Дьявол, которого ты знаешь

Во всех возможных смыслах этого слова Сэм уже был сучкой Люцифера. Это особенно заметно в мелочах: в извинениях, благодарностях и любезностях, произносимых слишком часто и выходящих за рамки общепринятой вежливости. Или ссутуленные плечи и опущенные взгляды, когда он чувствует себя маленьким и хочет стать еще меньше, не обижать, не раздражать, не противостоять. Или как его первый импульс при панике — сдержать желание драться или бежать, потому что Люцифер не реагирует по-доброму ни на то, ни на другое, и вместо этого следует впиться ногтями в собственные бедра и щипать чувствительную плоть со зверским усердием, чтобы трясущиеся конечности не поддались порыву, и чтобы потом ему не пришлось снова три часа ходить на цыпочках по раскаленным углям, пока он не усвоит, что значит стоять, черт возьми, неподвижно, когда от него этого ждут. Сейчас Сэм ничего этого не знает. Что он знает, так это что нужно минимизировать наихудшие сценарии и выбирать свои битвы, даже если сейчас он едва может вспомнить последнюю битву, которую не проиграл в первом раунде. Что он знает, так это кроткие переговоры и выживание изо дня в день, и что когда дьявол говорит ему, что собирается его сейчас трахнуть, ему лучше не отвечать прямым «нет». — Почему… э, почему сейчас? Ты никогда не смотрел на меня так. Ты едва ко мне прикасаешься. Ты не хочешь этого делать, Люцифер. Переубедить его никогда не получается. Это тоже то, что знает Сэм, но это практически безвредно. Люциферу, похоже, нравятся усилия, и он всегда снисходителен к вопросам. — О, не хочу? То есть, формально, я чистая небесная энергия, и у меня нет плотских потребностей. Конечно. Но не обманывайся, Сэм. Я всегда хочу быть внутри тебя. Это наша общая динамика, не так ли? И Сэм узнает это лицо, это выражение, когда Люцифер говорит о чем-то грядущем не как о предположении или возможности, а как о факте. Это окончательно, и это произойдет. И не то чтобы эта уверенность была необоснованной. Не то чтобы Сэм не был гребаным трусом, каким он и является, слишком взволнованным, слишком напуганным, чтобы выразить свой протест. И похоже, что все, что он может делать, это учащенно дышать, дрожать и ненавидеть это, ненавидеть себя за то, что допустил такую перспективу, и думать, что это все еще лучше, лучше, лучше, и он, по сути, умолял об этом. Справедливости ради, когда он так откровенно сказал Люциферу: «Я твой», он на самом деле не учел этого. Когда его пытали до грани безумия и обратно, он действительно не учитывал этого. Когда его иногда раздевали до трусов и заставляли смотреть, как обнаженная кожа рвется, разрывается и горит, он правда не принимал это в расчет. Как он мог, когда каждое прикосновение, хоть бы и несколько минут назад, было либо успокаивающим, либо покровительственным, либо причиняющим боль? Никогда не интимным. Ни малейшего намека на то, что это может быть вариантом. Сэм настолько ошеломлен, что еще не осознал до конца. Потому что если он поверит, если отрицание рассеется, у него не останется ничего, кроме удушающей реальности его беспомощности. И иногда, в этот раз больше, чем когда-либо, это чертовски трудно вынести. — Я не, Люцифер, э… Я не… — Ты не — что, Сэмми? Ты не хочешь этого? Скажи словами. Но у Сэма их нет. Все, что у него есть, это злобная боль в груди, тугой узел в желудке и бурлящая под кожей потребность убраться к чертовой матери. И все же он застыл на месте от ужаса и последствий, которые он слишком хорошо знает, он загнан в угол, в ловушку, и ему некуда бежать. Глаза слезятся, и он краснеет от переполняющего его стыда. Он дрожит от него. И он должен сказать нет. Он должен сказать нет. Он должен сказать нет. Но он не может. Люцифер еще мгновение смотрит на него нейтрально, а потом просто бормочет: «Ну что ж», вставая, и начинается жестокая первобытная паника. Сэм прижимается спиной к стене, хочет раствориться в ней и нахрен исчезнуть, и он кричит: — Нет, стой, стой, стой! Люцифер отходит на несколько шагов, сцепив руки за спиной, и на лице его застывает маленькая безмятежная улыбка, в которой нет злобы, только уверенность: — Я не трогал тебя, приятель. И я не собираюсь тебя удерживать. У тебя есть ровно десять секунд, чтобы сказать нет. И, положа руку на сердце, я не сделаю тебе больно за это. Но ты используешь свой язык, чтобы сделать выбор большого мальчика прямо сейчас, или ты используешь его на моем члене. Время пошло. И Сэм ничего не говорит. Потому что выбор большого мальчика — это корабль, который уплыл, и он уже много лет не верит, что его можно спасти. Десять секунд он просто слушает собственное дыхание, громкое и противное, а потом… — Потрясающе, Сэмми. Теперь раздевайся и встань на колени у кровати. Сэм подходит и делает именно это. В его медленных тяжелых движениях и в том, как зрачки мечутся по полу, есть определенная покорность — он ни разу не поднимает взгляд, не смеет, не сможет этого вынести. Лучше выцарапать себе глаза. Люцифер ждет, пока он закончит, а потом подходит. Рука забирается в копну волос, накручивает их на пальцы и тянет, он слишком игрив, слишком непринужден, слишком доволен; это нечестно. Он крутит запястьем, и Сэм вынужден поднять глаза. По пунцовой щеке скатывается одна-единственная слезинка. — Ну же, Сэмми, не плачь. Если ты заплачешь, значит, это изнасилование. Это изнасилование? Сэм до боли щипает себя за голое бедро: — Н-нет. — Что тогда? — Это… ты используешь меня, как я тебя просил. — Попроси меня еще раз. Он слишком холоден, слишком спокоен, слишком собран, больше жизни. Сэм не сравнится с ним, точно не здесь и не тогда, когда больше негде и не с кем, не тогда, когда это все, что у него есть; это нечестно. — Прошу, используй меня, Люцифер. Я твой. — А теперь постарайся быть более конкретным. — Прошу… просто пожалуйста, трахни меня. — Тц, Сэмми, дорогой, я на это не куплюсь.

* * *

Люцифер не трахает его в тот день. Что, в любой плоскости существования во всех наблюдаемых вселенных, должно быть облегчением и благословением. Но Сэм лучше знает. Потому что Сэм знает дьявола, и он знает в глубине души, что дело здесь не в том, чтобы взять его. Дело в унижении. И у Люцифера нет сексуального аппетита, который надо утолить, поэтому он может тянуть с этим сколько захочет. Если это не будет медленным, мучительным и абсолютно душераздирающим, то оно не стоит его времени. Поэтому Люцифер не трахнет его, пока он не начнет умолять об этом тысячу раз. Пока он не растянет себя собственными пальцами, не примет любую позу, не скажет «пожалуйста» в любой вариации и не будет искренне иметь это в виду. Пока он не поласкает себя и не сделает из этого шоу, не кончит на себя, а потом зачерпнет все и вылижет руки дочиста. Пока он не постучит в дверь еще три раза и не будет молить о любом внимании, не основанном на унижении, умолять о пытках и разговорах в ответ, о том, что пожалуйста пожалуйста трахни меня но пожалуйста пожалуйста снова относись ко мне как к человеку. Возможно, это длилось неделями. Люцифер полностью одет, никогда не прикасается к нему, просто наблюдает, задает вопросы, отдает приказы, режиссирует пьесу. А Сэм проходит прослушивание на роль того, кто действительно хочет, чтобы его трахнули, и ему нужно дать представление всей своей жизни, потому что в таком виде, как сейчас, Люцифер просто на это не купится. — Даже не знаю, Сэм. Весь этот мрак на твоем лице. По-моему, все еще выглядит немного изнасилованием, тебе не кажется? Может, если ты улыбнешься? Сэм заставляет себя улыбнуться. До ушей. Он самый веселый ублюдок в Аду, и пытается снова: — Я хочу сосать твой член. Я хочу попробовать тебя на вкус. Пожалуйста, Люцифер, клянусь твоим отцом. Клянусь тебе. Я хочу этого. Никогда ничего так сильно не хотел. Пожалуйста. — Ладно. — Ладно? — Да. Приступай. Сэм не может в это поверить. И интенсивный прилив сил, который приходит с простым разрешением, кружит голову. Он на четвереньках подбирается ближе, чтобы расположиться между ног Люцифера. Возится с застежкой-молнией с волнением и нетерпением, и когда она наконец поддается, он впервые в жизни обхватывает дрожащими пальцами чужой пенис, а затем засовывает его прямо в рот. У него очень плохо получается. Что, по мнению Люцифера, вполне ожидаемо и довольно мило. Но Сэм выкладывается на полную. Язык, руки, дыхание через нос, попытки сглотнуть, преодолевая рвотный рефлекс, реки слез, сухие хрипы, полный набор. Он внимательный и самоотверженный, и он так много терпит. В итоге Люцифер трахает его в горло, пока он не умоляет в задницу. И он получает в задницу, пока снова не умоляет в рот, и так продолжается до бесконечности. Часами. Потому что Люциферу не нужно кончать, и это будет длиться до тех пор, пока есть хоть капля достоинства, которое еще не раздавили и на которое не наступили. И не то чтобы это не было намеренно, ибо это очень даже намеренно. Это не должно быть приятным, возбуждающим или интимным. Это должно разрушить его, и Люцифер никогда не притворяется, что это не так, но, боже, как же ему нравится, что старательный и отчаянный Сэм говорит ему все, что он хочет услышать, неважно, насколько нелепо, насколько бессмысленно это может быть. Он скажет что угодно. Потому что для Сэма это была самая долгая пытка в истории, и она наконец-то подходит к концу, и он жаждет разговора и доброты, которые последуют за ней. Он не облажается сейчас. Он примет ущерб, погрузится в деградацию и скажет спасибо. Он не облажается сейчас. Когда все наконец заканчивается, и Сэм тщательно слизывает с пола остатки спермы. Когда он весь измучен, сломлен и разбит, открыт, растерзан и разодран на части не одним, а несколькими способами. Когда тяжесть того, через что он только что прошел, обрушивается на него, и отвращение переворачивает желудок, а полное осквернение проникает в самое его существо и поглощает его целиком, Люциферу остается забрать только одно. И Люцифер хочет взять все. — Скажи, что любишь меня. Сэм сгорает от отвращения и не колеблется ни секунды. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

* * *

Все возвращается к новой норме, если это можно отнести к норме хотя бы отдаленно. Сэм часто стучит в дверь, и Люцифер всегда приходит. Он пытает его, или трахает, или просто сидит и разговаривает, а иногда совмещает все три варианта. Сэм принимает все это спокойно. Он опустошен, конечно; это видно по его глазам и тому, как он себя ведет, но он все еще может держаться во время беседы. Он также развил здоровое понимание того, когда должен быть послушной игрушкой, стремящейся ублажать и развлекать дьявола, а когда он должен быть Сэмом Винчестером, соседом падшего ангела, врагом в прошлом и другом в настоящем. Он прекрасно балансирует между этими двумя качествами, и Люцифер всегда его хвалит. Однажды, в безмятежной тишине после приятной беседы, Люцифер ласкает его лицо и медленно говорит: — Ты сильный и адаптируемый, Сэмми. Я чертовски тебя уважаю. Я не собираюсь тебя ломать. Я буду подталкивать, да, потому что это то, кто я есть, и то, кто ты есть. Но я не собираюсь ломать тебя. Я обещаю. И его тон был таким нежным, таким искренним, что это тронуло Сэма до глубины души и переполнило чашу. После ухода Люцифера он открыто плачет в подушку. И много улыбается в последующие дни. Слова согревают его, и он носит их в сердце. Это самое доброе, что Люцифер когда-либо делал для него. Добрее, чем компания, которую он предлагает почти безоговорочно, добрее, чем отказ от поисков Михаила, добрее даже, чем защита от темноты. В последнее время Сэм часто думает о Лилит. Первая человеческая душа, получившая особое внимание Люцифера, согнутая и скрученная во что-то иное, разрушенная и восстановленная по его образу и подобию. А ведь Люцифер тогда еще не пал и не был изгнан, не подвергся остракизму. Просто разочарованный почти-бог со слишком большой силой в руках, назло разбивающий игрушки своего отца. И все же она любила его, поклонялась земле, по которой он ходил, с радостью за него погибла. Он задается вопросом, могла ли она видеть это, могла ли она точно определить ту секунду, когда он начал заползать ей под кожу. Он задается вопросом, испытывает ли Люцифер к ней хоть малейшую нежность, или его презрение к своим детям-демонам распространяется и на нее. И это пугает, это сама по себе ужасная история, когда он думает, что такое могло с кем-то случиться. Что, если он не будет осторожным, бдительным, сверхсознательным, то это может случиться и с ним. Раньше это было непостижимо; сейчас это просто душераздирающе.

* * *

Это обычный неопознанный день в Аду. Сэм один в своей комнате делает вампирские колья из сломанных стульев. На самом деле это не оружие, ему просто нужно чем-то занять руки, поэтому Люцифер разрешил ему поиграть. Это одна из нескольких мелочей, которые улучшаются со временем. Еще одно небольшое улучшение — блокнот с рисунком виселицы на первой странице. Люцифер дал его недавно вместе с карандашом. Так что теперь он может писать, вести дневник, рисовать, делить в столбик, делать бумажные самолетики. Он в раю. Прошло совсем немного времени с тех пор, как они виделись в последний раз, и он уже скучает. В этом он уже не против открыто признаться самому себе. Да, раньше у него были трудности с терминологией. Но чем жажда чьего-то общества отличается от тоски по нему? Это всего лишь семантика, и Сэму надоело бесполезно лгать себе или тому, кто видит его насквозь. Он собирается подождать еще немного, прежде чем постучать в дверь. Он хочет свести свою потребность к минимуму; плюс, у него все еще сломана лодыжка, которую Люцифер намеренно забыл залечить после последнего сеанса. Так что, возможно, стоит подождать еще пару (по неопределенным оценкам) дней. Кол почти готов. Он подумывает о том, чтобы пойти на балкон и вонзить его в бесконечную белизну. Он знает, что из этого ничего не выйдет, но любопытно попробовать. Он пытается подняться, помня о лодыжке, и тут все погружается в темноту. Не просто отсутствие света. Отсутствие всего. Знакомая тяжесть внезапно сдавливает его. Он не дышит. Он не видит. Он не слышит. Он не двигается. Его обжигает холод. Темнота… Сэм обезумел от паники. Она животная, безжалостная; она лишает его разума. Клаустрофобия поднимает свою уродливую голову и доминирует над всеми умственными способностями, и что-то внутри него пинается и бьется в истерике, и… А потом опять светло. Он вернулся в комнату. В то же место, где только что был. На этот раз он поднимается быстро и с ужасом, который отменяет боль в лодыжке. Он бросается к двери, но не успевает дойти до нее, как она открывается. Люцифер вваливается почти бегом. Он выглядит встревоженным. Сэм никогда раньше не видел его таким. И Сэм кричит: — Люцифер, нет, пожалуйста. У нас была сделка. У нас была сделка. Я делал вс… — Замолкни, блядь, Сэм! Это не я. Слу… Снова темнота. Тяжелая. Холодная. Обжигающая. Парализующая. Мгновение, и снова свет. Сэм оглядывается вокруг, как сумасшедший. Его сильно трясет. Люцифер пытается что-то сказать, но Сэм не может разобрать слов. Он до смерти напуган, и речь для него ничего не значит. Люцифер мчится к нему, и Сэм пытается встретить его на полпути, но подводит лодыжка. Он падает на колени. Страдание на его лице достигает апогея. — Сэм… Слушай. Соберись… Он пытается. Люцифер стоит на коленях прямо перед ним, и Сэм хватается за него, сжимая кулаками ткань рубашки, и тянет, и держится за него, как утопающий. — Что происходит? Скажи мне, что происходит? Прошу, не… не делай этого. — Я ничего не делаю. Что-то тянет твое тело. Не я. Слушай, блядь. Ты слушаешь? Руки Люцифера тоже на нем, вцепились в рубашку. А затем опять темнота. У Сэма будет сердечный приступ. Его сердце выпрыгивает из груди. Снова свет. — Люцифер! — Сэм. Соберись. Я привязан к тебе. Ты слушаешь? Мне нужно, чтобы ты сосредоточился на мне. Если ты отвлечешься, я не смогу тебя поймать. Ты понимаешь? — Я пытаюсь! Боже, я пытаюсь. — Сосредоточься. На. Мне. Смотри на меня. Не смей моргать! — Что происходит? — Что-то тянет твое тело прочь. Не моргай, мать твою! — Не отпускай меня туда. Пожалуйста, не отпускай меня ту… Опять темнота. Доля секунды. Затем свет. У Сэма будет эпилептический припадок. Его мозг отключается. Он обхватывает Люцифера за торс обеими руками и рыдает у него на груди. Что-то тянет его. Он почти чувствует это своим телом, своим настоящим телом, своим телом в темноте. Оно мощное. Он сопротивляется. Всеми силами сопротивляется. Люцифер шепчет ему в волосы, настойчиво, повелительно: — Я держу тебя, Сэмми, я держу тебя. Просто сосредоточься на мне. Просто оставайся со мной. Я держу тебя. Ногти впиваются в спину Люцифера. Он прижимается к нему так крепко, будто хочет задушить его, хочет задушить себя, само-убить их обоих и предать забвению. Паника охватывает его, но он не отпускает. А потом все проходит. Тяга пропадает. Краткое фантомное ощущение своего тела в темноте исчезает. Свет успокаивается. Сэм не отпускает. — Я держу тебя, — повторяет Люцифер. На этот раз это не увещевание. Это факт. Сэм видит разницу, но не отпускает. На его голову опускаются руки, обхватывают ее и приподнимают. Сэм поднимает глаза и смотрит на него. Люцифер успокаивается. Он выглядит радостным. Он выглядит гордым. Сердце Сэма трепещет. — Люцифер… Ч-что это было? На его лоб ложится поцелуй. Почти ласковый. — Я расскажу тебе позже, Сэмми. А пока успокойся. Мы в порядке. Я держу тебя.

* * *

Прошли месяцы, годы, десятилетия, точно сказать невозможно. Они стоят на балконе, прислонившись к перилам, между их плечами едва ли дюйм. Горизонт перед ними простирается до бесконечности. Зеленая долина. Теплое солнце, которое никогда не заходит. Птицы летают по кругу. Еще одна заставка, но эта красивая, и они чувствуют дуновение ветерка. — Люцифер. — Хм? — Помнишь тот, эм, день, когда что-то потянуло мое тело и чуть не разлучило нас? — А что? — Как думаешь, э-э, потому что мне было интересно. Как ты думаешь, это был кто-то снаружи? С той стороны? — Это был твой друг-ангел, Кастиэль. Сэм поворачивается к нему. Это смешно, и он хихикает: — Кас мертв. Ты убил его. — Моя догадка не хуже твоей, приятель. Сэм просто смотрит на него несколько секунд. Люцифер по-прежнему безучастно разглядывает горизонт. Смех стихает, когда внутри щелкает. Мышца под его скулой дергается. — Подожди, так… Ты говоришь, что Кас был здесь? И делал что? Пытался вытащить меня из клетки? — Он действительно вытащил тебя из клетки. Как минимум, тело. — Но не мою душу… — Нет, Сэмми, твоя душа цеплялась за Ад и не отпускала. Сэм усмехается. Это должно быть горько. Но на самом деле это не так. Он качает головой. Невероятно. Это уморительно. Он не может перестать смеяться. — Нет-нет, Люцифер, скажи мне вот что. Ты, э… Ты всегда знал? Ты знал, что происходит? — Да. — Ты знал, что кто-то придет? — В какой-то момент — да. Твое физическое тело обладает гравитационной силой. Легко найти. Он не может перестать смеяться. — Но не мою душу… — Не твою душу. — Ты когда-нибудь хотел и правда найти Михаила? — Я нашел Михаила в первый же день. Мы сохраняем дистанцию. — Но это что-то, что нужно держать над моей головой, что-то, что приведет меня туда, куда ты хочешь. Ясно. Губы Люцифера кривятся в подобии улыбки. Она не победная, не злорадная, это не похоже на то, будто он только что провернул самую длинную, по библейским меркам, аферу с момента зарождения человечества с выдающимся сокрушительным успехом. Он выглядит немного позабавленным. И темные глаза, мерцающие оттенком красного и опасностью, сканируют человека, стоящего рядом с ним, раскрывающегося перед ним, расколотого. Он не отвечает на последний вопрос. Ему это не нужно. И Сэм никогда не спрашивает почему. Ему это тоже не нужно. Кажется, он не может перестать смеяться. — Теперь ты собираешься сломать все свои стулья, Сэмми? Люцифер починил стулья недавно. Или, возможно, он создал новые, в зависимости от того, что быстрее, когда ты можешь придумывать вещи. Да и сами они стали намного лучше. Сэм недавно перекрасил комнату и собирался добраться до стульев. У него не хватило бы духу сломать их. Они заслуживают лучшего. Он прислоняется спиной к перилам. И дышит. Сквозь тесноту в груди, но дышит. Сквозь сжатые губы и желчь в горле, но дышит. И погода сегодня прекрасная. В последнее время в Аду каждый день прекрасная погода. И Люцифер на самом деле спрашивает его: «Ты хочешь снова вернуться к началу, партнер?» И нет, он не хочет. Однажды, через столетие или тысячелетие, Сэм вырвет сердце дьявола собственными руками. Когда он меньше всего этого ожидает, когда он в дюйме от победы, когда это будет больнее всего. Но не сегодня. Сегодня он будет просто наслаждаться ветерком. — Нет, Люцифер. Мы в порядке. Я держу тебя.