Дьявол, которого ты знаешь

Следующий раз наступил не так быстро, как думал Сэм. Он только что дал дьяволу зеленый свет на то, чтобы тот делал с ним все, что захочет, и видел его таким заинтересованным и жаждущим, что вполне ожидал, что тот с минуты на минуту ворвется в комнату с клещами и лезвиями. Этого не произошло. И первоначальная волна облегчения от того, что удалось избежать гораздо худшей участи, начинает медленно спадать, а на смену ей приходит страх. И Сэм часто смотрит на дверь, сначала в тревожном предвкушении, а потом просто с нетерпением ожидая, когда же Рубикон будет перейден и все закончится. Время от времени он пытается собрать все воедино, заполнить пробелы, оставшиеся в его памяти. Например, как именно умерли Эллен и ее дочь? Он уверен, что они погибли, и в этой уверенности есть особая печаль. Но он не может вспомнить, где и когда видел их в последний раз. Или когда он впервые встретил Джессику. Он помнит их первый поцелуй, но не то, как они познакомились. А мама была блондинкой или брюнеткой? И почему он ясно видит лицо своего брата, но не имеет ни малейшего понятия о том, как тот его называл, за исключением случайного «придурок»? Соль и железо для призраков, и сжечь их кости или предмет, к которому они привязаны. Святая вода и экзорцизм, или, если это срочно, демонический клинок, для черноглазых ублюдков. Кровь мертвеца и обезглавливание — для вампиров. Но как убить оборотня? И что за хрень такая рейф? В конце концов, Сэм не заставляет себя долго ждать. Нет ничего более унизительного, чем постучать в дверь и попросить будущего мучителя прийти и выполнить свою работу. Но Сэм все равно это делает. И когда приходит Люцифер, при нем нет никаких средневековых орудий устрашения и пыток, только обычный блокнот и карандаш.

* * *

— Мы играем в виселицу, Сэмми. Люцифер говорит ему, забираясь на кровать, чтобы сесть, скрестив ноги, посередине, с блокнотом на коленях и в своей обычной добрососедской манере. А Сэм стоял как можно дальше, потому что он был полон адреналина, его нервы были на пределе, и он просто не знал, чего ждать. И уж точно он не ждал этого. Он подходит ближе к кровати, склоняя голову в замешательстве: — Мы, э-э, играем в виселицу? Люцифер утвердительно мычит, уже орудуя карандашом на чистой новой странице. Ему требуется пять секунд, а затем он переворачивает блокнот лицевой стороной, чтобы Сэм мог видеть. Там нарисована виселица, а внизу — четыре черточки. — Люцифер, ты, блядь, серьезно? — Смертельно. Четыре буквы, имя твоего брата. Гласные — запрещены на первых трех ходах. Скажи мне, когда будешь готов. Сэм с опаской хмурит брови. Но Люцифер не любит ждать, поэтому он облизывает нижнюю губу и осторожно бормочет: — Ладно, эм, J. — Тц. Люцифер нацарапывает букву и перечеркивает ее, затем рисует голову, и это так неожиданно, так резко, но шея Сэма сворачивается в сторону, и он слышит звук перелома шейного позвонка, о нет; тот активно дробят и превращают в пыль, еще до того, как боль становится ощутимой. Он падает на колени на пол, ошеломленный, и воет. Боль пронзает все конечности. Его всюду покалывает. Руки судорожно тянутся вверх, пытаясь удержать голову на месте. Потому что она слишком сильно трясется, и он не может держать ее неподвижно, а малейшее движение — абсолютная агония. На долгую минуту Сэм полностью поглощен неистовой пульсацией, распространяющейся по всему телу. Игра забыта, конечная цель игры забыта, договоренность забыта. Он просто рыдает и мучается от гипервентиляции, а Люцифер молчит. А потом все возвращается к нему, и рассеянные растерянные глаза устремляются на мужчину на кровати, спокойно наблюдающего за ним. Ты просил об этом. Не смей жаловаться. Тревога пульсирует в его сердце. И Сэм знает, что в следующей букве он ошибется, потому что не может мыслить ясно. И зная, что будет дальше, он дрожит. Он запинается: — Пожалуйста, просто д-дай мне, агх, минутку. — У тебя уже было две. Сейчас, Сэмми. Сэм закрывает глаза, впивается зубами в губы. Его челюсти крепко сжаты, и он с трудом шепчет, напрягаясь: — M… — Прости, приятель. Люцифер нацарапал букву, не выглядя ни капли сожалеющим, и перечеркнул ее, затем нарисовал туловище. И на этот раз это не внезапно. Потому что это не ракетостроение, и Сэм заранее напряг все мышцы, представляя, как его позвоночник раскалывается надвое. Но знать — далеко не значит испытать. Спина неестественно выгибается назад. Он слышит, как что-то трещит посередине. Боль безумная, всепоглощающая. Она почти ослепляет его. Он кричит, пока не задыхается, а потом кричит еще. Это пронзительно и беспорядочно, это чертовски ужасно, и вместе с этим приходит необходимость, бездумная и отчаянная. Останови это. Останови это. Останови это. — Люцифер, хватит! Хватит, пожалуйста, прекрати это, блядь, хватит! Прошу, боже, я хочу вырубиться! И зрение Сэма затуманивается от слез, и он видит, как расплывчатый силуэт поднимается с кровати и ступает на пол, приближаясь к нему. Так близко, что он чувствует холод, исходящий от его кожи. Он хочет схватиться за него и умолять. Но он дрожит с головы до ног, а маленькая комната кружится. Люцифер опускается рядом на колени, балансируя блокнотом и карандашом между указательным и средним пальцами, а Сэм лежит на боку на полу, выгнув спину под углом, который не должен быть возможен для человека. Люцифер проводит рукой по его вспотевшим прядям волос, а тон успокаивающий и тихий: — Скажи мне, почему я это делаю. — Потому… потому что я попросил… тебя. Пожалуйста. — И ты помнишь, почему ты просил? — Д-да. — Ты хочешь, чтобы я прекратил? — Нет. И Сэм таращит глаза, и в ушах у него звенит, и он пытается, святые угодники, пытается удержать знание, что так будет лучше; это худшее, что могло случиться в данный момент, да, но так лучше. — Хороший мальчик. Теперь назови мне другую согласную. — Э-э… Я ошибусь. Блядь, пожалуйста, нет, дай мне угадать гласную! Я ошибусь, я просто не могу. — Сэмми, у меня кончается терпение. — R… Нет, нет, L. Сэм только видит, как он качает головой, снова хватаясь за карандаш, и не просчитывает реакцию. Это просто базовый животный инстинкт. Его рука пытается ухватиться за все, до чего может дотянуться, а это рубашка Люцифера, и он кричит: «Нет, подожди!», и ему не хватает сил, даже близко не хватает, потому что та же рука резко отдергивается назад, когда к рисунку фигурки добавляется следующий элемент, и ломается в локте, сгибаясь назад, пока кость не выпирает. Это жуткая кровавая штука, и Сэм изверг бы содержимое своего желудка, если бы там что-то было. На самом деле он должен быть мертв. Или, по крайней мере, парализован. Он должен потерять сознание или оцепенеть. Его мозг должен блокировать болевые сигналы, потому что они переполняют его систему, и он представляет собой массу оголенных нервов, давящуюся собственным языком. Но это маленькие милости, которых нет в меню. И Сэм разражается бессвязными мольбами, его голосовые связки едва поспевают за ним, и он больше не хочет находиться в своем теле. Люцифер ждет, пока крики немного утихнут, а затем кладет голову Сэма себе на колени. Это действие не должно быть таким мягким или безболезненным, но это так. Сэм слишком измучен и потрясен, чтобы думать об этом. — Ты все еще хочешь получить имя своего брата? — Я не хочу, Люцифер, не хочу. Я хочу прекратить игру. Можем мы, пожалуйста, перестать играть? — Скажи мне, насколько тебе все равно. — В моем теле нет, ах, нет ни одной кости, которой… которой было бы похуй. Я просто хочу, чтобы боль прекратилась. — Ауч. Резко и поэтично. Теперь ты можешь угадывать гласные. Сэм не спорит: — A. — Третья буква. Вот так, Сэмми. Прогресс. Сэм просто хочет, чтобы это закончилось. Все эмоциональные вложения в результат вытекли из него, и осталось только испытание. Страдания и угроза новых страданий. Это самая сложная головоломка, которую ему когда-либо приходилось решать. И он думает об этом как о единственно важном. У него есть вся мотивация в мире. Имя мальчика из четырех букв с A на третьей позиции. J, M и L вычеркнуты. Скорее всего, есть еще одна гласная, поскольку Люцифер так долго удерживал их за бортом. Итак, I или E. Менее вероятно O или Y. Он выбирает E, потому что это самая распространенная буква, а его семья — какой бы она ни была — должна вписываться хотя бы в одну чертову статистику. Люцифер ободряюще кивает ему: — Ага, вторая буква. Почти готово. Имя мальчика из четырех букв, где Е на втором месте, а А на третьем. Судя по звучанию, последняя буква — N, если только у его брата не странное, мать его, имя, и ему крышка. Но если нет, то либо Шон, либо Дин, и Сэм идет в алфавитном порядке. — Могу я теперь угадать полное имя? — На здоровье. — Дин? — Аллилуйя. Сэм выдыхает воздух, который держал в себе. Он испытывает такое облегчение, что разражается слезами. Он — податливая груда плоти и поврежденных костей, распластанная на ногах дьявола, и он просто хочет лежать прямо здесь и исцелиться до функциональной анатомии, пока суставы не встанут на свои места, а его мироздание не перестанет пульсировать. Никакие другие мысли не приходят ему в голову. Все остальное не имеет значения Люцифер сердечно ерошит его волосы, снисходительно и весело, и жест настолько покровительственный, насколько вообще возможно, но Сэма это не волнует: — Поднимите руку, если вы лично были травмированы игрой в угадайку для пятого класса с бумагой и карандашом?

* * *

Люцифер никогда не приходит без приглашения. Сэм учится перестать ожидать обратного, считать это добротой и ценить ее. Как ни странно, примирение с данной реальностью позволяет Сэму отказаться от притворства и просто напрямую попросить его присутствия (или внимания), когда он в этом нуждается, что бы ни случилось. Он больше не ждет, пока свирепые муки одиночества одолеют его. Дверь и компания всегда находятся на расстоянии нескольких футов и стука. Он всегда дает себе время сначала отдохнуть, по крайней мере, эмоционально и ментально, поскольку Люцифер обязательно исцеляет физические повреждения перед уходом. Он не спеша обдумывает свое положение, прокручивает недавние разговоры, анализирует каждое развитие событий. Пытки чаще всего ужасны. И Сэм неизменно боится их, потому что они выходят за рамки телесного шока и стратегически пронзают раскаленными иглами его мозг, его страхи, его сомнения, его фобии и все, что когда-либо имело для него значение. Но он сожалеет о сделке только тогда, когда до хрипоты кричит о пощаде. Когда нет, он видит: вся рутина заземляет его. После очередного сеанса пыток и последующего исцеления он в десять раз более сосредоточен, ясен, красноречив, и они всегда потом просто сидят и разговаривают. И Сэм полностью осознает, насколько это безумно. Что резкие колебания его психики, американские горки крайностей, которые он испытывает, когда Люцифер в комнате и когда его нет, возможно, подорвали его давным-давно. Вероятно, его рассудок был похерен до чертиков: он цепляется за мучителя, привыкает, приспосабливается, как бы это ни назвал сторонний наблюдатель. Но многое теперь имеет смысл, и, во всяком случае, он не хочет умирать каждую секунду каждого дня. По крайней мере, он избавился от чувства вины и гордости, он сырой и настоящий, общение протекает хорошо и гладко, а разговоры с дьяволом — лучшие из всех, что у него когда-либо были. — Нет, Сэмми, дело не в этом. Я не хочу от него ни прощения, ни искупления. Уже много веков не хочу. Я любил его так, как любишь хозяина, и мне противно думать об этом сейчас. Меня тошнит от того, что остальные не видят сквозь фарс, которым является ваше существование. Потому что он и я? Мы одинаковые. Просто он сильнее, а его пиарщики на несколько сезонов впереди. — Чего я не понимаю, Люцифер, так это того, почему ты так упорно приравниваешь себя к богу, которого считаешь злом, а потом утверждаешь, что ты сам — не такой. — Я не приравниваю себя к нему. Я приравниваю его к себе. Отец — зло, я — зло, конечно. Зло — это произвол. Вы прикрепляете это понятие к преступнику или бездумно сводите его на нет, основываясь только на репутации и статусе. Он убивает миллионы в потопе за недостаточное поклонение, и это божественное правосудие. Государственный лидер сокрушает врага в войне за земли, и это патриотизм. Ты, ничтожество, свернул шею ягненку и съел его, и это семейный ужин. Для утонувших миллионов, для разбитой армии, для ягненка — это воплощенное зло. — Ты говоришь, что высшая сила в основе своей зла и корыстна. И, может, ты прав, но что дальше? К чему мы придем дальше? Мир без определенных стандартов морали, кодекса, которого мы стараемся придерживаться, чтобы сосуществовать, не проживет и дня. — И не должен. Я хочу сказать, Сэмми, что мораль не имеет значения. У него ее нет. Власть каждый день переопределяет этику, а ты и глазом не моргнешь. Он устанавливает стандарт для нас и ставит себя выше него. Он приписал добро по умолчанию самому своему существу, и его действия оцениваются соответствующим образом по ассоциации. Для тебя это коррумпированная система, которая должна заставлять твою кровь кипеть. Для меня? Это шутка, закончившаяся несколько тысячелетий назад. — И что ты предлагаешь? Стереть все с лица земли и начать заново? Свергнуть короля и занять трон? Разве ты станешь лучшим богом? — Я бы не стал. Нет лучшего, к чему можно было бы стремиться. Система несовершенна по своей сути. Я уже это проходил. Чего я не делал, так это не притворялся, что это «хорошо», что это «справедливо». И, Сэм, ты не понимаешь. Будущее людей? Мне плевать. Отцу, скорее всего, тоже, не более чем развлечение. Но ему нравится верить в собственную чушь, и он выбирает вас, этот тривиальный легкомысленный проект, а не меня? — Люцифер, ты хотел, чтобы Бог уничтожил человечество и нашел себе другое хобби, потому что ты ревнуешь, так что ли? — Я хотел, чтобы мой отец отдал одичавшую кошку, от которой у меня аллергия. Это звучит более правдоподобно? Сэм наконец-то начинает хихикать, искренне и беззаботно: — Вообще-то, да. И не то чтобы сравнение и противопоставление было бы разумным, но Сэм слишком хорошо помнит болезненную потребность в том, чтобы его собственный отец признал его, поставил его на первое место, отказался от своей одержимости местью, может быть, только в это Рождество, чтобы остаться дома со своими мальчиками и хоть раз, без пустых слов, доказать, что они имеют значение. И Сэм помнит отчуждение, неприятие и дистанцирование каждый раз, когда он совершал ошибку. О, и как он мог забыть? Его отец на смертном одре, говорящий Дину убить своего младшего брата, если до этого дойдет, если тот перейдет на темную сторону, потому что он был предназначен и обречен перейти на темную сторону, не так ли? В общем, возможно, Сэма любили и, возможно, он действительно имел значение, но у папы были свои демоны, и он выбрал их превыше всего, и Сэм не смог бы составить конкуренцию, даже если бы попытался. Странно, какую любовь он питает к своему отцу, врожденную и почти лишенную причины. Она течет в его жилах вместе с оттенком обиды и ведерным запасом сопутствующей вины. Люцифер прерывает его размышления: — Кажется, я раньше не слышал, чтобы ты хихикал. — Да, извини, твоя история происхождения злодея задела за живое. Люцифер почти мягко улыбается, то ли из-за выбора слов, то ли потому, что он понял, Сэм не уверен, а затем они молчат несколько секунд. И аура тишины и спокойствия окутывает их обоих. Иногда, особенно в последнее время, Сэм смотрит на дьявола и задается вопросом, а давали ли ему когда-нибудь шанс стать кем-то, кроме монстра. Это не сочувствие, не совсем, и это не поиск оправданий. Просто объективное понимание причины и следствия. — Сэмми. — Да? Ты собираешься уходить? — Нет, думаю, теперь я собираюсь тебя трахнуть.