Дьявол, которого ты знаешь

— Ты застелил свою постель, Сэм. Теперь ложись в нее. Темно. Темнее, чем любая темнота, которую он испытывал раньше. И это тяжело. Тяжелее, чем позволяют законы физики. И холодно, такой холод, который разъедает кожу, такой, который обжигает. Гравитация ощущается как неодимовый магнит, его ноги прилипли к земле, и он не может двигаться, не может видеть, не может пошевелить пальцем. Он словно залит цементом, и он так чертовски хорошо осознает, больше, чем когда-либо хотел бы осознать что-либо, что он дышит. Ты сделал это, Сэм. Ты сделал это. Ты прыгнул. Ты победил его. Он должен чувствовать триумф, но на самом деле его нет. Есть только осознание того, что он мертв, но все еще здесь. Он ощущает свое тело, все еще чувствует, как оно дергается, напрягается и дрожит, борясь с чем-то, что окружает его с головы до пят, что просачивается сквозь маленькие щели между пальцами и застывает. Он чувствует это на своей груди, в волосах, в сгибах коленей, напротив ноздрей. Вес. Он такой тяжелый и не поддается. Небытие. Небытие, которое не течет. Оно остается. Оно неподвижно. Оно поймало его в ловушку. И Сэм думает, что, возможно, именно так осознает себя трехмерный человек, застрявший в картине, где времени не существует. Эта мысль настолько ужасает, что он чувствует, как в его организме вспыхивает приступ паники. Любопытно, однако, что он не может разжать губы, чтобы втянуть кислород, и почти комично беспокоиться о состоянии своего неустойчивого сердца, но его тело — единственная вещь, которая действительно существует, и оно делает то, что делают тела. Оно сходит с ума. Этого не может быть. Этого не может быть. Нет. Наверное, было бы разумно помнить, что в какую бы версию Ада он не бросился по своей воле, это его выбор и его вечность. А вечность — это не то, что вы когда-либо сможете постичь, не так ли? Ты ожидал адского пламени, дыбы и… Люцифера, ты ожидал Люцифера и клетку. Дин заставил Ад звучать как средневековое подземелье для пыток, и тебя это устраивало. Устраивало, ты принял это. Не это. Не это. Боже, только не это. Клаустрофобия сжигает изнутри. Он чувствует, как что-то внутри него пытается — и безуспешно — вскрыть его когтями и вырваться наружу. Что-то дикое и бездумное, истеричное, бьющееся и пинающееся о внутренние стенки его кожи. Это злобно и больно, как сукин сын. Невозможно определить, сколько времени прошло. Может быть, он только что материализовался здесь, а может быть, был здесь с начала времен. Он бы раздробил все свое тело на мелкие неузнаваемые кусочки, если бы мог хоть на секунду почувствовать, как они развеваются на ветру. Он бы сломал себе суставы, зубы, спинной мозг, если бы мог пробить дыру в непроницаемой черноте и на секунду, всего лишь на секунду, смог бы закричать до хрипоты. Боже, только не это. Помоги мне. Помоги мне.

* * *

Сэм — это недвижимый объект, толкающийся против неостановимой силы; его тело находится в состоянии постоянного напряжения, адреналина, стресса, он толкается, толкается и толкается, жестко, отчаянно и на грани потери рассудка. И вот еще один толчок, и, о, посмотрите, он летит. Он пробивает то, что теперь внезапно стало воздухом, и падает вперед лицом во что-то теплое и мягкое, в ткань. Каким-то образом он оказывается на краю кровати, теряет равновесие и падает на пол, а там свет, цвета, и он может, черт возьми, дышать. Что? Что… Он вздрагивает, как только касается твердой земли, и вскарабкивается на четвереньки, дышит и дрожит, дышит и дрожит. В том, как лихорадочно он вскакивает на ноги, есть оттенок безумия, но он получает какое-то странное удовольствие от простой плавности движения конечностей и сгибания суставов. Его тело вибрирует от этого, он то смеется, то плачет, и беспокойство горячо и жестоко бежит по его венам. Спасибо спасибо спасибо! Ему требуется мучительно много времени, чтобы прекратить гипервентиляцию и наполнить легкие, привести дыхание в ритм, который может поддерживать сердце, еще больше времени требуется, чтобы собрать энергию и сосредоточиться на том, где он находится и как (почему?) он сюда попал. Но, в конце концов, ему удается, и мутные лихорадочные глаза поднимаются вверх, чтобы изучить новое окружение. Это выглядит как обычный дешевый номер в мотеле. Что-то, что они с Дином могли бы забронировать без проблем, потому что им просто нужно переодеться и перекусить, и, скорее всего, они не останутся на ночь. Одна кровать, один маленький столик, два стула, один потертый диван, больше ничего, кроме двух дверей с разных сторон и старых выцветших обоев, которые, возможно, когда-то изображали деревья. Экономичный характер комнаты утешителен и знаком, и на короткое мгновение он немного расслабляется. Мы сделали это, Дин, да? Получилось. Его зрение все еще не совсем в порядке. Он не до конца уверен, но свет, тени, пятна в воздухе просто не совпадают. Он несколько раз моргает, пытаясь стряхнуть с себя это ощущение. Оно не ослабевает. Он решает пока не обращать на него внимания, потому что просто возможность перемещаться в свободном пространстве кажется райской, а сердце все еще колотится в груди слишком быстро, чтобы он мог успокоиться и анализировать. Ты все еще в Аду, Сэм. Это все еще Ад. Две двери. Он останавливается и смотрит на ту, что ближе к нему. Он нерешителен, даже напуган, но все равно подходит к ней. Рука ложится на холодную ручку, но та не поддается. Заперто. Ладно, попробуем позже. Он отходит и идет ко второй. Он ожидает того же сценария, и, честно говоря, его психическое состояние не настолько стабильно, чтобы проявлять осторожность, поэтому он тянется к ручке полуавтоматическим движением, просто привычные мышцы делают то, что умеют лучше всего. Она обжигает жаром и сразу же поддается. И дверь открыта. На секунду он отвлекается на внезапную колючую боль, пульсирующую в ладони, но потом его одолевает какой-то запах и… Ну вот. Сера и горящая плоть. Он нервно отступает назад, обеими руками слепо тянется к двери, убеждаясь, что она по-прежнему на месте и никуда не денется. И это безумие, не так ли? Потому что, очевидно, это что-то вроде балкона с видом на Ад? Перед ним (и под ним?) простирается далеко за горизонт бесплодная земля жара и огня, утопающая в горячем красноватом оттенке. Тяжелые звуки лязгающего металла, и, если очень сильно прищуриться, он сможет разглядеть среди дыма и волн жара фигуры, движущиеся вдалеке на ближнем конце его поля зрения. В момент паники он пытается протиснуться вперед и исследовать дальше, но жар ползет по коже, запах вызывает тошноту, и он просто не хочет, не может сейчас иметь дело с этим дерьмом. Поспешным судорожным движением он отворачивается и заходит в дверь. Закрывает ее за собой подолом рубашки. Он взволнован и испытывает отвращение, и, черт возьми, он почти чувствует вкус ужаса на самом кончике языка. — Эй, Сэм Винчестер. Мы нормально устроились? Ну вот, блядь.

* * *

— Люцифер. Он шипит это имя. Простое подтверждение, и все же оно застревает у него в горле, а во рту так сухо, что он готов выкашлять свои легкие. — Приветик, Сэмми. Полегче. Сэм делает пару осторожных шагов назад. На его лице недоумение, потому что Люцифер похож на Ника, что не имеет никакого смысла, если только… Не совсем он. Проекция. Иллюзия. — Да, это? — Люцифер делает общий жест в сторону своей груди: — Подумал, что ты оценишь знакомство. — Спасибо. Это слишком сухо, чтобы быть искренним, но Люцифер не стал бы беспокоиться о мелочах. А Сэм блуждает глазами по комнате, нахмурив брови. Свет, тени, пятна в воздухе просто не совпадают. — Эта комната… Это тоже иллюзия? Люцифер цокает языком, глаза светятся чем-то темным и веселым, но когда он говорит, его слова звучат медленно и снисходительно, как будто ему только что задали самый нелепый вопрос. Как будто он ожидал лучшего. — Да, я не строил тебе мотель кирпичик за кирпичиком, Шерлок, что скажешь? Сэм нейтрально проглатывает подразумеваемое оскорбление. Ему все равно. Потому что если комната — иллюзия, то… — А, э-э, темнота? — Ах, кстати, как тебе это понравилось? Сэм слегка вздрагивает, поджав губы в ответ на вопрос. Это не остается незамеченным, и он ругается себе под нос за то, как откровенно выставляет свою боль напоказ. Но опять же, Люцифер знает, и, возможно, самый достойный ответ — просто сказать ему правду. — Ненавидел. Ты знаешь. Твоя очередь. — Короткий ответ? Нет. «Темнота» — это не иллюзия, и не моя выдумка. А какой длинный ответ? — Идем, — Люцифер говорит ему, небрежно направляясь к балконной двери: — Я хочу показать тебе кое-что. Я не кусаюсь. Как ни странно, Сэм верит ему. Люцифер гораздо спокойнее, чем он ожидал, и это настораживает, но в данный момент он не боится нечестной игры. Он молча следует за ним, наблюдая, как тот открывает дверь — ту самую ручку, которая ранее обожгла ему руку, — без особых проблем. И входит. Сэм осторожно ступает следом. Характерный запах Ада ударяет ему в лицо. — Моя жизнь всегда была чертовски странной, Люцифер, но комната с панорамным видом на Ад? Я думаю, это возглавляет список. На это Люцифер искренне улыбается. Он выглядит веселым и немного гордым, что-то сродни тому, как ухмыляется друг, когда ты сразу понимаешь его шуточку. — Не за что. Библейский ад во всей своей красе. Это то, что ты ожидал увидеть, верно? — Хм. Гораздо горячее, чем я себе представлял. — Это в порядке вещей. Люцифер достает из воздуха стул и ставит его так, чтобы он был прислонен к закрытому выходу. Он садится и вытягивает ноги вверх, опираясь скрещенными ступнями на металлические перила балкона. Сэм ожидал, что здесь будет палящий зной, и держался на расстоянии, но сейчас он как бы зажат в угол, и стула для него нет; поэтому он стоит, неловко и не пытаясь скрыть эмоции. А Сэм в замешательстве. Потому что это, это похоже на сон. Он и гребаный дьявол, болтающиеся на балконе воображаемого номера мотеля, ведущие до сих пор очень цивилизованную, почти дружескую беседу, созерцая буквальный Ад в нескольких дюймах под своими ногами. Но еще более любопытным является тот факт, что на самом деле это не так горячо, как в первый раз. Люцифер, находящийся в такой близости, вероятно, является ответственным фактором. Он излучает холод, и тело Сэма вздрагивает от контраста. — Это нереально. Люцифер говорит через минуту. — Я не понимаю. Люцифер качает головой и поднимает руку вверх. Он щелкает. И Ад исчезает. Сэм смотрит вперед, разинув рот. В одну секунду это был Ад, и жар, и отдаленные звуки потрескивающего огня, и ужасный, ужасный запах горелого мяса и страданий. А потом — ничего. Балкон окружает яркий белый свет. Сэм разражается смехом. Напряженным смехом, от которого у него тяжелеет в груди. — Ты действительно только что сделал мне заставку Ада? Люцифер ухмыляется. Игриво и беззаботно, и выглядит как ребенок, ставший единственным обладателем действительно увлекательного фокуса. Это самая абсурдная вещь, которую Сэм когда-либо говорил или слышал в своей жизни. Он не может перестать смеяться, и где-то там, в глубине, теснота в груди сдавливает его, и он думает, что сходит с ума. Потому что все это, все это не имеет никакого гребаного смысла, и он просто измучен. Ты все еще в Аду, Сэм. Это все еще Ад. — Что здесь происходит, Люцифер? Я не понимаю. Не понимаю, к чему ты клонишь. — Происходит то, что ты и я, Сэм, мы — единственные элементы в этой маленькой вселенной, имеющие хоть малейшее отношение к тому, что ты определяешь как «реальность». Все остальное? Дым, зеркала и, эм, заставки. Кроме сам знаешь чего. Давай. Прикоснись к нему. Сэм чувствует, как замирает его сердце. — Прикоснуться к чему? — К белому. Прикоснись к нему. — Я не хочу. — Сделай это. И Сэм делает.

* * *

Холодно. Так холодно. Такой холод, который разъедает кожу. Такой, который обжигает. Сэм отшатывается, ужас искажает его черты, заставляет губы дрожать, глаза слезятся. Это затапливает его, становится им. Нет, нет, нет. — Я дал этот слой света из вежливости. Для тебя. Пожалуйста, оцени усилия и возьми себя в руки. Тон Люцифера холодный и жесткий, и Сэм не хочет быть таким напуганным, не хочет прижиматься спиной к стене балкона, пытаясь отдышаться и терпя неудачу, не хочет быть этим маленьким нелепым существом, которое трусит в углу в муках очередного приступа паники перед тем, кого ненавидит больше всего. Но он чувствует, как она приближается. Темнота. Чувствует, как тяжесть наваливается на него, обволакивает, и его зрение тускнеет по краям, и Сэм знает, на каком-то уровне связности, которому он сейчас не может полностью доверять, что это происходит не сейчас. Он вновь переживает темноту, но это происходит не сейчас. — Я хочу пойти внутрь. Слова произносятся с таким напором и борьбой, что это почти жалко. — Нет. — Люцифер. Отойди нахрен. Я хочу пойти внутрь. — Нет. И ты прямо сейчас возьмешь себя в руки, прежде чем я выброшу тебя туда. — Он выделил следующие два слова: — Прямо. Сейчас. Сэм замирает и смотрит, грудь вздымается. Ужас налицо, но и ярость тоже. Потому что он чувствует себя непослушным ребенком, а с ним разговаривают как с ребенком, и это чертовски унизительно, он ощущает привкус желчи в горле. Он поворачивается спиной к бесконечной белизне перед ними и сосредотачивается на стене балкона. Что-то конкретное, цветное и на безопасном расстоянии. Он прилагает титанические усилия, чтобы сдержать или хотя бы замаскировать беспокойство, распространяющееся по его организму как лесной пожар. Дыши. Дыши. Дыши. Люцифер спускает ноги на пол. Он не выглядит затронутым всем этим. В его глазах, единственном живом выражении его безучастного лица, мелькает любопытный интерес. Но тон остается спокойным и нейтральным. — В мое время Ада в том виде, в котором ты его знаешь, в котором его видел твой брат, не существовало. Полагаю, в некотором смысле, я заложил основу для него. Демоны были моим маленьким школьным проектом, в конце концов. Нужно было дать им дом и работу. Сэм внимательно наблюдает за ним. Он понимает, к чему все идет, и от этого у него болит сердце. Люцифер продолжает. — Короче говоря, когда я был изгнан с Небес и Папе пришлось запереть меня где-то, чтобы спасти своих драгоценных маленьких человечков, не было никакого Ада, в который можно было бы меня отправить. Ад тогда был скорее концепцией: отсутствие Бога, вы говорите? — Отсутствие Бога. Как отсутствие света и всего остального. То есть темнота. Он запер тебя в темноте? Это и есть клетка? — Ты понял, детка. Сэм недоверчиво качает головой. Ему снова хочется блевать. Это сильное отвратительное желание в глубине его желудка, и от тошноты у него кружится голова. — Так вот где мы сейчас находимся. — Благодаря тебе, Сэмми, мы сейчас здесь. Сэм снова в исступлении оглядывается вокруг. Сгибает и разгибает пальцы почти одержимо. Я все еще могу двигаться. Я все еще могу двигаться. Меня там нет. — Тогда как мы здесь? — Потому что я в твоей голове, приятель. И, к счастью для тебя, я могу заставить тебя видеть и чувствовать все, что захочу. — Значит, я… И ты… Мы все еще в темноте, прямо сейчас? — Хм. Физически, да. Я не могу ничего сделать с твоим телом, или моей физической формой, но, и назови это опытом, я могу охранять твое сознание прямо здесь. — Зачем тебе это делать? Зачем тебе охранять меня или делать что-то для меня? Люцифер прижимает подушечку пальца к нижней губе, секунду смотрит задумчиво. А потом: — Вы, люди, не созданы для такого. Я мог бы пережить это просто прекрасно, потому что делал бы, ну, вот это. Построил бы свой собственный маленький мир и остался там. А ты? Ты сойдешь с ума. — Почему тебя это волнует? Ты мог бы позволить мне сойти с ума. Ты презираешь меня. Я вернул тебя сюда. Ты бы хотел, чтобы я страдал. — Все верно. Но ты также единственное реально мыслящее существо в моем окружении. Зачем отдавать тебя безумию, если я могу иметь тебя здесь, сам свести тебя с ума, или нет, неважно. Посмотрим. Сэм думает, что колени его подведут. Он сжимает кулаки и стискивает зубы, а клаустрофобия, боже, клаустрофобия пожирает его заживо. — Где Михаил? Где мой брат? Люцифер пожимает плечами: — Не знаю. В своем собственном маленьком уголке ничего, прижавшись к голове твоего брата, как и мы, наверное. Или, по крайней мере, я надеюсь, что он достаточно умен, чтобы делать именно это. Михаил не самый сообразительный из этой парочки. Сэм выдыхает, зубы тревожно впиваются в губы, разрывая кожу, вытягивая кровь. Он не уверен, что вообще существует, но кровь все еще имеет вкус металла и жизни. Я нереален. Все это нереально. Нереально. Нереально. Нереально. — Все еще хочешь пойти внутрь, приятель? Люцифер спрашивает, и на этот раз в его словах чувствуется осторожная нежность. Сэм не покупается на это, но все равно ценит. — Да. Люцифер согласно кивает, встает и отодвигает стул с дороги. Он открывает дверь и впускает их обоих, Сэм бросает последний пугливый взгляд на белое, а затем входит в комнату. Внутри ему легче дышится; он пытается надышаться. — Держи дверь. Они ненадолго встречаются взглядами. Губы Сэма кривятся в нервной улыбке. Он понимает, что это действительно так. Если Люцифер хочет видеть его боль, конечно, пусть получает. Сэм никогда не уклонялся от боли. Физической боли, то есть. В этом отношении он довел выносливость до совершенства. Это также гордость. Сэм провел последний час (а был ли это час?), ломаясь под жесточайшим давлением, и, проклятье, ему не удалось ничего из этого скрыть. Но физическая боль — это хорошо, физическая боль — это легко. То, что он может понять и пережить. То, куда он с радостью сбежит, если это заглушит голоса в его голове, визжащие и воющие без остановки. Он хватается за дверную ручку и одним быстрым движением закрывает дверь. Она упрямится и бросает вызов сама по себе, и Сэм ожидает, что сейчас последует ожог. Но его нет. Вообще ничего не чувствуется. Люцифер тоже улыбается. — Теперь я тебя оставлю. Сэм смотрит, как он молча идет ко второй двери, той, что была заперта, очевидно, уже закончив этот разговор. Что же там такое? — Люцифер. — Хм? — Что за дверью? Он качает головой. Сэм не может прочитать выражение его лица, а часть его не хочет знать ответ на этот вопрос. — О, Сэмми, — подмигивает дьявол, и Сэм нихрена не понимает, почему он выглядит таким охуенно довольным собой. — Только я. Он исчезает за закрытой дверью.