Как ребёнку. И, казалось бы, не так уж он прост. Даже в шестой струне звук низкий и глубокий. И в аквариуме таится нечто странное — какой-то свой блеск, своя жизнь, свои правила. И радость наивная сочится из Чесовской обширной души. Душа его глубока, и Глэм в ней тонет и задыхается. Чес — жертва обстоятельств, сам по себе, по этому он такой. Настоящий. И им хочется дышать. И он — как полевые цветы, как белые клеверы. Чес — барахолка. Собран из всего, по кусочкам воссоздан. Неопрятен настолько, что в этом есть его собственный неповторимый шарм. В своей комнате — как в своей стихие. «Гляди, я самый главный на этой помойке!». Действительно главный. И не стоит приписывать слову «помойка» отвратный и категоричный контекст. Ведь комната Чеса — хаос. Не мусор, а нотные листы, не банки из-под пива, а материалы для стальных башен, не галлюцинации (что до сих пор удивляет Глэма), а утренний сладкий блеск, затаившийся в уголках комнаты. Уголках губ. Глазах. Улыбке. А его друг все ещё дивится. Дивится тому, как Чесу удается сиять в темноте, гореть на свету и не терять сего волшебства — Глэм бы растекся по полу, словно восковая свеча. Он затухает с каждым днем, даже не пытаясь светить, на самом-то деле. Чес дышит полной грудью, это видно с любой стороны. Он дышит в принципе, это уже хорошо. Его волосы треплются на ветру, а щёки смешно розовеют, когда тот улыбается. Воздух идёт через место, где должен быть зуб, забавно посвистывая время от времени. Чес в движении. А Глэм на месте стоит и не двигается — ума приложить не может, сколько натурального в его непутевого друга вложил всевышний. И Глэм влюблен. До дрожи в теле, до сбитого дыхания, до слащавых мыслей. Глэм целует свои пальцы, представляя, что они не его — светлые, утонченные и изящные, а чуть грубоватые и крупные. Слышит во снах хриплый родной голос, словно его обладатель наклоняется к чужому изголовью близко — кожу ошпаривает горячим дыханием. Чудится запах дешевых сигар, солоноватого пота и мятной жвачки. Любимый и родной Чес. И кажется, что это зависимость. Зависимость от простого «быть свободным». Быть не таким. Быть эгоистом, кладущим на моральные нормы огромный хер, быть очаровательно-простым, быть изумительно-живым. Что бы не случилось, Глэм все равно умрет, жалея, что он никогда бы не стал чем-то подобным.